Часть II: Рутина.
18 июня 2026 г., 08:33
Будильник Розали зазвонил в шесть сорок пять.
Она лежала, глядя в потолок, и считала секунды. Тридцать секунд. Сорок пять. Минута. Будильник продолжал верещать — старая мелодия, которую она поставила ещё в Джерси-Сити и забыла сменить. Там эта мелодия означала «пора вставать, впереди ещё один день в школе, где всё знакомо и предсказуемо». Здесь она означала «пора вставать, впереди неизвестность».
В дверь постучали.
— Роззи? — голос Вай. — Ты проснулась?
— Да, — буркнула Розали, не двигаясь.
— Завтрак через пятнадцать минут. Мама сделала омлет.
— Ладно.
Шаги удалились. Розали села на кровати и оглядела комнату. За выходные она частично разобрала коробки: книги стояли на полке, одежда висела в шкафу, рамка с фотографией — та самая, с пирса, — теперь стояла на прикроватной тумбочке в новой, небьющейся рамке, купленной Вай в хозяйственном. Стены всё ещё были старыми, с цветочными обоями, которые Розали ненавидела, но обещание перекрасить их в тёмно-синий висело в воздухе как что-то, чего она пока не заслужила.
Она надела джинсы, футболку с логотипом группы, которую Вай называла «музыкой для пыток», и ту самую чёрную толстовку. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная кожа, серые глаза, волосы, которые она так и не научилась укладывать. «Ты Кирамман», — сказала она своему отражению. Прозвучало неубедительно.
В кухне пахло яйцами и подгоревшим маслом. Кейтлин стояла у плиты, переворачивая омлет, и её движения были не такими уверенными, как обычно, — она всё ещё привыкала к новой плите, которая грела неравномерно. Вай сидела за столом с кружкой кофе и просматривала бумаги из мастерской — счета от Тони, список инструментов, которые нужно докупить.
— Доброе утро, — сказала Кейтлин, оборачиваясь. — Как спала?
— Нормально. — Розали села за стол и подтянула к себе тарелку.
— Волнуешься?
— Нет.
Вай и Кейтлин переглянулись поверх её головы. Этот обмен взглядами длился долю секунды, но Розали его заметила. Она всегда замечала.
— Я не волнуюсь, — повторила она. — Это просто школа. Я ходила в школу сотни раз.
— Это другая школа, — мягко заметила Кейтлин. — Другие люди, другие правила. Это нормально — немного нервничать.
Розали откусила омлет и прожевала, не чувствуя вкуса.
— Ты нервничала перед первым днём в академии? — спросила она.
Кейтлин замерла на мгновение. Потом села напротив и обхватила кружку с чаем обеими ладонями.
— Ужасно, — призналась она. — Меня тошнило всё утро. Я дважды переодевалась. Боялась, что не справлюсь, что все увидят, что я не на своём месте, что я — просто девочка из богатой семьи, которая купила себе значок.
— Но ты справилась.
— Да. Но не сразу. Первые недели были адом. А потом я нашла... — она посмотрела на Вай, — одного невыносимого человека, который перевернул всё с ног на голову.
— Это она про меня, — пояснила Вай. — Я была тем самым невыносимым человеком.
— Ты и сейчас невыносима.
— Но ты меня любишь.
— Люблю, — Кейтлин улыбнулась и потянулась через стол, чтобы сжать пальцы Вай. Жест был мимолётным, но Розали его заметила. Они всегда так делали — касались друг друга мимоходом, как будто проверяли, на месте ли вторая половинка.
— В любом случае, — Кейтлин снова повернулась к дочери, — школа — это не навсегда. Это всего лишь место, где ты проводишь несколько часов в день. А дом — здесь. Мы — здесь.
— Я знаю, — сказала Розали.
И, к своему удивлению, поняла, что говорит правду.
Гринбрукская средняя школа оказалась именно такой, какой Розали её представляла, и одновременно — совсем другой.
Снаружи это было приземистое здание из красного кирпича с белыми рамами и американским флагом на флагштоке. Вдоль дорожки росли подстриженные кусты, на парковке блестели чистые машины — в основном пикапы и минивэны, — а над входом висела растяжка: «Добро пожаловать в новый учебный год!».
Внутри пахло воском для полов, хлоркой и ещё чем-то — наверное, старыми книгами. Коридоры были широкими, с рядами металлических шкафчиков, выкрашенных в школьные цвета — зелёный и золотой, цвета «Гринбрук Тайгерс». На стенах висели плакаты: «Запишись в футбольную команду!», «Школьный оркестр набирает музыкантов!», «Клуб дебатов — присоединяйся!».
Розали шла по коридору, сжимая в руке расписание, и чувствовала, как на неё смотрят. Это был особый взгляд, который она знала слишком хорошо: взгляд, оценивающий новичка. Кто ты? Откуда? Друг или враг? Она прошла мимо группы девчонок, которые замолчали при её появлении, мимо парней в спортивных куртках, которые проводили её глазами без всякого выражения, мимо учительницы с чашкой кофе, которая рассеянно улыбнулась.
Первый урок — история.
Класс был небольшим, парт двадцать, не больше. Розали села за последнюю парту у окна — стратегическая позиция, позволяющая видеть всех и не подставлять спину. Достала тетрадь, ручку, сделала вид, что поглощена записями.
— Новенькая?
Она подняла глаза. Рядом стояла девушка примерно её возраста — та самая темноволосая, коротко стриженая, в очках, которую Розали видела на автобусной остановке в первый день. Она была в футболке с логотипом группы, которую Розали не узнала, что само по себе было редкостью — Розали знала все группы.
— Да, — ответила она.
— Я Лина. — Девушка села за соседнюю парту, даже не спросив разрешения. — Ты из Джерси-Сити, да? Мне Маргарет Хендерсон рассказала. Она моя тётя.
— Маргарет — твоя тётя? — Розали чуть не поперхнулась. — Та самая, с гномами?
— Те самые гномы, — Лина закатила глаза. — Она заставляет меня красить их каждое лето. Говорит, это «развивает художественный вкус». У меня нет художественного вкуса, у меня аллергия на краску.
Розали неожиданно для себя фыркнула.
— Она принесла нам пирог. И суп. И мёд.
— Ага, это тётя Маргарет. Она считает, что еда решает все проблемы. В чём-то она права. — Лина поправила очки и оглядела Розали с откровенным любопытством. — Ты слушаешь «The Wraiths»? — она кивнула на футболку Розали.
— Да. А ты?
— Их новый альбом — отстой. Старые лучше.
— Новый альбом — эксперимент, — возразила Розали. — Неудачный, но смелый. Я уважаю их за попытку.
— Попытка не засчитывается, если результат — дерьмо.
— Ты просто не поняла концепцию.
Лина улыбнулась — широко, открыто, без тени враждебности.
— Ладно, Кирамман, — сказала она, бросив взгляд на тетрадь Розали. — Кажется, у нас будет интересный семестр.
Учитель вошёл, и разговор прервался. Но Розали поймала себя на том, что уголки её губ всё ещё подняты вверх.
Остаток дня прошёл спокойно. Алгебра, английский, биология — Розали двигалась по расписанию, как по лабиринту, запоминая повороты, учителей, лица. Никто её не трогал. Никто не шептался за спиной. Это было странно — она ожидала худшего.
На обеде она села одна за столик в углу, открыла контейнер с сэндвичем, который положила Кейтлин, и попыталась слиться со стеной. Через пять минут рядом приземлилась Лина с подносом.
— Ты ешь в одиночестве? — спросила она. — Это печально.
— Я не печальная. Я независимая.
— Это одно и то же. Подвинься.
Розали подвинулась. Лина села напротив, разложила свой обед — школьную пиццу, которая выглядела так, будто её использовали как материал для биологического эксперимента, — и без паузы продолжила:
— Расскажи мне про Джерси-Сити. Там правда есть круглосуточные закусочные?
— Да. И они работают круглосуточно. В три часа ночи можно купить рамен.
— В Гринбруке после десяти — только совы и коровы. Я тут родилась, поэтому у меня иммунитет. Но тебе, наверное, тяжело.
— Есть немного, — призналась Розали.
— Ничего, привыкнешь. А если не привыкнешь, то хотя бы пострадаешь красиво. У тебя лицо подходящее.
— Что это значит?
— Ну, у тебя такие скулы, — Лина махнула рукой, изображая нечто воздушное, — и глаза трагические. Как у поэтессы, которая потеряла рукопись в море. Ты могла бы писать стихи о страданиях, и все бы верили.
— Я не пишу стихи.
— Жаль. У нас в школьном журнале не хватает поэтов.
Розали не нашлась с ответом, поэтому откусила сэндвич. Лина оказалась говорливой, но не навязчивой — она заполняла паузы, не требуя ответа, и шутила так, будто они были знакомы сто лет. Это было странно. И приятно.
К концу обеда Розали поймала себя на том, что смеётся над историей про то, как Лина пыталась сбежать с урока физкультуры и застряла в окне раздевалки.
— Ты серьёзно застряла?
— Намертво. Вызвали пожарных. Мой папа — начальник пожарной станции, так что он лично приехал и лично ржал, пока меня вытаскивали.
— Ужас.
— Ужас, — согласилась Лина. — Но зато теперь у меня есть история для новых знакомых.
Вечером Розали вернулась домой не в четыре, а в четверть пятого, потому что после уроков задержалась в библиотеке — искала книгу, которую упомянула Лина. Дом встретил её запахом томатного соуса и музыкой из старого радио, которое Вай починила и настроила на джазовую станцию.
— Я дома! — крикнула она с порога.
И осознала, что впервые сказала это всерьёз.
Вай выглянула из кухни.
— Ого, ты на пятнадцать минут позже. Мы уже собирали поисковый отряд.
— Очень смешно. Я была в библиотеке.
— В библиотеке? — Кейтлин появилась следом, вытирая руки полотенцем. — Ты? Добровольно?
— Там есть книги. И тихо. И... — Розали замялась. — И я нашла там книгу, которую мне посоветовали.
— Кто посоветовал? — спросила Вай невинным тоном, который был совсем не невинным.
— Одна девчонка. Лина. Она племянница Маргарет.
Кейтлин и Вай снова переглянулись — тот самый взгляд, который Розали уже научилась распознавать.
— Что? — она скрестила руки на груди. — У меня не может быть знакомых?
— Может, — сказала Кейтлин, и её голос был на удивление мягким. — Конечно, может. Мы рады.
— Мы не рады, мы в восторге, — добавила Вай. — Просто пытаемся не спугнуть. Ты как дикий зверь. Одно неверное движение — и ты снова запрёшься в комнате.
— Я не дикий зверь.
— Ну да, ну да.
Розали закатила глаза, но уголки губ дрогнули.
За ужином она рассказывала про школу — скупо, нехотя, но рассказывала. Про учителя истории, который говорил монотонно, как генератор белого шума. Про биологию, где её посадили рядом с парнем, который всё время рисовал в тетради динозавров. Про Лину, которая застряла в окне раздевалки и чей папа — пожарный.
— Пожарный? — переспросила Вай с набитым ртом. — Это полезное знакомство.
— Это не знакомство, это просто девчонка из школы.
— Дружба начинается с «просто», — заметила Кейтлин. — Мы с Вай сначала просто сидели в одной комнате для допросов.
— И я сразу понял, что она — заноза в заднице, — подхватила Вай.
— А я поняла, что она — грубая, неотёсанная и невыносимая.
— Но?
— Но у неё был самый честный взгляд из всех, кого я встречала. — Кейтлин посмотрела на Вай через стол, и в этом взгляде было столько тепла, что Розали на мгновение почувствовала себя лишней.
— Ладно, хватит, — сказала она. — Вы опять начинаете.
— Что начинаем? — невинно спросила Вай.
— Смотреть друг на друга как в сопливом фильме. Мне четырнадцать, у меня хрупкая психика.
— У тебя бронированная психика, — возразила Кейтлин. — Ты наша дочь.
— Именно поэтому.
Они доели ужин. Розали помогла убрать со стола — ещё один неслыханный жест, — и поднялась к себе. В комнате она включила лампу, легла на кровать и уставилась в потолок. Где-то в доме Вай и Кейтлин разговаривали — негромко, неразборчиво, их голоса сливались в привычный фон, как шум дождя за окном.
Телефон пискнул. Сообщение с незнакомого номера.
«Привет. Это Лина. Тётя Маргарет дала мне твой номер. Сказала, что подростки должны общаться. Ты не против?».
Розали уставилась на экран. Потом улыбнулась — впервые за день по-настоящему.
«Не против. Только не звони. Я ненавижу звонки.»
«Договорились. Я тоже».
Она отложила телефон и закрыла глаза. За окном стрекотали сверчки. В доме скрипнула половица — наверное, Вай шла на кухню за добавкой. А может, Кейтлин проверяла замки, старая привычка, от которой она так и не избавилась.
Розали дышала. Медленно. Ровно.
Она всё ещё не любила этот город. Но теперь у неё был номер телефона, который пискнул снова:
«P.S. Как думаешь, "The Wraiths" ещё выпустят что-то приличное?».
Она набрала ответ:
«Надежда умирает последней».
И уснула с телефоном в руке.
