Cool parents.

Суббота началась без будильника. Солнце взошло поздно — по-октябрьски неспешно, нехотя, словно тоже хотело поспать подольше. Его лучи, бледные и рассеянные, просочились сквозь занавески в спальне Вай и Кейтлин около восьми, нарисовав на стене золотистые полосы. Дождь, который шёл всю неделю, наконец закончился, оставив после себя влажную землю, блестящие листья и тот особый запах, который бывает только после долгих ливней, — свежий, холодный, пахнущий мокрой корой и далёким дымом. Вай проснулась первой, но не встала. Она лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела, как спит Кейтлин. За последние недели она отвыкла от этого зрелища — Кейтлин либо вставала раньше, либо ложилась позже, и их утренние минуты вдвоём стали редкостью. Но сегодня был выходной. Никакой работы, никаких бумаг, никаких офисов. Кейтлин наконец-то спала — глубоко, без напряжения, и её лицо было спокойным, как поверхность озера в безветренный день. Ресницы отбрасывали тени на щёки, губы были чуть приоткрыты, дыхание — медленным и ровным. Одна рука лежала на подушке рядом с головой, другая — на груди Вай, там, где билось сердце. Вай не двигалась. Она боялась разбудить жену, боялась спугнуть этот редкий момент покоя. Она просто лежала и смотрела, и думала о том, как сильно любит эту женщину — так сильно, что иногда это чувство пугало её. За пятнадцать лет оно не уменьшилось. Оно изменилось, стало глубже, спокойнее, но не слабее. Как река, которая течёт медленнее, но остаётся такой же полноводной. Кейтлин пошевелилась. Её ресницы дрогнули, и она открыла глаза — серые, с золотистыми крапинками, которые были видны только вблизи. — Ты опять пялишься, — прошептала она, не двигаясь. — Пялюсь, — согласилась Вай. — Уже пятнадцать лет пялюсь. И не надоело. — Маньячка. — Твоя маньячка. Кейтлин улыбнулась, и от этой улыбки у Вай перехватило дыхание — как в первый раз, как всегда. Кейтлин потянулась вверх и поцеловала её — легко, нежно, утренним поцелуем, который не требовал ничего, кроме присутствия. — Доброе утро, — сказала она. — Доброе утро. Как спала? — Как убитая. — Кейтлин потёрла глаза. — Даже снов не видела. Просто провалилась в темноту. Сколько времени? — Около восьми. Ты проспала почти десять часов. — Десять часов? — Кейтлин нахмурилась. — Я не спала десять часов с... даже не помню когда. Наверное, со времён академии. — Твоё тело наконец взяло своё. Ты ему нужна была. Кейтлин вздохнула и снова прижалась к Вай, положив голову ей на плечо. Вай обняла её, гладя по спине, и они лежали так несколько минут, никуда не спеша. Солнце поднималось выше, и полосы на стене становились ярче. — Я сегодня позвоню Дайан, — сказала Кейтлин. — Попрошу уменьшить нагрузку. Хотя бы временно. — Это хорошая идея. — Я не хочу снова доводить себя до ручки. И не хочу пропускать то, что важно. — Она подняла голову и посмотрела на Вай. — Я пропустила репетицию Розали. Я почти пропустила её... всё. То, что с ней происходит. — Ты не пропустила. Ты здесь. Ты спросила её вчера. И она ответила. — Да. Но я могла бы заметить раньше. Вай провела пальцем по её щеке, стирая несуществующую слезинку. — Мы не идеальны, Кейт. Мы делаем ошибки. Но мы их исправляем. Это главное. Кейтлин кивнула и снова легла. Они молчали, слушая, как просыпается дом: где-то наверху скрипнула кровать Розали, потом послышались шаги, звук воды в ванной. Элис, судя по тишине, ещё спала — она любила поспать подольше по выходным. — Я хочу приготовить завтрак, — сказала Кейтлин. — Настоящий. Блины, яйца, бекон — всё, что мы обычно не едим в будни. — Бекон, который ты сожжёшь? — Я не сожгу бекон. Я хорошо готовлю. — Когда? — Мысленно. Вай рассмеялась и поцеловала её в макушку. — Ладно. Давай готовить. Но