∆∆∆
Рассвет над Гринбруком начинался с тумана. Он наползал с востока, с полей Хендерсонов, где коровы ещё спали, прижавшись боками друг к другу. Тягучий, молочный, он перетекал через изгороди, затапливал низины, окутывал стволы старых клёнов на Ист-Мейпл-стрит. В этом тумане даже привычные очертания домов становились призрачными, а почтовые ящики на столбиках напоминали часовых, застывших в карауле. Пахло мокрой травой и близкой осенью, хотя до сентября оставалась ещё неделя. Вай проснулась затемно, как в старые времена — ещё до Джерси-Сити, до Розали, до всего. В те годы она вставала в пять утра, чтобы успеть на смену в мастерскую Вандера, где пахло машинным маслом и крепким кофе. Сегодня было то же самое: пять утра, тишина в доме, и только старый клён за окном спальни скрёб веткой по стеклу, словно напоминал — пора. Кейтлин спала, свернувшись калачиком на своей половине кровати. Вай на мгновение задержалась, разглядывая её: ресницы, отбрасывающие тени на щёки, приоткрытые губы, прядь волос, упавшая на подушку. Одеяло сползло до талии, открывая старую футболку с логотипом полицейской академии. За пятнадцать лет Вай выучила каждую чёрточку этого лица — тонкий шрам над левой бровью (память о неудачном задержании), родинку на ключице (она целовала её каждое утро), сетку тонких морщинок у глаз, которые появлялись, когда Кейтлин смеялась. Она наклонилась и поцеловала жену в плечо — легко, почти невесомо, чтобы не разбудить. Кейтлин вздохнула во сне и повернулась на другой бок. Вай позволила себе ещё секунду просто смотреть, а потом выскользнула из постели. В ванной она плеснула холодной водой в лицо, посмотрела на себя в зеркало. Тридцать семь. Короткие волосы торчали в разные стороны, на висках — первые серебряные нити, на левой скуле — старый шрам, память о Зауне, который никуда не делся, даже спустя годы. Вай провела по нему пальцем, усмехнулась своему отражению и натянула рабочий комбинезон. На кухне было темно и тихо. Она сварила кофе — теперь уже на автомате, разобравшись с капризной кофеваркой, — и налила его в термос, который раскопала в коробке с надписью «ГАРАЖ — ИНСТРУМЕНТЫ». Термос был старый, с наклейкой «ZPR» и выцветшей надписью «Не трогать — смертельно», которую когда-то наклеил Вандер. Вай провела по надписи большим пальцем, улыбнулась и сунула термос в рюкзак. На столе лежала записка. Почерк Кейтлин — ровный, печатный, с лёгким наклоном вправо: «Ушла раньше, чем я проснулась. Невыносимая женщина. Люблю тебя. Кофе в холодильнике? Нет? Значит, ты забрала весь. Невыносимая вдвойне. P.S. Розали в школу к восьми, я отвезу. P.P.S. Вернись до ужина. Попробую приготовить что-то, что не подгорает». Вай прижала записку к губам — старая привычка, оставшаяся с тех времён, когда они обменивались бумажными письмами, а не сообщениями, — и спрятала её в карман комбинезона. Потом вышла через заднюю дверь в серый рассветный туман. Мастерская «У Тони» встретила её запахом, который она не ощущала несколько месяцев. Это был запах машинного масла и металлической стружки, старой резины и сварочного дыма, бензина и растворителя — запах, который для любого другого человека был бы просто «вонью гаража», но для Вай был запахом дома. Настоящего дома, где руки заняты делом, где всё подчиняется логике механики и где любая поломка — это не катастрофа, а задача, у которой есть решение. Она отперла дверь, включила свет, и оранжевые лампы под потолком загудели, разгораясь. Подъёмник Билла стоял в центре цеха, как спящий динозавр. Стеллажи с инструментами блестели — Вай вчера провела три часа, раскладывая всё по местам и оттирая пыль. Компрессор в углу, сварочный аппарат, маслосборник, тележка с ключами — всё ждало. Она включила радио. Та же станция классического рока, что и в прошлый раз. «Fleetwood Mac» — «Dreams». Вай хмыкнула и принялась за работу. Первым клиентом должна была стать Маргарет Хендерсон, которая ещё вчера прислала сообщение Вай: «Старушка „Хонда“ не заводится. Капризничает. Как я по утрам. Ждите к десяти». Но до десяти было ещё несколько часов, и у Вай имелось дело поважнее. Она подошла к углу мастерской, где под брезентом покоился её главный проект. «Шевроле Бель Эйр» 1957 года. Вай стянула брезент — ткань соскользнула тяжёлыми складками, подняв облачко пыли, затанцевавшее в луче утреннего солнца, пробившегося сквозь грязное окно. Машина стояла, как спящая королева. Бирюзовая краска, местами облупившаяся, местами сохранившая свой глубокий, океанский оттенок. Белая крыша, чуть пожелтевшая от времени, но всё ещё крепкая. Хромированные бамперы, потускневшие, но без ржавчины. Передняя фара разбита — Вай помнила это ещё с первого дня, — но всё остальное было целым. — Ну, красавица, — пробормотала Вай, обходя машину по кругу, — давай посмотрим, что у тебя внутри. Она открыла капот. Тот поддался с тяжёлым скрипом, и в нос ударил запах старого металла и сухой смазки. Двигатель был на месте — V8, 283 кубических дюйма, если Вай правильно помнила спецификации. Родной. Не переделанный. Пыльный, но целый. Она провела пальцами по клапанной крышке, стирая пыль, и под ней блеснул металл. — Ты красавица, — сказала она. — Ты просто красавица. Следующие два часа она провела, погрузившись в двигатель с головой. Сняла воздушный фильтр — забит, нужно менять. Проверила свечи — три из восьми в порядке, остальные под замену. Карбюратор, который она нашла вчера, оказался не совсем родным, но подходящим — его нужно было перебрать и настроить. Ремни изношены. Проводка местами потрескалась. Аккумулятор мёртв — это было очевидно с самого начала. Но блок цилиндров был цел. Поршни ходили. Коленвал вращался. Сердце машины билось — пока ещё не в полную силу, но билось. Вай работала молча, только иногда что-то бормоча себе под нос. Она забыла про время. Забыла про кофе, который остыл в термосе. Забыла про Гринбрук, про счета, про школу, про всё. Была только она и машина — старый, забытый всеми «Шевроле Бель Эйр», который ждал, когда его вернут к жизни. Около девяти дверь мастерской открылась, и звякнул колокольчик, который Вай вчера повесила над входом. Она разогнулась, вытирая руки ветошью, и увидела Кейтлин. — Ты принесла завтрак? — спросила Вай вместо приветствия. — И кофе, — Кейтлин подняла бумажный пакет. — Настоящий. Не тот, что ты сварила в пять утра и забыла выпить. Я заходила к Тони. Он передаёт привет и спрашивает, когда ты починишь его «Форд». — Когда починю «Шевроле». Или «Хонду» Маргарет. Или... — Ты никогда не починишь его «Форд», — Кейтлин прошла в мастерскую и поставила пакет на верстак. — Ты найдёшь ещё десять проектов и будешь говорить, что «Форд» — не главное. — «Форд» Тони — развалюха. Ему место на свалке. — Это его первая машина. — Вот именно. Кейтлин покачала головой, но улыбнулась. Она оглядела мастерскую: инструменты, разложенные в идеальном порядке, подъёмник, блестящий от смазки, «Шевроле» с открытым капотом. Потом подошла к Вай и, не заботясь о масляных пятнах на её комбинезоне, обняла за шею. — Ты счастлива, — сказала она. Это был не вопрос. — Я грязная. И уставшая. И у меня болят руки. — Ты счастлива. Я вижу. Вай выдохнула и прижалась лбом к её лбу. — Да, — признала она. — Я счастлива. У меня есть мастерская. У меня есть машина, которую я реанимирую. У меня есть ты. — Она помолчала. — У меня есть Розали, которая вчера не сказала, что ненавидит нас. — Она не говорила этого уже три дня. — Рекорд. Кейтлин поцеловала её — медленно, с чувством, не обращая внимания на запах бензина и смазки. Её пальцы скользнули по шее Вай, запутались в коротких волосах на затылке. Вай ответила сразу, притянув жену за талию ближе, насколько позволял перепачканный комбинезон. — Ты испачкаешь рубашку, — пробормотала Вай между поцелуями. — Это твоя рубашка. Я взяла из твоего шкафа. — Тогда тем более. Она мне нравится. — Мне тоже. Поэтому я её и взяла. Вай засмеялась и поцеловала её снова — в уголок рта, в подбородок, в шею. Кейтлин запрокинула голову, подставляясь под поцелуи, и на мгновение они забыли обо всём — о клиентах, о масле, о радио, которое заиграло «Hotel California». Колокольчик над дверью звякнул. — Ой! — раздался голос Маргарет. — Простите! Я не хотела... То есть, хотела, но не сейчас. У вас там... Я могу подождать снаружи! Вай и Кейтлин отскочили друг от друга, но недостаточно быстро. Маргарет стояла в дверях, держа в одной руке корзинку с яблоками, а другой прикрывая глаза — впрочем, сквозь пальцы она определённо подглядывала. — Доброе утро, Маргарет, — сказала Кейтлин, поправляя рубашку. Её щёки порозовели, но голос остался ровным. — Доброе-доброе! — Маргарет опустила руку и просияла. — Я принесла яблоки. И «Хонду». Она у входа. Не заводится, зараза. Я её и так, и сяк — ни в какую. — Сейчас посмотрю, — Вай откашлялась и вытерла руки о комбинезон. — Кейт, ты останешься? — Мне нужно домой. Розали вернётся из школы через час, я обещала помочь с алгеброй. — Ты ненавидишь алгебру. — Я ненавижу алгебру, — согласилась Кейтлин. — Но Розали ненавидит её ещё больше, а я обещала. — Она взяла свой кофе, поцеловала Вай в щёку — на этот раз быстро, почти формально, но Вай почувствовала в этом жесте нежность, — и вышла, кивнув Маргарет на прощание. Маргарет проводила её взглядом и повернулась к Вай. — Хорошая у вас семья, — сказала она. — Видно, что любовь. Настоящая. Не то что у некоторых — живут вместе, а смотрят в разные стороны. — Спасибо, — Вай не знала, что ещё сказать. Комплименты от Маргарет всегда были прямыми, как удар под дых. — Ну, показывайте, что с моей «Хондой»! «Хонда» оказалась старой «Цивик» 2003 года, с пробегом под двести тысяч миль и таким количеством царапин на кузове, что они складывались в абстрактную картину. Вай открыла капот, проверила аккумулятор, провода, стартер. Маргарет стояла рядом и комментировала всё подряд: — Я её купила у племянника Тони. Знаете, у Тони есть племянник, который продаёт машины? Нет? Ну, теперь знаете. Он сказал, что эта «Хонда» — «надёжная, как швейцарские часы». Швейцарские часы, ха! Она заглохла через неделю! — Дело в топливном насосе, — сказала Вай, выныривая из-под капота. — Он умирает. Нужно заменить. — Это дорого? — Нет. Деталь копеечная. Работа — час. Маргарет просияла. — Вот и славно! А я пока посижу у Тони, выпью кофе. Скажете, когда будет готово! Она ушла, оставив яблоки и облачко духов с запахом лаванды. Вай проводила её взглядом и усмехнулась. Работа с «Хондой» заняла полтора часа — немного дольше, чем она предполагала, потому что попутно обнаружились ещё три мелкие неисправности, которые Вай не могла оставить без внимания. Она заменила топливный насос, подтянула ремень генератора, проверила свечи и залила свежее масло. Когда Маргарет вернулась, «Хонда» уже урчала ровно, как большой довольный кот. — Вот! — Маргарет всплеснула руками. — Совсем другое дело! Вы волшебница, Вай! — Я просто механик. — Хороший механик — это волшебник. Не спорьте. Сколько я вам должна? Вай назвала цену. Маргарет заплатила наличными, добавив сверху пять долларов «на чай», хотя Вай протестовала, что мастерские не принимают чаевых. — Это Гринбрук, — отрезала Маргарет. — У нас свои правила. И зайдите вечером за булочками. Я пеку булочки по вторникам. Корица, глазурь, всё как полагается. Розали понравятся. Девочке нужно больше сладкого — она слишком серьёзная. Она села в «Хонду», помахала рукой и укатила, оставив Вай стоять на пороге мастерской с пятью долларами в одной руке и яблоком в другой. День покатился дальше. Заходили клиенты — местные жители, которые слышали от Тони, что «появился новый механик, и она, кажется, не кусается». Вай меняла масло в пикапе, диагностировала стук в подвеске у седана, подкачала шины минивэну, который принадлежал учительнице из школы. Работа была простой, но приятной — такой, в которой она могла забыться и просто делать то, что умела лучше всего. К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая Мейн-стрит в золотой и розовый, Вай закрыла мастерскую и села на старый диван Билла — тот самый, клетчатый, с продавленными пружинами. В одной руке она держала яблоко, в другой — холодный кофе из термоса. На радио играла «Stairway to Heaven». Она думала о Кейтлин. О том, как та выглядела сегодня утром — в её рубашке, с влажными после душа волосами, с этой её полуулыбкой. О том, как она обняла её здесь, в мастерской, не боясь испачкаться. О том, как она сказала «ты счастлива» — и была права. Вай откусила яблоко. Оно было сладким, с лёгкой кислинкой. Местное, с фермы Хендерсонов. — Чёрт возьми, — сказала она пустой мастерской. — Кажется, я действительно счастлива. Радио доиграло песню, и началась следующая. Вай закрыла глаза, откинулась на спинку дивана и позволила себе пять минут тишины перед тем, как идти домой. В доме на Ист-Мейпл-стрит её ждали. Она знала это. Знала, что Кейтлин, скорее всего, сожгла что-то на ужин и теперь пытается это скрыть. Знала, что Розали сидит в своей комнате с книгой, которую посоветовала Лина. Знала, что Маргарет оставит булочки у порога, потому что «зайти вечером» на языке Маргарет означало «я зайду, даже если вас нет дома». Она встала, потянулась, выключила радио и свет. Бросила последний взгляд на «Шевроле» — он стоял в углу, всё ещё с открытым капотом, но уже не такой заброшенный. Уже почти живой. — Завтра, — пообещала Вай машине. — Завтра я тобой займусь. И пошла домой.∆∆∆
Розали ушла к Лине в шесть. Это было неожиданно — ещё утром она не планировала никуда выходить, но сразу после школы телефон пискнул, и Розали, пробежав глазами сообщение, объявила, что Лина зовёт её делать домашнее задание по биологии. «У неё есть микроскоп», — добавила она таким тоном, будто это всё объясняло. — Микроскоп, — повторила Кейтлин, стоя в дверях кухни. — Настоящий. Ей подарили на день рождения. Мы будем смотреть клетки лука. — Клетки лука, — теперь уже Вай хмыкнула из-за стола, где она разбирала какие-то детали от «Шевроле», разложив их на газете. — В наше время подростки смотрели совсем другое. — Вай, — предостерегающе сказала Кейтлин. — Что? Я имела в виду телевизор. А ты о чём подумала? Розали закатила глаза с видом глубочайшего страдания, на который способны только четырнадцатилетние. — Вы невозможны. Обе. Я ушла. — Вернись к девяти! — крикнула Кейтлин в закрывающуюся дверь. — К десяти! — донёсся ответ с крыльца. — К половине десятого! — Договорились! Дверь хлопнула. В доме стало тихо — той особенной тишиной, которая наступает, когда ребёнок впервые за долгое время уходит из дома добровольно, а не сбегает в гневе. Кейтлин ещё минуту стояла, глядя на закрытую дверь, а потом повернулась к Вай. — Мы одни, — сказала она. Вай отложила гаечный ключ и вытерла руки о штаны. — Одни, — подтвердила она. — В целом доме. Впервые за... сколько? — С переезда — впервые. Они посмотрели друг на друга. За окном догорал закат, и кухня тонула в мягком, золотисто-розовом свете. Пылинки танцевали в косых лучах, проникавших сквозь старое окно, которое Вай всё ещё не помыла, хотя обещала. На плите тихо булькала кастрюля с остатками супа, который Кейтлин сварила днём. Вай поднялась из-за стола, сделала два шага и остановилась прямо перед женой. — Привет, — сказала она. — Привет, — ответила Кейтлин. И Вай поцеловала её. Не так, как утром в мастерской — торопливо, между работой и появлением Маргарет. Не так, как перед сном — устало, сквозь зевоту. А медленно, основательно, так, как целуют, когда впереди целый вечер и никто не войдёт. Кейтлин ответила сразу — её ладони легли на плечи Вай, скользнули выше, обхватили шею. Она пахла чаем с бергамотом и чем-то ещё, почти неуловимым — тем самым запахом, который Вай всегда ассоциировала с домом. Её волосы, всё ещё влажные после душа, холодили пальцы, когда Вай запустила в них руку. — У нас пустой дом, — прошептала Кейтлин, не отрываясь от её губ. — Я заметила. — И ты вся в масле. — Я могу пойти в душ. — Нет, — Кейтлин отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. — Сначала поужинаем. Я хочу нормальный ужин. С вином. И свечами. Как раньше. Вай моргнула. — У нас есть вино? — Маргарет принесла бутылку вместе с пирогом. Сказала, что настоящее красное, откуда-то из Калифорнии. И что мы «заслужили». — Маргарет — святая, — Вай усмехнулась. — Ладно. Давай устроим ужин. Но свечей у нас нет. — Есть. В коробке с надписью «ХЛАМ — РЕШИМ ПОТОМ». Я нашла их вчера. Старые, ещё прабабушкины. Восковые, пахнут лавандой. — Ты планировала это. — Может быть, — Кейтлин улыбнулась уголком губ. — Иди мой руки. Я накрою на стол. Через двадцать минут кухня преобразилась. Кейтлин застелила старый дубовый стол скатертью, которую откопала в недрах прабабушкиного сундука — белый лён с вышитыми по краю васильками, чуть пожелтевший от времени, но чистый и отглаженный. Две свечи в тяжёлых латунных подсвечниках горели, отбрасывая дрожащие тени на стены. Бутылка калифорнийского каберне дышала в графине — Кейтлин нашла и графин, потому что «пить из бутылки — это не для такого вечера». Вай спустилась из душа в чистой футболке и старых джинсах, с мокрыми волосами, которые торчали в разные стороны. Она замерла на пороге кухни. — Ого, — сказала она. — Что? — Ты... ты всё это сделала? — А ты думала, я не умею? — Кейтлин стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде. Она переоделась в простую белую рубашку с расстёгнутыми верхними пуговицами, и в свете свечей её кожа казалась почти светящейся. Волосы она собрала в низкий пучок, но несколько прядей выбились и обрамляли лицо. — Это просто паста. Ничего особенного. — Паста с белым соусом, — Вай подошла ближе и заглянула через её плечо. — И креветками. Ты где взяла креветки? — В магазине. В Гринбруке есть магазин. Представь себе. — Я думала, в Гринбруке только коровы и пицца Тони. — Ещё креветки. Замороженные, но всё же. Садись. Вай села. Кейтлин разложила пасту по тарелкам — белым, с синим ободком, ещё одна находка из прабабушкиного наследства, — и поставила одну перед женой. Потом налила вино. Потом села напротив. — За что пьём? — спросила Вай, поднимая бокал. — За нас, — просто сказала Кейтлин. — За то, что мы здесь. За то, что не сломались. За то, что наша дочь сейчас смотрит клетки лука, а не сидит на водонапорной башне. — И за то, что у нас есть целый вечер, — добавила Вай. — Только ты и я. Они чокнулись. Стекло звякнуло тихо и мелодично. Вино оказалось хорошим — терпким, с нотками вишни и чего-то дымного. — Помнишь наш первый ужин вдвоём? — спросила Кейтлин, отставляя бокал. — Ты имеешь в виду тот, где мы ели лапшу из картонной коробки на полу твоей старой квартиры? — Да. У тебя был фингал под глазом. Ты сказала, что «этот парень сам напросился». — Он сам напросился, — подтвердила Вай. — Он сказал, что я «позорю Пилтовер» своей дружбой с тобой. — А я сказала, что ты не обязана меня защищать. — А я сказала, что буду защищать тебя всегда. Даже если ты против. Кейтлин улыбнулась и опустила взгляд в тарелку. — Я была против. Я думала, что справлюсь сама. Что мне не нужен телохранитель. — А оказалось? — Оказалось, что нужен. Не телохранитель. Просто ты. Они ели молча, но это была уютная тишина — та, в которой не нужно заполнять паузы словами. Вино согревало изнутри. Свечи догорали, и воск капал на латунные подставки. Где-то за стенами дома стрекотали сверчки, и их стрекот смешивался с далёким лаем собаки и шорохом ветра в кронах клёнов. — Я скучала по этому, — сказала Кейтлин, когда тарелки опустели. — По нам. По просто нам, без кризисов, без коробок, без подростковых драм. — Мы всё ещё мы, Кейт. Просто иногда забываем. — Я знаю. — Она протянула руку через стол, и Вай взяла её — пальцы к пальцам, ладонь к ладони. — Я смотрю на тебя иногда и думаю: как мы дошли до этого? От драк в переулках до ужина при свечах в доме моей прабабушки. — Долгий путь. — Очень долгий. Но я бы не хотела пройти его ни с кем другим. Вай поднесла её руку к губам и поцеловала — костяшки, ладонь, запястье, где под тонкой кожей бился пульс. — Ты сентиментальная, — сказала она. — Это всё вино. — Нет. Ты всегда была сентиментальной. Просто прятала это за полицейским значком. Кейтлин тихо рассмеялась. — Возможно. Но теперь у меня нет значка. Только ты. — И мастерская. И старый дом. И дочь, которая смотрит клетки лука. — И дочь, — согласилась Кейтлин. — Наша дочь. Она встала из-за стола и подошла к Вай. Та отодвинула стул, освобождая место, и Кейтлин села к ней на колени — легко, привычно, как делала сотни раз до этого. Её рука легла на плечо Вай, другая скользнула по щеке, пальцы обвели линию скулы, остановились на старом шраме. — Я люблю этот шрам, — сказала она. — Он уродливый. — Он — часть тебя. Он напоминает мне, через что ты прошла. И что ты всё ещё здесь. Вай прикрыла глаза и прижалась щекой к её ладони. — Иногда мне кажется, что я не заслуживаю всего этого. Тебя, Розали, этого дома. Я выросла в Зауне, Кейт. Я дралась за еду. Я воровала. Я сидела в тюрьме. А теперь... — А теперь ты главный механик Гринбрука, — закончила Кейтлин. — У тебя есть жена, которая любит тебя до безумия. Дочь, которая, хоть и не показывает этого, равняется на тебя. Дом, мастерская, кофеварка, которая наконец работает. — Кофеварка — это важно, — серьёзно сказала Вай. — Очень важно. Они рассмеялись. Смех получился тихим, почти интимным — два голоса, сплетённые в один. Кейтлин наклонилась и поцеловала Вай. Теперь в поцелуе не было спешки — только нежность, глубокая и спокойная, как река, которая течёт уже много лет и будет течь дальше. Губы у Кейтлин были мягкими, со вкусом вина и соли — она плакала? Нет, просто Вай показалось. Или всё-таки плакала? Вай отстранилась и заглянула ей в глаза — серые, блестящие в свете свечей. — Эй, — сказала она. — Ты чего? — Ничего. Просто... я давно не чувствовала себя так. — Как? — Дома. По-настоящему дома. Не в квартире, не во временном жилье, а здесь. В этом старом доме, с этими скрипучими половицами и дурацкими цветочными обоями. С тобой. Вай обняла её крепче, прижимая к груди. — Я тоже, — призналась она. — Я тоже чувствую себя дома. Впервые за долгое время. Кейтлин уткнулась лицом в изгиб её шеи и вздохнула — глубоко, как будто выпускала воздух, который держала в лёгких месяцами. Вай гладила её спину, чувствуя под пальцами тепло тела сквозь тонкую рубашку, каждый позвонок, каждое движение дыхания. — Знаешь, что я хочу сделать? — спросила Кейтлин, не поднимая головы. — Что? — Танцевать. С тобой. Здесь, на кухне. Как тогда, в нашей первой квартире. — У нас нет музыки. — У нас есть радио. Включи его. Вай осторожно сняла Кейтлин с колен, подошла к старому приёмнику, который стоял на подоконнике, и покрутила ручку. Сквозь треск помех пробилась мелодия — что-то медленное, джазовое, с мягким женским вокалом. Она обернулась. Кейтлин стояла посреди кухни, протянув к ней руку. — Потанцуй со мной, Вай. И Вай подошла. Взяла её за руку, другую положила на талию, притянула ближе. Они начали двигаться — медленно, неловко, потому что Вай никогда не умела танцевать, а Кейтлин знала движения, но не настаивала на них. Это был не танец — это было просто объятие в движении, покачивание в такт мелодии, шарканье босых ног по деревянному полу. — Ты наступаешь мне на пальцы, — заметила Кейтлин. — Я предупреждала, что не умею. — Ничего. Мне нравится. Вай прижалась щекой к её виску. Кейтлин закрыла глаза. Свечи на столе догорали, пламя колебалось от их движений. Джаз лился из старого радио, и слова были неразборчивы, но мелодия — тягучая, тёплая, как мёд, — заполняла кухню. — Я хочу, чтобы у нас было больше таких вечеров, — сказала Кейтлин. — Без коробок, без кризисов. Просто ты и я. — Будут, — пообещала Вай. — Мы найдём время. Я буду закрывать мастерскую пораньше по вторникам. — По вторникам? — Или по четвергам. Или когда захочешь. Я теперь сама себе начальник. Кейтлин подняла голову и посмотрела на неё. — Ты — начальник мастерской «У Тони». Это звучит как начало анекдота. — Эй! Это звучит как начало великой истории. «Вай Кирамман, главный механик Гринбрука, и её невыносимая жена...» — Я невыносимая? — Ты самая невыносимая женщина в мире. Поэтому я на тебе и женилась. Кейтлин рассмеялась и уткнулась лицом в её плечо. Они продолжали танцевать — точнее, просто стоять, обнявшись, и слегка покачиваться. Радио играло новую песню, потом ещё одну. Свечи догорели до основания и погасли, оставив кухню в темноте, освещённой только луной за окном. — Пойдём наверх? — спросила Вай, и её голос прозвучал ниже обычного. Кейтлин подняла голову. В лунном свете её глаза казались серебряными. — Пойдём. Они поднялись по лестнице, держась за руки. Старые ступени скрипели, и этот скрип был единственным звуком в доме, кроме их дыхания. В спальне Вай закрыла дверь — плотно, до щелчка, — и повернулась к Кейтлин. Лунный свет падал на кровать через незашторенное окно. Кейтлин стояла у изножья, и её белая рубашка светилась в полумраке. Вай подошла к ней, взяла за плечи, провела ладонями вниз по рукам — медленно, чувствуя