бекон жарю я. — Договорились. Час спустя кухня наполнилась запахами, которые Вай любила больше всего: кофе, жареный бекон, блины, корица. Кейтлин колдовала над тестом — на этот раз она добавила ваниль и чуть-чуть апельсиновой цедры, — и Вай стояла у плиты, переворачивая бекон с точностью, достойной хирурга. Радио играло джаз — ту самую станцию, которую они нашли в первый вечер, — и саксофон выводил тягучую мелодию, которая идеально подходила к этому утру. Розали спустилась около девяти. Она была в пижамных штанах и старой футболке с логотипом группы, волосы собраны в небрежный пучок, на лице — ни следа вчерашних слёз. Она выглядела отдохнувшей. Почти счастливой. — Пахнет вкусно, — сказала она, садясь за стол. — Садись, — Кейтлин поставила перед ней тарелку. — Сегодня у нас королевский завтрак. Блины, бекон, яйца, свежий апельсиновый сок. И даже круассаны — Маргарет занесла вчера вечером, пока ты была наверху. — Маргарет — волшебница, — сказала Розали, хватая круассан. — Она знает, когда у нас плохое настроение. — Или она просто каждый вечер приносит выпечку, — заметила Вай. — И иногда совпадает. Элис появилась последней — в своём неизменном свитере, с книгой под мышкой. Она оглядела кухню, полную запахов и света, и хмыкнула. — У вас тут праздник? — Суббота, — ответила Вай. — Этого достаточно. Они ели вместе — вчетвером, за старым дубовым столом, который помнил ещё прабабушку Кэтрин. Разговаривали о пустяках: о том, что Лина хочет записаться в школьный театр, о том, что Тони наконец открыл закусочную и теперь продаёт завтраки, о том, что Маргарет собирается разводить кур. Розали смеялась, представляя Маргарет в курятнике, и Элис рассказывала, как однажды держала кур в Салеме и они разбежались по всему району. После завтрака Розали ушла к Лине — они планировали смотреть фильм и делать «какой-то проект для школы». Кейтлин и Вай остались вдвоём. Они убрали со стола, вымыли посуду — Вай мыла, Кейтлин вытирала, — и это было так просто, так обыденно, что Вай на мгновение замерла, глядя на жену. — Что? — спросила Кейтлин, заметив её взгляд. — Ничего. Просто... вот это всё. — Вай обвела рукой кухню, окно, осенний свет, падающий на пол. — Это именно то, чего я хотела. Тогда, пятнадцать лет назад. Когда мы только начинали. Я не знала, как это будет выглядеть. Но это — оно. Кейтлин отложила полотенце и подошла к ней. — Ты сентиментальная, — сказала она, обнимая Вай за шею. — Это всё блины. Они пробуждают во мне чувства. — Это не блины. Это ты. Они поцеловались — медленно, не спеша, потому что спешить было некуда. Впереди был целый день. Пустой, свободный, принадлежащий только им. Днём они поехали за покупками — нужно было пополнить холодильник, и Кейтлин хотела купить новые шторы в гостиную. Вай согласилась, хотя обычно ненавидела шопинг — но сегодня ей было всё равно, куда ехать, лишь бы вместе. Они взяли «Шевроле», потому что Вай хотела проверить, как он ведёт себя на трассе, и всю дорогу до Элизабет Кейтлин держала руку на её колене, а Вай улыбалась, глядя на дорогу. В магазине они ходили по рядам, выбирая продукты. Кейтлин читала этикетки, сравнивала цены, спорила с Вай о том, какой сыр лучше. Вай клала в тележку то, что не нужно — шоколадное печенье, острый соус, банку оливок, — а Кейтлин выкладывала обратно, но не всё. Печенье осталось. Шторы они выбрали вместе — тёмно-бежевые, из плотной ткани, которые должны были хорошо держать тепло. «Зимой пригодится», — сказала Кейтлин, и Вай кивнула, хотя до зимы было ещё далеко. Вечером, когда стемнело, они сидели в гостиной на старом диване. В камине потрескивал огонь — Вай разожгла его впервые в этом сезоне, — и комната наполнилась теплом и запахом горящих дров. Новые шторы висели на окнах, и в их складках прятался оранжевый свет. На журнальном столике стояли две кружки с какао — Кейтлин сделала его сама, с молоком и корицей, — и ноутбук с сериалом, который они наконец-то досматривали. — Мы так и не узнали, кто убийца, — сказала Вай, вспоминая, на чём они остановились в прошлый раз. — Мы уже смотрели эту серию. Дважды. И оба раза засыпали. — Значит, сегодня не заснём. Кейтлин устроилась у неё под боком, натянув на них обеих клетчатый плед. На экране замелькали титры. Детектив с усталым лицом допрашивала подозреваемого. Мрачная музыка, туманное озеро, доска с фотографиями. Вай гладила плечо Кейтлин и чувствовала, как та постепенно расслабляется. Через полчаса Кейтлин уже не смотрела на экран — она повернулась к Вай и поцеловала её в шею. — Мы пропускаем серию, — заметила Вай. — Мы всегда пропускаем серию. — На этот раз мы обещали не засыпать. — Я не хочу спать, — сказала Кейтлин, и её голос прозвучал ниже, интимнее. — Я хочу тебя. Вай повернулась к ней. В свете камина лицо Кейтлин было золотым, а глаза — тёмными и глубокими. Она была прекрасна. Она всегда была прекрасна. — У нас дома дочь, — напомнила Вай, но её руки уже скользнули под плед, обнимая Кейтлин за талию. — Дочь у Лины. Вернётся к десяти. — Элис? — Ушла к Маргарет. Они играют в бридж или что-то такое. Я не спрашивала. — Значит, мы одни? — Одни. Вай отодвинула ноутбук в сторону и притянула Кейтлин ближе. Сериал продолжал играть, но теперь он был просто фоном — далёким бормотанием о мотивах и уликах. Вай целовала жену, и в этих поцелуях была вся нежность, накопившаяся за недели разлуки, вся благодарность за то, что она рядом, вся любовь, которая не требовала слов. Позже они лежали на диване, укрытые пледом, и смотрели, как догорает огонь в камине. На экране ноутбука шли финальные титры. Они снова пропустили развязку. — Может, в следующей серии узнаем, — пробормотала Кейтлин. — Обязательно, — Вай поцеловала её в висок. — В следующей серии. За окном было темно. Октябрьский ветер шевелил ветви старого клёна. Где-то далеко, на Мейн-стрит, зажглись фонари, и их свет был похож на маленькие луны, плывущие в осенней ночи. А в доме на Ист-Мейпл-стрит, в гостиной с новыми шторами и старым камином, две женщины спали в объятиях друг друга, и это было самое правильное, что могло случиться в этот вечер.

∆∆∆.

Октябрьское солнце, уставшее за день, скатывалось за горизонт, окрашивая небо в оттенки грейпфрута и пепла. Воздух был холодным, колючим, пахнущим бензином и прелыми листьями — обычный осенний вечер в Гринбруке, тихий и размеренный, как ход старых часов в гостиной. Мейн-стрит уже опустела: магазины закрылись, пиццерия Тони погасила вывеску, и только окна пекарни ещё светились тёплым жёлтым светом — Маргарет, как всегда, задержалась, чтобы приготовить тесто для завтрашних булочек. Вай выехала из мастерской позже обычного. День выдался долгим: старик МакКаллум привёз свой пикап с очередной поломкой — на этот раз что-то с трансмиссией, — и Вай провела три часа, лёжа под машиной, пока не нашла и не устранила неисправность. Потом заехала миссис Галлахер с седаном, который требовал замены масла, а потом — новый клиент, молодой парень на «Хонде», который пытался починить двигатель сам и в итоге сделал только хуже. К концу дня руки Вай были в масле по локоть, спина ныла, а мысли были только об одном: горячий душ, ужин, Кейтлин. Она уже выезжала с Мейн-стрит, когда вспомнила, что Кейтлин просила купить апельсинового сока. «Настоящего, свежевыжатого, не концентрат», — сказала она утром, целуя Вай в щёку перед уходом. Вай тогда хмыкнула и пообещала заехать в супермаркет. Обещания нужно выполнять. Супермаркет «Гринбрукский бакалейщик» находился на углу Мейн-стрит и