тепло кожи сквозь ткань. — Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видела, — сказала она. — Ты говоришь это каждые пять лет. — Потому что каждые пять лет ты становишься ещё красивее. Кейтлин покачала головой, но улыбнулась. Потом взялась за пуговицы на рубашке Вай и расстегнула их — одну за другой, не спеша. Её пальцы были прохладными, и Вай вздрагивала от каждого прикосновения. — Ты дрожишь, — заметила Кейтлин. — Это потому что ты холодная. — Я тебя согрею. Она стянула рубашку с плеч Вай и поцеловала её в ключицу — туда, где заканчивался старый шрам. Вай выдохнула и притянула её ближе. Их губы встретились снова, и на этот раз в поцелуе было больше — больше страсти, больше желания, больше всего того, что копилось неделями и требовало выхода. Они опустились на кровать. Простыни были прохладными, но тела — горячими. Лунный свет рисовал полосы на их коже. Вай целовала жену — плечи, шею, грудь, каждый дюйм, который знала наизусть и который всё равно открывала заново каждый раз. Кейтлин выгибалась под её губами и шептала что-то — может, её имя, может, просто бессвязные слова. Время остановилось. Не было ни Гринбрука, ни мастерской, ни школы, ни счетов. Были только они двое — как пятнадцать лет назад, как десять, как пять. Как в самый первый раз, когда они, оглушённые битвой и едва живые, нашли друг друга в разрушенном мире и поняли, что больше не хотят быть врозь. Потом они лежали, сплетённые, как два куска старой ткани, и дышали в унисон. Вай гладила спину Кейтлин — медленно, успокаивающе. Кейтлин положила голову ей на грудь и слушала сердце. — Оно всё ещё бьётся, — сказала она. — Что? — Твоё сердце. Я иногда слушаю его по ночам. Чтобы убедиться. — Оно не остановится, — Вай поцеловала её в макушку. — Оно слишком упрямое. Как и я. — Как и ты, — эхом повторила Кейтлин. В доме было тихо. Сверчки за окном всё ещё пели, но тише, как будто уважая их покой. Где-то на первом этаже тикали старые часы прабабушки, которые Кейтлин завела в первый же день. — Знаешь, — сказала Вай, — я думала, что этот переезд сломает нас. — Я тоже. — Но мы всё ещё здесь. — Всё ещё здесь, — согласилась Кейтлин. — Вместе. Она подняла голову и поцеловала Вай — мягко, сонно. — Люблю тебя, — прошептала она. — Люблю тебя, — ответила Вай.∆∆∆
Они не уснули сразу. После того как дыхание выровнялось, а сердца перестали колотиться, Вай и Кейтлин ещё долго лежали в темноте, переплетя ноги и руки, и разговаривали шёпотом — тем особенным ночным шёпотом, который бывает только у любовников и заговорщиков. Лунный свет переместился: теперь он падал не на кровать, а на стену, рисуя на ней причудливые тени от ветвей старого клёна. — Ты помнишь нашу первую ночь? — спросила Кейтлин. Её голос звучал лениво, сыто, как у кошки, которая наконец добралась до миски со сливками. — Ту, где ты заперла меня в участке? Или ту, что была после? — После. Вай улыбнулась в темноте. — Я помню каждую минуту. Ты была такая... осторожная. Как будто боялась, что я сломаюсь. — Ты только что вышла из тюрьмы. У тебя были синяки по всему телу. И ты всё равно... — Что? — Ты всё равно была самой красивой женщиной, которую я видела. И самой упрямой. Ты сказала: «Если ты думаешь, что я сейчас уйду, ты меня совсем не знаешь». — А ты что? — А я сказала: «Я знаю тебя достаточно, чтобы понимать — ты не уйдёшь». И ты не ушла. Вай приподнялась на локте и посмотрела на жену. В лунном свете Кейтлин казалась вырезанной из мрамора — белая кожа, тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, серые глаза, в которых отражалось окно. — Я никогда не уйду, — сказала Вай. — Сколько бы раз ты меня ни запирала. — Я больше не запираю. — Жаль. Мне нравилось, когда ты потом извинялась. Кейтлин тихо рассмеялась и потянула её вниз, за плечо, заставляя снова лечь рядом. Их лица оказались совсем близко — нос к носу, дыхание к дыханию. — Я всё ещё чувствую себя подростком рядом с тобой, — призналась Кейтлин. — Как будто мне не тридцать четыре, а девятнадцать, и я впервые влюбилась. — Тридцать четыре — это не старость, Кейт. — Я знаю. Но иногда я смотрю в зеркало и вижу эти морщинки, эти седые волоски, и думаю: заметит ли она? Будет ли она всё ещё хотеть меня через пять лет? Через десять? Вай провела пальцами по её виску, там, где серебряные нити смешивались с чёрными. — Я хотела тебя, когда ты была избалованной девчонкой из Пилтовера с идеальной причёской. Я хотела тебя, когда ты была загнанным детективом с синяками под глазами. Я хочу тебя сейчас, когда у тебя седина на висках и морщинки от смеха. И я буду хотеть тебя через десять лет, когда ты станешь совсем седой и будешь ворчать на меня за то, что я снова забыла вынести мусор. — Ты правда забываешь выносить мусор. — Потому что я думаю о тебе. Ты отвлекаешь меня от мусора. Кейтлин фыркнула, но её глаза блестели — на этот раз точно от слёз. — Иди сюда, — сказала она. И Вай придвинулась ближе. То, что началось как нежный ночной разговор, быстро переросло в нечто иное — в прикосновения, которые становились всё настойчивее, в поцелуи, которые углублялись, в шёпот, который сменялся сбившимся дыханием. Кейтлин запустила пальцы в волосы Вай и притянула её к себе с силой, которая удивила их обеих — как будто она всё ещё боялась, что Вай исчезнет, растворится в лунном свете, окажется сном. — Я здесь, — прошептала Вай, угадывая её страх. — Я здесь, Кейт. Я никуда не денусь. — Докажи. И Вай доказала. Она целовала её медленно, тягуче, смакуя каждый вздох, каждый тихий стон, который срывался с губ Кейтлин. Её руки двигались по знакомому телу — плечи, грудь, изгиб талии, бёдра, — но каждый раз это было как впервые. За пятнадцать лет она выучила всё: где Кейтлин любит, когда настойчивее; где нужно мягче; где достаточно одного прикосновения, чтобы дыхание перехватило. Она знала, что если поцеловать её за ухом, Кейтлин задержит дыхание на секунду. Знала, что если провести ладонью по внутренней стороне бедра, она выгнется навстречу. Знала каждую родинку, каждый шрам, каждую чувствительную точку. — Вай, — выдохнула Кейтлин, и это прозвучало как молитва. — Ш-ш-ш, — Вай поцеловала её в шею, туда, где бился пульс — быстро, неровно. — У нас вся ночь. — У нас не было всей ночи уже... я даже не помню сколько. — Тогда давай наверстаем. Кейтлин перевернула их одним движением — сильным, неожиданным, — и теперь уже она нависала над Вай, опираясь на локти по обе стороны от её головы. Её волосы упали вперёд, щекоча лицо Вай. Глаза горели в темноте. — Моя очередь, — сказала она низким голосом, который Вай узнавала — тот самый, «полицейский» голос, не терпящий возражений. Только теперь он звучал иначе: не как приказ, а как обещание. — Да, мэм, — выдохнула Вай, и Кейтлин улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Вай всегда подкашивались колени. Кейтлин целовала её иначе, чем Вай её, — с оттяжкой, с той сдержанной страстью, которая копилась под слоем самоконтроля и теперь вырывалась наружу. Она была дотошной во всём — в работе, в быту, в любви. Её губы исследовали тело Вай с той же тщательностью, с какой она когда-то осматривала места преступлений: ничего не упуская, задерживаясь на каждой детали, находя то, что другие пропустили бы. Она знала, что Вай любит, когда её целуют в шрам на боку — старый, заунский, оставленный ещё до их встречи. Она знала, что если провести ногтями по спине Вай, та замрёт на мгновение, а потом выдохнет — шумно, сдавленно. Она знала всё. — Ты дрожишь, — заметила Кейтлин, отрываясь от её ключицы. — Это потому что ты... — Что я? — Ты всё ещё действуешь на меня так. Спустя пятнадцать лет. Как в первый раз. Кейтлин улыбнулась и поцеловала её в губы — глубоко, с чувством собственничества, которое никогда не было грубым, но всегда давало понять: ты моя. Только моя. Навсегда. — Хорошо, — прошептала она. — Потому что ты тоже всё ещё действуешь на меня. Они двигались вместе — то медленно, то быстрее, находя ритм, который знали наизусть. Вай сжимала плечи Кейтлин, оставляя следы на коже; Кейтлин шептала её имя, как заклинание, снова и снова. Лунный свет скользил по их телам, превращая их в единое целое — две женщины, которые прошли через ад и обратно и нашли друг друга на другой стороне. Когда всё закончилось, они лежали обессиленные, мокрые от пота, и смеялись — тихо, в подушку, потому что в доме всё ещё могла быть Розали, хотя часы показывали половину первого ночи, и Розали давно спала в своей комнате. — Мы слишком старые для такого, — прошептала Кейтлин. — Мы слишком старые для такого дважды за ночь, — поправила Вай. — Но мы это сделали. — И мне понадобится неделя, чтобы восстановиться. — У тебя есть неделя. Я никуда не спешу. Кейтлин повернулась на бок и положила голову на плечо Вай. Её дыхание постепенно выравнивалось, пальцы рисовали ленивые узоры на груди Вай — круги, линии, какие-то буквы. — Что ты пишешь? — спросила Вай. — Твоё имя. Я всегда пишу твоё имя. — Зачем? — Чтобы запомнить. На случай, если когда-нибудь проснусь и подумаю, что всё это — сон. Вай прижала её ближе, уткнулась носом в макушку, вдохнула запах её волос — лаванда, чай, что-то ещё, неуловимое, родное. — Это не сон, — сказала она. — Это лучше. Это реальность. Наша реальность. — Наша, — повторила Кейтлин. И они заснули — на этот раз по-настоящему, без снов, без тревог, просто две женщины в старом доме на Ист-Мейпл-стрит, которые пятнадцать лет спустя всё ещё любили друг друга до головокружения. Утро среды. Солнце разбудило их поздно. Вай открыла глаза первой и увидела, что свет уже не лунный, а золотой, утренний, заливающий спальню через незашторенное окно. Кейтлин всё ещё спала, свернувшись калачиком у неё под боком, и её лицо было безмятежным — ни морщинки между бровей, ни сжатых челюстей. Вай смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло — то самое, которое не имело отношения к солнцу. Она осторожно, чтобы не разбудить, поцеловала Кейтлин в лоб. Та вздохнула во сне и прижалась ближе. Вай улыбнулась и позволила себе ещё пять минут просто лежать и слушать её дыхание. В доме было тихо. Слишком тихо. — Кейт, — прошептала она. — Кейт, просыпайся. — М-м-м? — Который час? Кейтлин, не открывая глаз, нашарила телефон на тумбочке. — Девять сорок три, — пробормотала она. Потом её глаза распахнулись. — Сколько?! — Девять сорок три. — Розали! Школа! Они вскочили с кровати одновременно. Вай натянула первые попавшиеся штаны, Кейтлин схватила халат. Они вылетели в коридор и замерли. Дверь в комнату Розали была открыта. На кровати — аккуратно заправленное одеяло. На подушке — записка. Кейтлин взяла её дрожащими руками и прочитала вслух: «Ушла в школу в восемь. Вы так сладко спали, что я не стала будить. Вай храпит. Завтрак я взяла у Тони по дороге. Не волнуйтесь. P.S. Надеюсь, вы выспались. P.P.S. Серьёзно, Вай, ты храпишь.» Они переглянулись. — Она... — начала Кейтлин. — Она сама встала, — закончила Вай. — Сама собралась. Сама ушла в школу. — И даже позавтракала. — И оставила записку. Кейтлин опустила записку и посмотрела на Вай. — Это наша дочь? — Наша. — Та самая, которая две недели назад говорила, что ненавидит нас? — Та самая. Они стояли в коридоре, посреди старых коробок и утреннего солнца, и улыбались, как два идиота. — Я сварю кофе, — сказала Вай. — Настоящий. Не тот, что я забываю выпить. — А я приготовлю завтрак. У нас, кажется, остались яйца. — И бекон. Кажется. Они спустились на кухню. Кейтлин включила плиту, Вай — кофеварку. Старый дом наполнился звуками: шипение масла, бульканье кофе, тихое радио, которое Вай включила, не глядя. Играла та же джазовая станция, что и вчера, — саксофон, контрабас, мягкий женский вокал. Вай подошла к Кейтлин сзади и обняла её за талию, пока та переворачивала бекон. — Прошлая ночь была... — начала она. — Да, — согласилась Кейтлин. — Была. — Нам нужно чаще это делать. — Устраивать романтические ужины? — И это тоже. Но я имела в виду — просто быть вдвоём. Без коробок. Без кризисов. Без всего. Кейтлин отложила лопатку и повернулась в кольце её рук. — Обещаешь? — Обещаю. Каждую неделю. Или каждые две. Или когда получится. Но — регулярно. — Договорились. — Кейтлин поцеловала её — быстро, но нежно. — А теперь давай есть, пока бекон не сгорел. — Он уже сгорел. — Чёрт. Они засмеялись. Бекон действительно подгорел — второй раз за неделю, — но это было неважно. Важно было то, что за столом их ждали две чашки горячего кофе, два яйца, которые Кейтлин всё-таки пожарила, и тихое утро среды, которое обещало быть хорошим днём. Где-то наверху, в комнате Розали, на подушке лежала записка, написанная неровным подростковым почерком. И пусть в ней говорилось, что Вай храпит, — это была, возможно, самая прекрасная записка в их жизни.∆∆∆