Третьей авеню — небольшое одноэтажное здание с облупившейся вывеской и вечно мигающей буквой «Б». Парковка перед ним была почти пуста: только старенький «Форд» у входа, да пикап, припаркованный в дальнем углу, под единственным фонарём. Фонарь мигал, как и буква на вывеске, отбрасывая на асфальт дрожащие оранжевые круги. Вай припарковалась, вышла из машины и потянулась, разминая затёкшую спину. В супермаркете пахло хлебом и моющими средствами. Она быстро нашла сок — «свежевыжатый, не концентрат», — взяла корзину, добавила к соку пачку печенья (потому что заслужила) и бутылку имбирного эля (потому что Кейтлин любила). Расплатилась, кивнула сонному кассиру и вышла на улицу. И тогда она услышала это. Звук удара — глухой, влажный, какой бывает, когда кулак встречается с плотью. Потом сдавленный вскрик. Потом ещё удар. Вай замерла. Пакет с соком и печеньем качнулся в её руке. Она повернула голову в сторону звука — туда, где под мигающим фонарём стоял пикап. Сначала она увидела только тени: две фигуры, одна выше, вторая ниже, прижатая к капоту. Высокая фигура замахивалась — снова и снова, методично, с той особой жестокостью, которая не имеет ничего общего с самообороной. Низкая фигура пыталась закрыться руками, но удары всё равно достигали цели. Вай не думала. Она действовала — тело включилось раньше, чем мозг. Пакет выпал из рук, бутылка с имбирным элем покатилась по асфальту, а Вай уже бежала через парковку. — Эй! — её голос разорвал тишину, как выстрел. — Отойди от него! Высокая фигура обернулась. В мигающем свете фонаря Вай увидела лицо: мужчина, лет тридцати, с тяжёлой челюстью и маленькими, близко посаженными глазами, в которых не было ни страха, ни удивления — только раздражение. От него пахло пивом и потом. Он был крупным, широкоплечим, с руками, привыкшими к дракам. — Иди своей дорогой, — бросил он хрипло. — Это не твоё дело. — Ты избиваешь человека на парковке. Это моё дело. Вай подошла ближе и теперь могла разглядеть жертву: молодой парень, почти мальчишка, лет семнадцати, не больше. Худой, с тёмными волосами, в очках, которые теперь валялись на асфальте, разбитые. Из носа у него текла кровь, губа была рассечена. Он смотрел на Вай расширенными от страха глазами, и в этих глазах была мольба. Мужчина усмехнулся. — Это мой сын. Семейное дело. Не лезь. — Твой сын? — Вай перевела взгляд на парня. — Это правда? Парень молчал, дрожа. Потом едва заметно покачал головой. Не отец. Чужой. — Он не твой сын, — сказала Вай, и её голос стал ниже, опаснее. — А теперь я скажу в последний раз: отойди от него. Мужчина посмотрел на неё — оценивающе, с презрением, которое Вай слишком хорошо знала. Так смотрели люди, которые считали, что женщина не может дать отпор. Так смотрели те, кто никогда не бывал в Зауне. — Слушай, сука, — процедил он, делая шаг к Вай, — я тебя предупредил. Он замахнулся. Вай видела этот удар за секунду до того, как он пошёл. Заунские рефлексы не ржавели. Она ушла вбок — кулак просвистел мимо уха, — и в следующее мгновение её собственный удар впечатался мужчине в челюсть. Не идеальный, не тренированный — но тяжёлый. Механик не бьёт как боксёр. Механик бьёт как кувалда. Мужчина пошатнулся, но устоял. Он был крупнее, тяжелее, и удар только разозлил его. Он бросился на Вай, и она не успела увернуться. Кулак пришёлся ей в лицо — скользящий удар по скуле, но достаточно сильный, чтобы в голове зазвенело. Вай отступила на шаг, чувствуя, как что-то тёплое течёт из носа. Кровь. Её кровь. Но отступать она не собиралась. Мужчина снова пошёл в атаку, но теперь Вай была готова. Она нырнула под его руку и ударила в корпус — туда, где рёбра расходятся. Не кулаком — локтем. Ближний бой, грязный, заунский. Мужчина охнул и согнулся, и