После завтрака Вай ушла в мастерскую — её ждал «Шевроле» с его бесконечными сюрпризами, — а Кейтлин осталась дома. У неё был список дел, который рос с каждым днём: разобрать оставшиеся коробки, оплатить счета, позвонить в страховую компанию насчёт машины, записаться к врачу (откладывала уже месяц), проверить водопровод (привкус железа никуда не делся). Но вместо всего этого она сидела за кухонным столом и смотрела на деревянный ящик с письмами. Письма прабабушки Кэтрин. Письма от Эвелин Блэквуд из Салема. За завтраком она сказала Вай, что хочет разобраться с этим. Вай поцеловала её в макушку и сказала: «Ты справишься. Ты всегда справляешься». Но сейчас, оставшись одна, Кейтлин чувствовала странную робость — как будто она собиралась вскрыть не просто старые конверты, а нечто большее. Семейную тайну. Забытую боль. Жизнь, которая могла бы сложиться иначе. Она открыла ящик. Письма были перевязаны выцветшей голубой лентой. В прошлый раз они прочитали лишь несколько, самые верхние, — но под ними лежали другие. Десятки конвертов, аккуратно сложенных по датам. Кейтлин развязала ленту и начала раскладывать их на столе — 1954, 1955, 1956. Последнее письмо датировалось 1961 годом. Семь лет переписки. Семь лет, в течение которых её прабабушка, замужняя женщина с детьми, хранила в тайнике письма от женщины, которую любила. Она взяла первое нечитанное письмо — октябрь 1954 года — и начала читать. «Дорогая Кэтрин, Ты не ответила на моё предыдущее письмо. Я не виню тебя. Понимаю, что ты не можешь. Твой муж читает почту — ты сама говорила. И всё же я пишу. Потому что это единственное, что у меня осталось. Сегодня в библиотеку пришла женщина с дочерью. Девочке было лет пять, и она всё время дёргала мать за рукав, показывая на книги с картинками. Я смотрела на них и думала о тебе. О том, как ты, наверное, водишь своих детей в библиотеку. О том, как они дёргают тебя за рукав. О том, видишь ли ты в их лицах что-то от меня. Глупо, правда? У нас не могло быть детей. Но я всё равно думаю об этом». Кейтлин отложила письмо и прижала ладонь к губам. Перед глазами стояла картина: библиотека в Салеме, пыльные лучи солнца сквозь высокие окна, одинокая женщина за столом, которая смотрит на чужую семью и представляет жизнь, которой у неё никогда не будет. Она взяла следующее письмо. Ноябрь 1954 года. «Кэтрин, Я встретила твоего кузена на рынке. Он сказал, что ты ждёшь третьего ребёнка. Поздравляю. Я знаю, что это неправильно — быть влюблённой в замужнюю женщину, которая носит под сердцем дитя своего мужа. Но я никогда не претендовала на правильность. Ты была единственным правильным, что случилось со мной за всю мою жизнь. Он спросил, не замужем ли я. Я сказала, что нет. Он спросил, есть ли у меня кто-то на примете. Я сказала, что моё сердце занято. Он не спросил кем. Хорошо, что не спросил». Кейтлин перебирала письма одно за другим, и перед ней разворачивалась история. Не счастливая, не трагическая в привычном смысле — скорее, тихая и горькая, как старая песня, которую никто не поёт вслух. Эвелин писала о своей работе в библиотеке, о книгах, которые читала, о погоде в Салеме. Она никогда не просила Кэтрин уйти от мужа. Никогда не упрекала. Она просто продолжала писать — год за годом, даже когда ответы перестали приходить. В письме за 1956 год она нашла засушенный цветок — фиалку, хрупкую и почти рассыпавшуюся в пыль. К нему прилагалась записка: «Помнишь фиалки в Бостонском саду? Мы сидели там в наш последний день. Ты сказала, что фиалки — твои любимые. Я помню это до сих пор. Я помню всё». Кейтлин вспомнила: прабабушка выращивала фиалки. На подоконнике в гостиной всегда стояли горшки с фиолетовыми цветами. Маленькая Кейтлин, приезжавшая в этот дом на каникулы, спрашивала: «Почему фиалки?» — и прабабушка отвечала: «Они напоминают мне об одной старой подруге». «Старой подруге». Кейтлин сглотнула комок в горле и продолжила читать. Письма становились короче. Реже. В 1958 году Эвелин писала: «Твой муж умер. Я прочитала некролог в газете. Прости, что не приехала на похороны — это было бы неуместно. Но я думала о тебе весь тот день». А потом — провал. Почти год без писем. И наконец, последнее, датированное мартом 1961 года: «Кэтрин, Я больна. Врачи говорят — лёгкие. Наверное, это моя вина: слишком много курила в молодости, слишком мало заботилась о себе. Я не боюсь смерти, но я боюсь уйти, не сказав тебе ещё раз: ты была лучшим, что случилось со мной. Даже если мы не могли быть вместе. Даже если ты так и не ответила на мои письма. Я знаю, что ты читала их. Я чувствовала это. Я прошу только об одном: когда придёт время, посади фиалки. Для меня. Твоя Эвелин». Кейтлин отложила последнее письмо и поняла, что плачет. Слёзы текли по щекам, капали на стол, на жёлтую бумагу конвертов, на засушенную фиалку, которая рассыпалась от прикосновения. Она не знала, сколько просидела так — может, десять минут, может, полчаса. За окном пели птицы, стрекотали сверчки, жизнь продолжалась, но здесь, на кухне старого дома, время остановилось. Она думала о прабабушке. О женщине, которая прожила всю жизнь с тайной в сердце. Которая вышла замуж, родила детей, вырастила внуков — и хранила под половицами письма от единственной любви. Которая так и не ответила. Которая так и не поехала в Салем. И которая посадила фиалки на подоконнике. Кейтлин вытерла слёзы рукавом рубашки — той самой, которую утром взяла у Вай, — и аккуратно сложила письма обратно в ящик. Она не будет прятать их снова под половицами. Она найдёт родственников Эвелин. Она расскажет эту историю — пусть даже в маленьком масштабе, пусть даже только своей семье. Потому что такие истории не должны оставаться в темноте. Она взяла телефон и набрала номер справочной службы Салема. Через час, сделав несколько звонков и оставив сообщения в библиотеке Салема и местном историческом обществе, Кейтлин вышла на задний двор. День был солнечным, ветер шевелил кроны клёнов, и в воздухе пахло приближающейся осенью. Она обошла дом и остановилась у крыльца. Здесь, вдоль фундамента, росли розы — те самые, одичавшие, колючие, которые она собиралась выкорчевать. Но теперь, глядя на них, она заметила то, чего не видела раньше. Среди кустов роз, почти задушенные сорняками, прятались маленькие фиолетовые цветы. Фиалки. Они росли здесь десятилетиями, пережив хозяйку, пережив запустение, пережив всё. Кейтлин опустилась на колени прямо в траву, не заботясь о джинсах, и осторожно раздвинула стебли роз. Фиалки были мелкими, дикими, но живыми. Они тянулись к солнцу, пробиваясь сквозь сорняки. — Ты посадила их, — прошептала Кейтлин. — Ты всё-таки посадила их для неё. Она не знала, сколько просидела так — на коленях в траве, глядя на цветы. Но когда поднялась, то точно знала, что нужно делать. Она не выкорчует розы. Она приведёт их в порядок, подстрижёт, подвяжет. А фиалки пересадит в горшки и поставит на подоконник в гостиной — туда, где они стояли при прабабушке. Туда, где они должны быть. Вай вернулась домой раньше обычного — около пяти. Она вошла через заднюю дверь, пропахшая бензином и счастливая, и застала Кейтлин на кухне. Та сидела за столом, перед ней стояли три горшка с пересаженными фиалками, а на столе лежал раскрытый ящик с письмами. — Ого, — Вай замерла. — Ты... всё прочитала? — Все, — Кейтлин подняла на неё глаза. Они были красными, но не опухшими — она плакала, но уже давно. — Я знаю всю историю. От начала до конца. — Расскажешь? — Расскажу. Но сначала иди сюда. Вай подошла. Кейтлин встала, обняла её — крепко, отчаянно, как будто боялась, что Вай тоже исчезнет, как Эвелин, как прабабушка, как все, кто ушёл раньше времени. Вай обняла её в ответ, гладя по спине, не спрашивая, просто давая выплеснуть то, что накопилось. — Она так и не ответила, — прошептала Кейтлин ей в плечо. — Прабабушка так и не ответила на её письма. Семь лет, Вай. Семь лет эта женщина писала ей, а она... — Она хранила их, — перебила Вай. — Она не выбросила, не сожгла. Она спрятала их под половицами, чтобы никто не нашёл, но она их хранила. Это тоже ответ. Просто другой. Кейтлин отстранилась и посмотрела на неё. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. Я выросла в Зауне, Кейт. Там люди не писали писем. Они просто исчезали. А эти письма — они здесь. Они пережили прабабушку, пережили её мужа, пережили всех. Они дождались нас. Значит, это было важно. Кейтлин улыбнулась — слабо, но искренне. — Я позвонила в Салем. В библиотеку. Они обещали поискать родственников Эвелин. Может, у неё были племянники, внучатые племянники. Может, мы найдём кого-то. — Это будет здорово, — Вай взяла её лицо в ладони и поцеловала в лоб. — Но даже если нет — ты уже сделала главное. Ты прочитала её письма. Ты услышала её. Ты посадила фиалки. — Они уже росли здесь. Я просто пересадила их. — Нет. Ты дала им место. В доме. Где они и должны быть. Кейтлин снова обняла её, и они стояли так, покачиваясь, посреди кухни, залитой закатным светом. Фиалки на подоконнике кивали головками, и Вай подумала, что старый дом на Ист-Мейпл-стрит наконец-то становится их домом. Не просто строением с историей, не просто наследством. Домом. С их цветами, их тайнами, их любовью. Вечером, когда Розали вернулась от Лины, Кейтлин позвала её в гостиную. Они сели на старый диван — тот самый, клетчатый, с продавленными пружинами, — и Кейтлин рассказала ей. Всё. Про прабабушку, про Эвелин, про письма, про фиалки. Розали слушала молча. Когда Кейтлин закончила, она долго смотрела на горшки с фиалками, а потом сказала: — Это грустно. Но и круто. То, что у нас в семье — уже тогда — были такие истории. И то, что мы нашли их. — Мы нашли их вместе, — сказала Вай, которая сидела на подлокотнике дивана, положив руку на плечо Кейтлин. — Это семейная находка. — Можно я посажу одну фиалку у себя в комнате? — спросила Розали. — Когда мы перекрасим стены в тёмно-синий. Фиолетовый и синий — они сочетаются. Кейтлин переглянулась с Вай. — Конечно, можно, — сказала она. — Думаю, прабабушка была бы рада. — И Эвелин, — добавила Розали. — Она тоже была бы рада. И впервые за долгое время они сидели втроём в гостиной старого дома, и это не было похоже на перемирие. Это было похоже на семью. Настоящую. Со своей историей, своими шрамами, своими цветами на подоконнике.∆∆∆
Четверг начался с дождя. Он пришёл не с востока, как туманы, а с запада — тяжёлые, свинцовые тучи наползли на Гринбрук ещё затемно, и к рассвету город уже был залит водой. Дождь барабанил по крыше старого дома, стекал по водосточным трубам, превращал подъездную дорожку в жидкую грязь. Клён у крыльца ронял мокрые листья, и они прилипали к ступеням, как жёлтые заплатки. Вай стояла у окна кухни с кружкой кофе и смотрела, как дождь хлещет по заднему двору. Капли разбивались о листья роз, пригибали траву к земле, наполняли воздух тем особым запахом, который бывает только во время ливня — свежим, землистым, немного железным. Где-то вдалеке, за пеленой дождя, мычали коровы Хендерсонов. — Сегодня не пойдёшь в мастерскую? — спросила Кейтлин, подходя сзади. Она всё ещё была в пижаме — старых клетчатых штанах и футболке с надписью «Салемская публичная библиотека», которую Вай никогда раньше не видела. Должно быть, нашла в коробке с вещами прабабушки. Волосы растрёпаны после сна, на щеке — след от подушки. Вай посмотрела на неё и почувствовала, как внутри теплеет. — Пойду, — сказала она. — Дождь — не помеха. У меня сегодня «Шевроле» на очереди. Я обещала ему новый аккумулятор. — Ты обещала машине? — Я со всеми обещаю. Это вежливо. Кейтлин хмыкнула и взяла кружку из её рук, делая глоток кофе. — Мой кофе, — заметила Вай. — Наш кофе. Ты забыла? Всё общее. — Ага. Тогда иди сюда. Вай притянула её за талию, и Кейтлин прижалась спиной к её груди, продолжая пить кофе. Они стояли у окна, глядя на дождь, и Вай положила подбородок на плечо жены. От Кейтлин пахло сном, лавандой и тем особенным утренним теплом, которое Вай хотела бы удержать навсегда. — О чём думаешь? — спросила Кейтлин. — О том, что у нас нет зонтов. — У нас есть зонт. Один. Он был в машине. — Один на троих — это не зонт, это издевательство. — Купим ещё. На фермерском рынке в субботу. Вай поцеловала её в плечо — прямо через ткань футболки, нежно, почти лениво. — Ты теперь планируешь фермерские рынки? — Я пытаюсь быть хорошей женой из пригорода. У меня пока не очень получается. Я сожгла бекон. — Дважды. — Дважды, — согласилась Кейтлин. — Но я не сожгла фиалки. Они всё ещё живы. — Это начало. На лестнице послышались шаги — тяжёлые, сонные. Розали спускалась медленно, как и каждое утро, но теперь в её движениях было меньше враждебности и больше обычной подростковой инертности. Она вошла на кухню в той же чёрной толстовке, но под ней виднелась новая футболка — с логотипом группы, которую они с Линой обсуждали. — Дождь, — констатировала она, глядя в окно. — Отлично. Первый день, когда мне почти нравится школа, и дождь. — Дождь — это не конец света, — заметила Кейтлин, высвобождаясь из объятий Вай и направляясь к плите. — Просто надень плащ. — У меня нет плаща. — Есть. Я вчера купила. Он висит в прихожей. Розали моргнула. — Ты купила мне плащ? — Да. Синий. Не чёрный, извини. Розали открыла рот, закрыла, потом пробормотала «спасибо» и вышла в прихожую. Вай и Кейтлин переглянулись. — Она сказала «спасибо», — прошептала Вай. — Я слышала. — Это уже не подросток. Это самозванец. Кейтлин фыркнула и включила плиту. После завтрака Вай, накинув старую рабочую куртку с капюшоном, побежала через дождь к гаражу, чтобы взять пикап — старый «Форд», который они купили ещё в Джерси-Сити и который Вай ласково называла «развалюхой». Кейтлин вызвалась отвезти Розали в школу, и они уехали, оставив Вай в одиночестве собираться в мастерскую. Когда пикап, чихая и кашляя, завёлся, Вай выехала на Ист-Мейпл-стрит и медленно покатила к центру города. Дождь превратил улицы в зеркала, в которых отражалось серое небо. Дворники скрипели, смахивая воду. Радио ловило только помехи. Она припарковалась у мастерской, натянула капюшон и выскочила под дождь. Ключи звякнули в замке, дверь открылась, и Вай вошла в своё царство. Внутри было сухо и тепло. Она включила свет, и оранжевые лампы загудели, разгоняя утренний сумрак. «Шевроле» стоял в углу, всё ещё с открытым капотом, но теперь вокруг него были разложены инструменты в идеальном порядке — Вай готовилась к большому ремонту. Новый аккумулятор, купленный вчера у Тони, ждал на верстаке. — Доброе утро, красавица, — сказала Вай машине. — Сегодня ты у меня заведёшься. Я обещала. Она включила радио — на этот раз классический рок, — закатала рукава и принялась за работу. Дождь барабанил по крыше мастерской, создавая ритм, под который Вай работала. Она заменила аккумулятор, проверила проводку, перебрала карбюратор. Руки двигались сами — этот танец с инструментами она знала наизусть. Где-то в середине утра она поняла, что напевает вместе с радио — старую песню, которую не слышала много лет. Дверь открылась, звякнул колокольчик, и Вай, не оборачиваясь, крикнула: — Мы открыты! Если нужна помощь с машиной — подождите пять минут, у меня руки в масле! — Я не с машиной. Голос был незнакомым — женским, низким, с лёгкой хрипотцой. Вай разогнулась и повернулась. В дверях стояла женщина. Высокая, широкоплечая, с коротко стриженными серебристыми волосами — не седыми, а именно серебристыми, как будто она специально их покрасила. Одето: кожаная куртка, несмотря на дождь, джинсы, тяжёлые ботинки. На вид — около пятидесяти, может, чуть меньше. Лицо обветренное, со следами старых шрамов на подбородке и над бровью. Глаза — светлые, почти прозрачные, с тем внимательным прищуром, который Вай сразу распознала. Так смотрели люди, прошедшие через что-то. Так смотрела она сама. — Чем могу помочь? — спросила Вай, вытирая руки ветошью. — Я ищу Кирамманов, — сказала женщина. — Точнее, Кейтлин Кирамман. Мне сказали, её можно найти здесь. Вай напряглась. Инстинкты, выработанные годами жизни в Зауне, зашевелились где-то в глубине сознания. Незнакомец, ищущий её жену. Слишком прямой взгляд. Слишком уверенная поза. — Кто её спрашивает? Женщина усмехнулась — сухо, без веселья. — Моё имя Элис Блэквуд. Я из Салема. Кажется, ваша жена искала мою семью. Вай замерла. Блэквуд. Та самая фамилия. Эвелин Блэквуд. — Вы... родственница? — спросила она. — Внучатая племянница, — сказала Элис. — Или что-то вроде того. Эвелин была сестрой моего деда. Семейная история запутанная, но когда мне позвонили из библиотеки и сказали, что кто-то в Нью-Джерси нашёл её письма... — она замолчала, и её лицо на мгновение потеряло жёсткость. — Я села в машину и поехала. Триста миль под дождём. Извините, что без предупреждения. Вай медленно кивнула. — Кейтлин дома. Я могу позвонить ей, но... почему вы здесь? Что вы хотите? Элис посмотрела ей прямо в глаза. — Эвелин умерла в 1962 году. Одна. В маленькой квартирке над библиотекой. Мы нашли её вещи — книги, одежду, старые фотографии. И дневник. Она писала, что единственная женщина, которую она любила, вышла замуж и исчезла. Она так и не узнала, что случилось. — Элис перевела дыхание. — Когда мне сказали, что кто-то нашёл её письма... я подумала, что, может быть, пришло время узнать конец этой истории. Вай вытерла руки ещё раз — теперь уже нервно. — Подождите здесь. Я позвоню Кейтлин. Кейтлин приехала через пятнадцать минут. Она вошла в мастерскую, стряхивая капли дождя с нового синего плаща, который, как заметила Вай, она купила себе в пару к плащу Розали. Её волосы намокли, щёки раскраснелись от быстрой ходьбы, и в этом свете — оранжевом, ламповом — она выглядела одновременно уставшей и прекрасной. Элис стояла у верстака, разглядывая детали «Шевроле» с видом человека, который понимает в машинах. Когда Кейтлин вошла, она обернулась, и две женщины встретились взглядами. — Кейтлин Кирамман, — сказала Кейтлин, протягивая руку. — Элис Блэквуд, — Элис пожала её, и Вай заметила, какая у неё хватка — крепкая, но не агрессивная. — Спасибо, что согласились встретиться. Я понимаю, это неожиданно. — Вы искали Эвелин? — спросила Кейтлин, пропуская формальности. — Вы сказали Вай, что нашли её дневник. — Да. — Элис полезла в карман куртки и достала небольшой блокнот в кожаном переплёте, потрёпанный, с пожелтевшими страницами. — Это он. Я привезла его. Подумала, что вы захотите прочитать. В обмен на письма. Кейтлин взяла дневник. Её руки дрожали — Вай видела это, хотя сама Кейтлин старалась держаться ровно. — Письма в доме, — сказала Кейтлин. — Если хотите, я могу показать их вам. Там, в доме. Сейчас. Элис кивнула. — С удовольствием. Они оставили Вай в мастерской — она сама настояла, сказав, что «Шевроле» не может ждать, но на самом деле ей нужно было время подумать. Когда дверь за Кейтлин и Элис закрылась, она выдохнула и опустилась на старый диван. Блэквуды. Настоящие, живые Блэквуды. История, которая началась в 1954 году в Бостоне, всё ещё продолжалась. В доме на Ист-Мейпл-стрит было тихо. Дождь барабанил по крыше, и этот звук наполнял гостиную, где Кейтлин и Элис сидели за старым дубовым столом. Между ними лежал раскрытый ящик с письмами. Элис читала их одно за другим. Молча. Иногда она останавливалась, проводила пальцем по строчкам, и тогда её лицо — жёсткое, обветренное — на мгновение смягчалось. Кейтлин сидела напротив, держа в руках дневник Эвелин, который она ещё не открыла. — Она писала ей семь лет, — сказала Элис наконец, откладывая последнее письмо. — Семь лет. И ни одного ответа. — Моя прабабушка хранила их, — сказала Кейтлин. — Она спрятала их под половицами. Мы нашли их только вчера. — Она так и не ответила? — Мы не знаем. Может быть, она отвечала, но письма не сохранились. Может быть, она боялась. У неё были муж, дети, репутация. В те времена... — Я знаю, что такое «в те времена», — перебила Элис, но в её голосе не было злости. Только горечь. — Я сама жила «в те времена». Просто другие. Кейтлин внимательно посмотрела на неё. Эта женщина — кожаная куртка, шрамы, серебристые волосы — явно знала, о чём говорит. — Вы... — начала она. — Да, — просто сказала Элис. — Я, как и тётя Эвелин, предпочитаю женщин. Всегда предпочитала. И мне повезло больше, чем ей. Я не пряталась. Ну, не всегда. Она усмехнулась и откинулась на спинку стула. В этом движении было что-то такое знакомое — Вай так же откидывалась, когда рассказывала о Зауне, — что Кейтлин почувствовала неожиданную симпатию. — Расскажите мне о ней, — попросила Кейтлин. — Об Эвелин. Какой она была? Элис помолчала, глядя на дождь за окном. — Я не застала её. Она умерла за десять лет до моего рождения. Но мой дед — её брат — рассказывал о ней. Говорил, что она была упрямой, умной и слишком независимой для своего времени. Работала в библиотеке, потому что книги были единственным местом, где она могла дышать. Никогда не вышла замуж, хотя предложения были. Жила одна. Курила как паровоз — отсюда и лёгкие. — Элис помолчала. — Дед говорил, что у неё было разбито сердце. Он не знал, чьё. Просто знал, что она любила кого-то, кого не могла иметь. — Кэтрин, — прошептала Кейтлин. — Мою прабабушку. — Да. Кэтрин Кирамман из Гринбрука, Нью-Джерси. — Элис покачала головой. — Я нашла её имя в дневнике. Эвелин писала его так часто, что чернила протёрли бумагу. Кэтрин, Кэтрин, Кэтрин. Как заклинание. Кейтлин открыла дневник, который всё ещё держала в руках. На первой странице — выцветшие чернила, неровный почерк: «Кэтрин, я пишу это не для того, чтобы ты прочитала. Ты никогда не прочитаешь. Я пишу это для себя. Чтобы помнить. Чтобы не сойти с ума. Чтобы верить, что где-то в Нью-Джерси ты всё ещё думаешь обо мне, даже если не можешь сказать это вслух». Она закрыла дневник. Слёзы снова подступили, но на этот раз она не стала их сдерживать. — Мы должны что-то сделать, — сказала она. — Для них. Для обеих. Что-то, что расскажет их историю. Элис посмотрела на неё долгим взглядом. — У вас есть идеи? — Может быть, — Кейтлин вытерла глаза. — У моего дома есть сад. Вернее, он был садом, пока не зарос. Я собираюсь привести его в порядок. И я хочу посадить там фиалки. Много фиалок. Для Эвелин. И для Кэтрин. Элис улыбнулась — впервые за всё время по-настоящему. — Ей бы понравилось. Тёте Эвелин. Она любила цветы. — И ещё, — Кейтлин взяла её за руку, не думая, просто повинуясь порыву, — я хочу, чтобы вы приезжали. Не только сегодня. Когда захотите. Вы — часть этой истории. Вы — семья. Элис посмотрела на их руки — одна белая, холёная, с длинными пальцами; другая грубая, с мозолями и шрамами. — Семья, — повторила она, пробуя слово на вкус. — У меня не было семьи уже давно. — Теперь есть. Они сидели так ещё долго, пока дождь стучал по крыше, а старый дом слушал их разговор и, казалось, становился чуть теплее. Вечером, когда дождь стих и небо очистилось, Кейтлин, Вай и Элис сидели на заднем крыльце. Розали ещё не вернулась из школы, и взрослые позволили себе минуту тишины. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой. Мокрые листья блестели. Фиалки на подоконнике внутри дома качали головками. — Значит, вы механик? — спросила Элис у Вай, нарушая молчание. — Главный механик Гринбрука, — поправила Вай. — И хозяйка «Шевроле Бель Эйр» 1957 года, который пока не на ходу, но будет. — Я разбираюсь в машинах, — сказала Элис. — Если нужна помощь — я могу задержаться на пару дней. Вай и Кейтлин переглянулись. — Вы хотите остаться? — спросила Кейтлин. — Если не прогоните. У меня отпуск. Я планировала провести его в Салеме, но... здесь интереснее. — У нас есть гостевая комната, — сказала Кейтлин. — Там всё ещё коробки, но кровать есть. — Меня коробки не пугают. Я жила в местах и похуже. Вай усмехнулась. — Вы мне нравитесь, Элис Блэквуд. — Ты мне тоже, Вай Кирамман. — Элис бросила на неё оценивающий взгляд. — У тебя хорошая хватка. И жена у тебя хорошая. — Самая лучшая, — согласилась Вай, и Кейтлин, сидевшая рядом, взяла её за руку. Элис посмотрела на их переплетённые пальцы, потом перевела взгляд на закат. — Знаете, — сказала она, — когда я нашла дневник Эвелин, я думала, что эта история закончилась грустно. Что любовь, которую она испытывала, так и осталась без ответа. А теперь я вижу вас двоих — и понимаю, что, может быть, это и есть ответ. Не от Кэтрин к Эвелин. А откуда-то сверху, если вы верите в такое. Что любовь не умирает. Она просто передаётся дальше. Как фиалки. Вай сжала руку Кейтлин. Кейтлин положила голову ей на плечо. Над Гринбруком загорались первые звёзды.∆∆∆