этого мгновения хватило: Вай схватила его за шиворот, развернула и швырнула лицом в капот пикапа. Раздался глухой стук — металл встретился с костью, — и мужчина сполз на асфальт. Тишина. Вай стояла над ним, тяжело дыша. Кровь из носа капала на асфальт, и в свете мигающего фонаря капли казались чёрными. Она прижала руку к носу, пытаясь остановить кровотечение, и повернулась к парню. — Ты в порядке? Парень смотрел на неё с таким выражением, будто только что увидел ангела. Или демона. Или то и другое сразу. — Д-да... — выдавил он. — А вы... у вас кровь... — Заживёт. — Вай поморщилась. Нос болел, но, кажется, не был сломан. — Как тебя зовут? — Э-э-э... Томми. Томми Галлахер. Вай моргнула. — Галлахер? Ты родственник Дерека? — Он мой... брат. Младший. Вай выдохнула и покачала головой. Мир тесен. Особенно в Гринбруке. — За что он тебя? — Я задолжал ему денег. Немного. Но он... — Томми осёкся, глядя на лежащего мужчину. — Он говорил, что если я не отдам до завтра, он сломает мне руку. — Он больше ничего тебе не сломает, — Вай достала телефон. — Я вызываю полицию. — Нет! — Томми схватил её за руку. — Не надо полиции. Он... у него связи. Меня потом вообще убьют. Вай посмотрела на него — на этого худого, перепуганного парня с разбитыми очками и рассечённой губой, — и вспомнила себя. Себя в Зауне, когда ей было столько же. Когда она тоже боялась звать на помощь, потому что помощь могла обернуться новыми проблемами. — Ладно, — сказала она. — Садись в мою машину. Я отвезу тебя домой. Или куда скажешь. — А он? Мужчина на асфальте застонал и попытался подняться. Вай посмотрела на него, потом на Томми. — Он проспится. И надеюсь, запомнит этот вечер. Она подняла с асфальта свой пакет — сок уцелел, печенье тоже, имбирный эль валялся в канаве, — и повела Томми к «Шевроле». Парень сел на пассажирское сиденье, всё ещё дрожа, и Вай захлопнула дверцу. — Пристегнись, — сказала она. — И держись. Эта машина едет быстро. До дома Томми — маленького домика на окраине, где он жил с матерью, — они доехали за десять минут. Вай высадила его, убедилась, что он вошёл внутрь, и только потом развернула «Шевроле» к дому. В зеркале заднего вида она увидела своё лицо: нос распух, под ним запеклась кровь, на скуле начинал расцветать синяк. Кейтлин это не понравится. Ох, как не понравится. Когда Вай вошла в дом, Кейтлин была на кухне. Она сидела за столом с чашкой чая и книгой — впервые за долгое время просто читала, без бумаг, без ноутбука. Услышав шаги, она подняла голову, и её лицо мгновенно изменилось. Улыбка исчезла. Чашка звякнула о блюдце. — Вай! — она вскочила со стула. — Что случилось?! — Ничего страшного. Просто небольшая... — У тебя кровь! — Кейтлин уже была рядом, её руки схватили лицо Вай, поворачивая к свету. — Нос! Что с носом? Кто это сделал? — Кейт, всё в порядке, я... — Сядь. Сейчас же. — Голос Кейтлин стал тем самым, «полицейским», не терпящим возражений. Вай знала, что спорить бесполезно, и села на стул. Кейтлин метнулась к шкафчику, достала аптечку — пластиковый контейнер, набитый бинтами, антисептиками и пластырями с динозаврами, — и вернулась к столу. — Рассказывай, — скомандовала она, открывая аптечку. — Коротко и ясно. — Я заехала в супермаркет за соком. На парковке какой-то урод избивал парня. Я вмешалась. Он ударил меня. Я ударила его. Потом ещё раз. И ещё. Он упал. Я отвезла парня домой. Вот. Кейтлин замерла с ватным тампоном в руке. — Ты... подралась? На парковке? Одна? — Я не могла пройти мимо, Кейт. Он избивал подростка. Тот уже кровью истекал. И он не был его отцом, хотя пытался это изобразить. Кейтлин выдохнула — длинно, с присвистом, — и продолжила обрабатывать рану. Её пальцы двигались быстро и точно: она смочила тампон антисептиком и начала осторожно стирать кровь с верхней губы Вай. Запахло спиртом. — Больно? — спросила она. — Немного. Терпимо. — Нос не сломан? — Не думаю. Он просто распух. И кровь уже почти остановилась. Кейтлин наклонилась ближе, осматривая переносицу. Её лицо было сосредоточенным, но Вай видела, как дрожат её пальцы. Не от холода — от страха. От запоздалого, липкого страха, который накрывает после того, как опасность уже миновала. — Ты могла пострадать сильнее, — сказала Кейтлин тихо. — Он мог ударить тебя чем-то. Ножом. Чем угодно. — Но не ударил. — Но мог. Вай взяла её за руку — ту, что держала тампон, — и заставила остановиться. — Кейт, посмотри на меня. Кейтлин подняла глаза. В них стояли слёзы. — Я не могла пройти мимо, — сказала Вай. — Ты знаешь меня. Я никогда не прохожу мимо. Если бы я не вмешалась, этот парень мог бы остаться инвалидом. Или хуже. — Я знаю, — Кейтлин шмыгнула носом. — Я просто... я испугалась. Когда ты вошла, и я увидела кровь... — Я в порядке. Правда. Нос поболит пару дней — и всё. У меня бывало и хуже. Помнишь? — Помню, — Кейтлин слабо улыбнулась. — У тебя всегда бывало хуже. — Вот именно. А это — царапина. Кейтлин покачала головой, но улыбка стала чуть шире. Она закончила обрабатывать рану, наложила холодный компресс и заставила Вай держать его у носа, пока она убирала аптечку. Потом села рядом и взяла Вай за руку. — Расскажи мне про парня. — Его зовут Томми Галлахер. Брат Дерека. Того самого, который вместе с Джессикой и Кайлом травил Розали. — Что? — Да. Мир тесен. Он задолжал тому уроду деньги. Тот решил «выбить долг» кулаками. Я вмешалась. Кейтлин задумалась. — Ты понимаешь, что теперь этот человек может подать на тебя заявление? — Пусть подаёт. У меня есть свидетель. И записи с камер наблюдения — на парковке супермаркета они точно есть. И я действовала в рамках самообороны и защиты третьего лица. Ты сама меня учила. Кейтлин посмотрела на неё долгим взглядом, и Вай увидела, как страх в её глазах сменяется чем-то другим. Гордостью. — Ты невозможна, — сказала Кейтлин. — Ты вышла за меня. — Лучшее решение в моей жизни. — Кейтлин наклонилась и поцеловала её — осторожно, чтобы не задеть нос. — Но если ты ещё раз полезешь в драку без меня, я тебя сама ударю. — Ты не умеешь драться. — Я умею стрелять. Это не совсем то же самое, но достаточно близко. Вай рассмеялась и тут же поморщилась — нос всё ещё болел. — Ладно, — сказала она. — В следующий раз позову тебя. — Договорились. Наверху хлопнула дверь — Розали, которая всё это время сидела в наушниках, наконец спустилась на кухню. Она замерла, увидев Вай с компрессом у носа. — Что случилось? — её голос прозвучал испуганно, по-детски. — Ничего, — сказала Вай. — Просто небольшая драка на парковке. — Ты подралась? — в голосе Розали прозвучало что-то среднее между ужасом и восхищением. — Да. И победила. Но лучше не бери с меня пример. — Почему? — Потому что нос болит. Розали подошла ближе, разглядывая синяк на скуле Вай, и вдруг сказала: — Это круто. Ну, не то, что тебя ударили, а то, что ты заступилась. За того парня. — Ты знаешь Томми Галлахера? — Немного. Он тихий. Не такой, как Дерек. Я не знала, что у него проблемы. — Теперь, надеюсь, проблем будет меньше. Розали кивнула и села за стол. Кейтлин разогрела ужин, и они ели вместе — Вай с компрессом у носа, Кейтлин с тревогой, которая ещё не до конца ушла, Розали с молчаливым уважением, которое она не высказывала вслух, но которое читалось в каждом её взгляде. Позже, когда Розали ушла наверх, а Вай и Кейтлин снова остались вдвоём, Кейтлин взяла её за руку и сказала: — Я всё ещё злюсь. Но я горжусь тобой. Ты знаешь это? — Знаю, — Вай улыбнулась. — Ты говоришь это каждый раз, когда я ввязываюсь в неприятности. — Потому