Суббота началась с солнца. После двух дней дождей небо наконец очистилось — синее, глубокое, с редкими облаками, которые ветер гнал на восток, к океану. Воздух прогрелся, но ещё сохранял утреннюю свежесть, и над полями Хендерсонов дрожало марево испаряющейся влаги. Деревья, умытые ливнями, блестели, как новенькие. Даже старый клён у крыльца, казалось, расправил ветви — его листья, ещё вчера поникшие под тяжестью воды, теперь трепетали на ветру, и в их шелесте слышалось что-то почти радостное. Фермерский рынок в Гринбруке был событием. Вай не понимала этого, пока не вышла на Мейн-стрит около девяти утра. Обычно пустынная улица преобразилась: вдоль тротуаров выстроились палатки с белыми и красными навесами, прилавки ломились от овощей, фруктов, сыров, банок с мёдом, букетов цветов и домашней выпечки. Между рядами текли люди — местные жители, которых Вай ещё не знала в лицо, но которые, кажется, уже знали её. Кто-то здоровался, кто-то просто кивал, а кто-то откровенно разглядывал, но без враждебности — скорее с любопытством. — Доброе утро, Кирамманы! — раздался голос Маргарет из-за прилавка с вареньем. Она была в своей неизменной шляпе, теперь украшенной живыми ромашками, и фартуке, испачканном чем-то алым — не то клубникой, не то малиной. — Попробуйте моё новое варенье! Из инжира! Инжир, если честно, привозной, у нас тут он не растёт, но я добавила кардамон, и получилось божественно! Рядом с ней стояла Лина — без очков, в футболке с логотипом «Гринбрук Тайгерс» и с выражением лица человека, которого заставили помогать на рынке вместо того, чтобы спать до полудня. При виде Розали она оживилась. — Роззи! — крикнула она, размахивая банкой варенья. — Иди сюда! Тётя Маргарет заставляет меня пробовать всё подряд, у меня уже сахарный шок! Розали, шедшая чуть позади родителей, бросила на Вай и Кейтлин быстрый взгляд — «можно?» — и, дождавшись кивка Кейтлин, нырнула в толпу. — Она назвала её Роззи, — заметила Вай, провожая дочь взглядом. — У них уже прозвища. — Это хорошо, — Кейтлин взяла Вай под руку. — Это значит, у неё есть подруга. Настоящая. — Или сообщница. Что, в общем-то, одно и то же. Они двинулись вдоль рядов. Кейтлин останавливалась у каждого прилавка — она хотела купить всё: и козий сыр с травами, и домашнюю пасту, и корзину персиков, которые пахли так, что Вай, никогда не любившая персики, готова была съесть их прямо на месте. Вай несла сумки — уже две, и это было только начало. — Кейт, мы не прокормим целую армию, — заметила она, когда Кейтлин потянулась за третьей банкой мёда. — Это не для армии. Это для нас. И для Элис. И для Маргарет — в благодарность за пирог. — Маргарет сама делает мёд. Зачем ей наш мёд? — Это не наш мёд. Это мёд с пасеки МакКаллумов. У него вкус лаванды. А у Маргарет — гречишный. Они разные. Вай вздохнула и приняла третью банку. — Ты слишком хорошо разбираешься в мёде для человека, который две недели назад жил в Джерси-Сити. — Я адаптируюсь, — Кейтлин улыбнулась, приподнялась на цыпочки и поцеловала Вай в щёку. — И перестань ворчать. Тебе идёт роль мужа с сумками. — Я не муж, я механик. И я не ворчу. — Ты ворчишь. Очаровательно. Вай хотела возразить, но в этот момент кто-то окликнул их по имени: — Вай! Кейтлин! К ним пробирался Тони — без фартука, в обычной клетчатой рубашке, но с неизменной улыбкой. Рядом с ним шла женщина, которую Вай не узнала: высокая, с копной рыжих волос, в сарафане, который выглядел слишком легко для сентябрьского утра, но ей это, кажется, не мешало. — Познакомьтесь! — Тони сиял. — Это моя сестра, Дайан. Приехала из Трентона на выходные. Ди, это те самые Кирамманы, о которых я тебе рассказывал. — Те самые! — Дайан широко улыбнулась. У неё была улыбка Тони — открытая, заразительная, — и веснушки, которые делали её моложе своих лет. — Тони прожужжал мне все уши про нового механика. И про «Шевроле». Он говорит, вы его реанимируете? — Пытаюсь, — сказала Вай. — Осталось немного — проводка, карбюратор, и, если звёзды сойдутся, он заведётся. — Если вам понадобятся запчасти — у меня есть знакомый в Трентоне, который разбирает старые «Шевроле». Могу дать контакт. — Это было бы здорово. Дайан кивнула и перевела взгляд на Кейтлин. — А вы, должно быть, Кейтлин. Тони сказал, вы бывший детектив? Я работаю в юридической фирме в Трентоне. Если вам когда-нибудь понадобится помощь с документами — наследство, страховка, что угодно — обращайтесь. — Спасибо, — Кейтлин, кажется, была немного ошеломлена этим потоком дружелюбия. — У нас как раз есть пара вопросов по наследству. Дом, старые документы... — Заглядывайте! — Дайан полезла в сумку, достала визитку и протянула Кейтлин. — Я здесь до понедельника, но по телефону доступна всегда. Тони просиял ещё шире — что казалось невозможным, но у него получилось. — Ну, вот! Соседи знакомятся, бизнес налаживается, варенье Маргарет пользуется спросом. Гринбрук оживает! Он увлёк сестру дальше по рядам, а Вай и Кейтлин остались стоять с визиткой и тремя банками мёда. — Этот город, — сказала Вай, качая головой, — как будто решил нас усыновить. — Похоже на то, — Кейтлин убрала визитку в карман. — И, знаешь, я не против. Розали и Лина сидели на скамейке у фонтана — единственного фонтана в Гринбруке, маленького, каменного, с облупившейся нимфой, которая держала кувшин, из которого давно не текла вода. Вокруг них валялись обёртки от домашних леденцов, которые Лина стащила у тёти, и пустые стаканчики из-под лимонада. — Смотри, — сказала Лина, кивая в сторону рыночной площади. — Видишь того парня в бейсболке? Розали прищурилась. Парень был высокий, рыжеволосый, в футболке с логотипом «Тайгерс» — тот самый, которого она видела на автобусной остановке в первый день. — Это Кайл Моррисон. Сын директора школы. Того самого, с лимонным лицом. — Я помню. Он смотрел на меня так, будто я грязь на его ботинке. — Он на всех так смотрит. У него хроническое «я-звезда-футбола-и-ты-мне-не-ровня». Но он безобидный. Просто дурак. — Дураки не всегда безобидны, — заметила Розали. Лина бросила на неё быстрый взгляд. — Ты говоришь как человек, который знает, о чём речь. — В старой школе... — Розали замолчала, подбирая слова. — Были те, кто считал, что моя семья — ошибка. Две мамы и всё такое. Они не всегда молчали. — Здесь тоже есть такие, — сказала Лина. — Гринбрук — не рай. Но их меньше. И у тебя теперь есть я. А я могу быть очень убедительной. Розали улыбнулась. — Убедительной? Ты застряла в окне раздевалки. — Это было тактическое отступление! И вообще, я с тех пор выросла. Морально. — Это было в прошлом году. — Ну, я быстро расту. Они рассмеялись. От фонтана пахло водой и мокрым камнем. Рыночная площадь гудела голосами, и Розали вдруг поймала себя на мысли, что ей здесь... нравится. Не то чтобы она была готова признать это вслух, но сидеть на скамейке с Линой, есть домашние леденцы и смотреть, как её родители ходят по рынку — Вай с сумками, Кейтлин с очередной банкой чего-то, — было почти хорошо. Почти как дома. — Вон твои предки, — Лина кивнула в сторону прилавка с цветами, где Вай и Кейтлин остановились. — Они у тебя классные. Серьёзно. Мои родители даже за руки не держатся на людях. А твои... они как будто из фильма. — Из какого? — Из такого, где любовь настоящая. Розали посмотрела на родителей. Вай что-то говорила, жестикулируя свободной рукой. Кейтлин смеялась — тем самым смехом, который Розали слышала редко, но всегда ценила. Они действительно держались за руки. Всегда. Даже на рынке, даже под взглядами незнакомых людей. — Да, — сказала Розали тихо. — Они настоящие. Около полудня, когда солнце поднялось выше и рынок начал сворачиваться, Вай и Кейтлин вернулись к машине. Сумки были набиты до отказа — сыр, хлеб, мёд, персики, помидоры, базилик в горшке, который Кейтлин купила «для кухни», и букет полевых цветов, который Вай купила просто потому, что они напомнили ей о чём-то. — Мы потратили слишком много, — сказала Кейтлин, укладывая покупки в багажник. — Мы поддерживаем местную экономику. Это инвестиция. — Это три банки мёда, Вай. — Четыре. Ты забыла ту, что купила у МакКаллумов. Кейтлин застонала, но в её глазах плясали смешинки. Она захлопнула багажник и повернулась к жене. — Знаешь что? — Что? — Я счастлива. Вот так. Просто стою на парковке у рынка, с четырьмя банками мёда и базиликом, и я счастлива. Вай притянула её к себе — прямо там, на парковке, на виду у всего города, — и поцеловала. Медленно, не стесняясь, потому что им больше не нужно было стесняться. Кейтлин ответила сразу, и её руки легли на плечи Вай, а букет полевых цветов оказался зажат между ними. — Кхм, — раздался голос Розали. — Вы закончили? Потому что я хочу домой. И Лина идёт с нами. Если вы не против. Вай и Кейтлин разомкнули объятия. Розали стояла в трёх шагах, скрестив руки на груди, но её губы подрагивали в улыбке. Рядом с ней переминалась Лина, которая старательно делала вид, что разглядывает небо. — Лина идёт с нами, — подтвердила Кейтлин. — Конечно. У нас есть четыре банки мёда. Надо же их кому-то скормить. — Четыре? — переспросила Розали. — Зачем нам четыре банки мёда? — Это инвестиция, — хором ответили Вай и Кейтлин. Лина фыркнула. — Точно как мои родители. Только у вас ещё и мёд. Они загрузились в минивэн — Розали и Лина на заднее сиденье, Вай за руль, Кейтлин рядом с ней. Машина, чихнув глушителем, выехала с парковки и покатила по Мейн-стрит, оставляя позади сворачивающиеся палатки, машущих продавцов и Маргарет, которая кричала им вслед: «Булочки во вторник! Не забудьте!» Дом встретил их прохладой и запахом фиалок. Элис сидела на заднем крыльце с книгой — она взяла её из библиотеки прабабушки, старый томик с потрёпанным корешком, — и пила чай. — Как рынок? — спросила она, не отрываясь от книги. — Мы купили четыре банки мёда, — сообщила Вай. — И базилик, — добавила Кейтлин. — И персики, — вставила Розали. Элис подняла глаза и оглядела их — нагруженных сумками, раскрасневшихся от солнца, улыбающихся. — Вы, Кирамманы, — сказала она, качая головой, — умудряетесь превратить поход на рынок в приключение. — Это не мы, — возразила Вай. — Это Гринбрук. Он такой. — Гринбрук — это вы, — сказала Элис. — Вы привезли с собой жизнь. Теперь она просто расползается по городу. Кейтлин поставила сумки на крыльцо и села рядом с Элис. — Остаётесь? — спросила она. — Вы говорили про пару дней, но... Элис отложила книгу и посмотрела на неё. Потом перевела взгляд на Вай, которая стояла в дверях, на Розали и Лину, которые уже скрылись в доме, на старый сад, который всё ещё ждал своего часа. — Если честно, — сказала она, — я подумываю остаться подольше. В Салеме меня ничего не держит. А здесь... здесь есть история, которую я хочу узнать до конца. — Мы будем рады, — сказала Кейтлин. — Правда. Вай подошла и села с другой стороны от Элис, обнимая Кейтлин за плечи. — Добро пожаловать в семью, — сказала она. — У нас много мёда и один неработающий «Шевроле». Но мы над этим работаем. Элис хмыкнула, и в этом звуке было что-то очень похожее на смех. — Ладно, — сказала она. — Уговорили. Вечером, когда Лина ушла домой, а Розали поднялась к себе, Вай и Кейтлин снова сидели на заднем крыльце. Закат догорал, и небо над Гринбруком было раскрашено в оттенки фиолетового и оранжевого. Пахло скошенной травой — кто-то из соседей косил лужайку, — и где-то далеко лаяла собака. — Мы обрастаем людьми, — сказала Вай. — Сначала Маргарет, потом Тони, теперь Элис и Дайан. Этот город решил, что мы — его новые жители, и не отпускает. — Может, это судьба, — Кейтлин положила голову ей на плечо. — Ты веришь в судьбу? — Я верю в нас. И в то, что мы оказались здесь не случайно. Вай поцеловала её в макушку. — Я тоже. Знаешь, когда мы переезжали, я думала, что это конец. Что мы потеряли всё — твою работу, нашу квартиру, привычную жизнь. А оказалось... — Оказалось — начало, — закончила Кейтлин. — Да. Начало. Они сидели в тишине, пока звёзды загорались над крышей старого дома. И в этой тишине было всё, что им нужно.∆∆∆
Всё началось с мелочи. Розали шла по коридору Гринбрукской средней школы, сжимая в руке учебник по биологии. Первый урок прошёл нормально — миссис Галлахер рассказывала про митоз, и Розали даже записала что-то в тетрадь, хотя мысли её были далеко. Она думала о предстоящей перемене, о том, что Лина обещала показать ей место на заднем дворе, где можно сидеть и никто не трогает, о том, что вечером они с Вай собирались пойти в мастерскую и посмотреть, как продвигается «Шевроле». — Эй, Кирамман. Она не сразу поняла, что обращаются к ней. Голос был незнакомым — мужской, с ленцой, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших, что им всё сходит с рук. Розали обернулась. Перед ней стоял Кайл Моррисон. Рыжие волосы, футболка с логотипом «Тайгерс», та самая бейсболка, которую Лина показывала на рынке. Рядом с ним — двое: коренастый парень с короткой стрижкой, которого Розали не знала, и Джессика Миллз, блондинка с идеально уложенными волосами и улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Что? — спросила Розали. — Ничего. Просто интересно. — Кайл прислонился к шкафчикам, загораживая проход. — Ты у нас новенькая. Из Джерси-Сити. У вас там все такие? — Какие «такие»? — Ну, — он развёл руками, — странные. Розали почувствовала, как внутри закипает знакомый холод. Она уже проходила это в старой школе. Сначала — намёки. Потом — смешки за спиной. Потом — слова. — Я не странная, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто новая. Это пройдёт. — Не, не пройдёт, — Джессика шагнула вперёд. — Странность не проходит. Она врождённая. Как у твоих... мамочек. Последнее слово она произнесла так, будто это было ругательство. Растянула его, смакуя, и её улыбка стала шире. Кайл хмыкнул. Коренастый парень — его, кажется, звали Дерек — просто стоял и смотрел, как будто происходящее было для него развлечением. Розали сжала учебник так, что побелели костяшки. — Что ты сказала? — Я сказала — мамочки. У тебя же их две, да? Две женщины. Типа, семья. — Джессика наклонила голову набок, изображая сочувствие, и её голос стал приторно-сладким. — Это, наверное, так тяжело. Расти без отца. Без нормальной семьи. Кто вас вообще такими воспитывает? Коридор вокруг них начал заполняться. Ученики, спешившие на уроки, замедляли шаг. Кто-то останавливался. Кто-то шептался. Розали чувствовала их взгляды — любопытные, оценивающие, испуганные. Никто не вмешивался. Никто не говорил «хватит». Все просто смотрели. — Моя семья нормальная, — сказала Розали, и её голос дрогнул. Она ненавидела себя за эту дрожь. — Лучше, чем твоя. — Ой, правда? — Джессика изобразила удивление. — И чем же? У меня, знаешь ли, есть папа. И мама. Всё как положено. А у тебя... — она оглянулась на Кайла, ища поддержки, — у тебя даже не поймёшь, кто из них мужик. Кайл заржал. Дерек тоже. Этот смех — громкий, грубый, лающий — разнёсся по коридору, и Розали почувствовала, как внутри что-то обрывается. Она не помнила, как размахнулась. Не помнила, как учебник вылетел из рук и ударил Джессику в плечо — не сильно, но достаточно, чтобы та отшатнулась и перестала смеяться. Не помнила, как Кайл схватил её за рюкзак, и как она вырвалась, и как кто-то закричал: «Драка! Драка в коридоре!» Она помнила только холод. И голос Джессики, который звенел у неё в ушах: «Кто из них мужик?» Кабинет директора Моррисона был маленьким и душным. На стенах висели дипломы в рамках, на полках стояли кубки футбольной команды «Гринбрук Тайгерс», на столе — фотография Кайла в спортивной форме. Сын директора. Конечно. Директор был отцом Кайла. Розали сидела на жёстком стуле, глядя в пол. Рядом с ней — Джессика, которая прижимала к плечу пакет со льдом, хотя удар был таким слабым, что там даже синяка не осталось бы. Кайл сидел с другой стороны, с видом оскорблённой невинности. Дерек — на стуле у двери. Директор Моррисон — высокий, лысеющий, с прилизанными остатками волос и лицом человека, который ест лимоны на завтрак, — сидел за столом и смотрел на них поверх очков. — Итак, — сказал он, — кто хочет объяснить, что здесь произошло? — Она напала на меня! — Джессика заговорила первой, и её голос дрожал так убедительно, что Розали почти восхитилась. — Я просто спросила её, как дела, а она бросила в меня книгой! У меня плечо болит! — Это правда? — Моррисон повернулся к Розали. Розали подняла глаза. — Она оскорбила мою семью. Она назвала моих родителей... — Я спросил, бросала ли ты книгу, — перебил Моррисон. — Да или нет? — Да, но... — Без «но». Ты ударила ученицу. Это физическое насилие. В этой школе нулевая терпимость к насилию. Розали сжала кулаки. — Вы даже не спросили, что она сказала. Вы даже не хотите слушать! — Я слушаю, — Моррисон откинулся на спинку кресла. — Но есть свидетели, которые подтверждают: ты первая применила силу. — Какие свидетели? Кайл? — Розали посмотрела на Кайла, который сидел с каменным лицом. — Конечно, он подтвердит. Он ваш сын. В кабинете повисла тишина. Моррисон снял очки и медленно протёр их платком. — Моя семья не имеет отношения к этому делу, — сказал он ледяным тоном. — А твоя, кажется, имеет. Мисс Кирамман, я понимаю, что тебе тяжело. Переезд, новая школа, необычная семейная ситуация... — Что значит «необычная»? — голос Розали сорвался. — Я имею в виду, — Моррисон надел очки, — что тебе, возможно, трудно адаптироваться из-за твоей домашней обстановки. Мы можем предложить встречу с психологом... — Мне не нужен психолог. Мне нужно, чтобы вы наказали её за то, что она сказала! — Она сказала правду? — вдруг спросила Джессика, и её голос снова был приторным. — Что у тебя две мамы? Разве это оскорбление? Это же просто факт. Розали повернулась к ней. — Ты знаешь, что ты сказала. Ты знаешь, как ты это сказала. — Я просто спросила. У всех есть папа и мама. А у тебя — две мамы. Это странно. Я имею право так считать. — Хватит, — оборвал Моррисон, но в его голосе не было праведного гнева, который Розали ожидала. Он звучал устало, как человек, который просто хочет закрыть вопрос. — Мисс Миллз, вы свободны. В следующий раз следите за языком. Мистер Моррисон и мистер Галлахер — тоже. Мисс Кирамман — три дня отстранения за физическое насилие. — Что? — Розали вскочила. — Вы шутите? Она меня спровоцировала! — Она тебя не била. А ты — ударила. Решение принято. Твои родители будут уведомлены. Свободна. Джессика, проходя мимо, бросила на Розали быстрый взгляд — и улыбнулась. Торжествующе. Кайл вышел следом, даже не взглянув. Дерек — тоже. Розали осталась в кабинете одна. Директор Моррисон уже что-то печатал на компьютере, как будто её здесь не было. — Это несправедливо, — сказала она. Моррисон поднял глаза. — Жизнь несправедлива, мисс Кирамман. Привыкай. Вай была в мастерской, когда позвонили из школы. Она как раз возилась с проводкой «Шевроле», пытаясь понять, почему фары не загораются, хотя аккумулятор был новым, а провода — целыми. Телефон зажужжал в кармане комбинезона, и она, вытерев руки о ветошь, ответила. — Миссис Кирамман? Это секретарь из Гринбрукской средней школы. Ваша дочь... Через пятнадцать минут Вай уже парковала пикап у школьных ворот. Кейтлин приехала одновременно с ней — видимо, ей позвонили первой. Она стояла у входа, и её лицо было белым, как бумага. — Отстранение, — сказала она вместо приветствия. — Три дня. За драку. — Что случилось? — Я не знаю подробностей. Она ждёт в кабинете директора. Вай... — Кейтлин схватила её за руку. — Она кого-то ударила. Учебником. Наша дочь. — Значит, было за что. Они вошли в школу. Коридоры были пусты — уроки уже начались, — и их шаги гулко разносились по линолеуму. Пахло хлоркой, мелом и чем-то ещё — наверное, школьными обедами. Вай смотрела на закрытые двери классов, на плакаты «Запишись в клуб дебатов!», на зелёно-золотые флажки «Тайгерс» — и чувствовала, как внутри поднимается старая, знакомая ярость. Та самая, заунская, которую она училась контролировать годами. Розали сидела на стуле у кабинета директора. Увидев родителей, она подняла глаза, и Вай заметила, что они красные — она плакала, хотя сейчас на её лице не было ни слезинки. Просто сухие, воспалённые глаза. — Я не жалею, — сказала она сразу, прежде чем Кейтлин успела что-то спросить. — Она это заслужила. — Кто — она? — спросила Вай. — Джессика Миллз. Она сказала... — Розали замолчала, подбирая слова, и её губы задрожали. — Она сказала, что у меня нет нормальной семьи. Что вы... что непонятно, кто из вас мужик. Вай замерла. Кейтлин замерла. Воздух вокруг них, казалось, стал плотнее. — А директор? — голос Кейтлин прозвучал опасно спокойно. — Что сказал директор? — Что у них нулевая терпимость к насилию. Что я первая ударила, поэтому виновата я. А Джессику даже не наказали. Просто сказали «следить за языком». — Розали сглотнула. — Его сын — Кайл Моррисон — был с ней. Он смеялся. Директор даже не стал его допрашивать. Кейтлин развернулась и вошла в кабинет директора, не постучав. Вай и Розали — следом. Моррисон сидел за столом и что-то писал. Он поднял голову и оглядел вошедших. — Миссис Кирамман, — сказал он, — я понимаю, что вы расстроены, но... — Я не «миссис», — перебила Кейтлин. Её голос был стальным. — Я Кейтлин Кирамман. И вы только что сказали моей дочери, что она виновата в том, что её затравили. Моррисон отложил ручку. — Ваша дочь ударила другую ученицу. Это подтверждено свидетелями. — Свидетелями, которые являются друзьями вашего сына? — Вай шагнула вперёд. — Или вашим сыном? Кайл Моррисон — ваш сын, верно? И он участвовал в травле. Вам не кажется, что здесь есть конфликт интересов? Моррисон побагровел. — Я не обсуждаю свою семью с посторонними. — А мы не посторонние, — Кейтлин оперлась руками о его стол, наклоняясь вперёд. — Мы — родители ученицы, которую затравили. И если вы думаете, что я оставлю это без последствий, вы глубоко ошибаетесь. Я знаю законы. Я знаю политику школы в отношении буллинга. И я знаю, что вы только что нарушили оба пункта. — Я не нарушал... — Вы наказали жертву. Вы отпустили агрессора. Вы даже не записали показания моей дочери. — Кейтлин выпрямилась. — Я хочу, чтобы инцидент был задокументирован. Я хочу письменный отчёт. И я хочу встречу с вашим начальством. Моррисон открыл рот, закрыл, потом сказал: — Это ваше право. — Я знаю. Кейтлин развернулась и вышла из кабинета. Вай задержалась на мгновение, глядя на директора. — Вы даже не представляете, с кем связались, — сказала она тихо. — Моя жена в одиночку разносила преступные синдикаты. Ваша школа для неё — не проблема. И вышла, оставив Моррисона с открытым ртом. В машине было тихо. Розали сидела сзади, прижавшись лбом к стеклу. Кейтлин вела машину — молча, сжав челюсти. Вай смотрела в окно на проплывающие дома. — Я не должна была её бить, — сказала Розали наконец. — Нет, — согласилась Кейтлин. — Не должна была. — Но я не жалею. Кейтлин помолчала. — Я знаю. Они проехали ещё квартал, прежде чем Кейтлин заговорила снова: — В академии у меня был инструктор. Он говорил: «Никогда не применяй силу первой. Но если применили к тебе — отвечай так, чтобы запомнили». Ты не должна была бить первой, Розали. Но я понимаю, почему ты это сделала. — Я не могла стоять и слушать, — голос Розали дрогнул. — Она говорила про вас. Про нашу семью. Про то, что мы ненормальные. — Мы нормальные, — Вай повернулась к ней с переднего сиденья. — Мы самые нормальные из всех, кого я знаю. А эта Джессика — просто дура. И то, что она дочь какого-то важного человека в этом городе, ничего не меняет. — Директор — отец Кайла, — напомнила Розали. — У них тут всё схвачено. Я для них — чужак. Вы — чужаки. Мы никогда не станем здесь своими. — Станем, — сказала Кейтлин. — Не сразу. Но станем. Она остановила машину у дома, заглушила двигатель и повернулась к дочери. — Завтра я иду в школьный совет. Сегодня вечером я составлю официальную жалобу. Я подниму каждую инстанцию, до которой смогу дотянуться. И я не успокоюсь, пока эта школа не признает, что они покрывают травлю. Ты меня знаешь. Розали посмотрела на неё и впервые за день улыбнулась — слабо, но искренне. — Ты бывший детектив. Ты умеешь. — Вот именно. Вай протянула руку и сжала плечо дочери. — Мы с тобой, Роззи. Всегда. Даже когда ты дерёшься учебниками. — Это был учебник по биологии. Тяжёлый. — Отличный выбор. Вечером, когда Розали ушла к себе, Вай и Кейтлин сидели на кухне. На столе лежали бумаги — Кейтлин составляла жалобу, и её ручка летала по листу, оставляя ровные строчки. — Она плакала, — сказала Вай. — Наша дочь плакала из-за того, что какие-то уроды назвали нас ненормальными. — Я знаю. — Я хочу пойти туда и... — И что? — Кейтлин подняла голову. — Ударить директора? Это не поможет. Мы будем действовать по-другому. Законно. — Это так скучно. — Зато эффективно. Вай вздохнула и обняла жену за плечи. — Ты правда сможешь это сделать? — Смогу, — Кейтлин отложила ручку и прижалась к ней. — Я пятнадцать лет боролась с системой. Одна школа в маленьком городе — это не система. Это так, мелкое недоразумение. — Я люблю тебя, когда ты такая. — Какая? — Страшная. Кейтлин фыркнула и пихнула её локтем. — Я не страшная. Я справедливая. — Это одно и то же. Они сидели на кухне, пока за окном темнело. Наверху, в своей комнате, Розали смотрела в потолок и думала о том, что завтра ей не нужно в школу. И впервые за долгое время это не радовало.