что ты всегда ввязываешься в неприятности. — Зато у нас есть сок. И печенье. Я не уронила их, представляешь? Кейтлин рассмеялась и поцеловала её — на этот раз в щёку, потому что нос всё ещё болел. — Ты невозможна, Медведица. — Я знаю, Кекс. Я знаю. После ужина Вай попыталась встать из-за стола, но Кейтлин остановила её, положив ладонь на плечо. — Сиди. — Я в порядке, Кейт. Правда. — Ты держала компресс всего двадцать минут. Нужно ещё столько же. — Кейтлин говорила тем самым тоном, который не допускал возражений. Тоном бывшего детектива, привыкшего командовать на месте преступления. Тоном жены, которая пятнадцать лет училась справляться с упрямством Вай и научилась-таки его обходить. — И не спорь со мной. Я всё ещё злюсь. — Ты не злишься. Ты волнуешься. — Это одно и то же. Вай вздохнула и откинулась на спинку стула. Компресс — пакет со льдом, завёрнутый в кухонное полотенце, — холодил кожу, и боль в носу постепенно превращалась из острой в тупую, ноющую. Синяк на скуле, который Кейтлин предусмотрительно смазала какой-то мазью с резким запахом, тоже давал о себе знать. Но всё это было терпимо. Вай переживала вещи и похуже. Гораздо хуже. Кейтлин убрала тарелки со стола — Вай снова попыталась помочь, но была остановлена одним лишь взглядом, — и включила чайник. Кухня наполнилась мягким светом лампы под абажуром и запахом бергамота. За окном стемнело окончательно, и теперь в стекле отражались они сами: Вай за столом, с компрессом у носа, и Кейтлин у плиты, тонкая, прямая, в старой рубашке Вай, которая была ей велика и оттого выглядела уютно. — Расскажи мне ещё раз, — сказала Кейтлин, не оборачиваясь. — Подробнее. Что именно он сказал? Как он выглядел? — Ты ведёшь допрос? — Я веду расследование. — Кейтлин разлила чай по кружкам и села напротив. — Если этот человек подаст заявление, я хочу знать все детали. Чтобы быть готовой. Вай кивнула. Она знала эту привычку Кейтлин: в стрессовой ситуации она не плакала, не кричала, а начинала собирать информацию. Это был её способ справляться — превращать страх в действие, тревогу в анализ. — Он был крупный, — начала Вай. — Выше меня на полголовы. Широкие плечи, тяжёлая челюсть. Одет в рабочую куртку, тёмно-синюю, кажется. От него пахло пивом — не свежим, а застарелым, как будто он пил весь день. И ещё потом. Он был зол, но не пьян. Двигался быстро. Когда я подошла, он как раз замахивался на парня. — Томми Галлахера. — Да. Томми лежал на капоте пикапа. Очки с него сбили, они валялись на асфальте. Нос разбит, губа рассечена. Он закрывался руками, но этот урод всё равно бил. Кейтлин сжала кружку так, что побелели костяшки. — Ты его знаешь? Этого человека? — Никогда не видела. Но Томми сказал, что должен ему деньги. Какие-то долги. Он не уточнял. — Может быть, ростовщик. Или просто уголовник. Такие есть даже в маленьких городах. — Кейтлин отпила чай. — Ты говоришь, он ударил тебя первым? — Он замахнулся первым. Я увернулась и ударила в ответ. Он снова замахнулся — и попал. Скользящий удар по скуле. Если бы он попал прямо, нос был бы сломан. А так — просто кровь. — «Просто кровь», — повторила Кейтлин с горькой усмешкой. — Ты говоришь об этом так, будто это мелочь. — Потому что это мелочь. Ты знаешь, сколько раз мне разбивали нос? — Я не хочу знать. — Кейтлин отвела взгляд. — Я никогда не хочу знать. Вай отложила компресс и потянулась через стол, беря её за руку. — Эй. Посмотри на меня. Кейтлин подняла глаза. — Я не та девчонка которая лезла в каждую драку, потому что ей было нечего терять. Сегодня я вмешалась, потому что не могла поступить иначе. Я вмешалась, чтобы защитить ребёнка. И я бы сделала это снова. Но я не ищу неприятностей. Они иногда находят меня. Это разница. — Я знаю, — Кейтлин сжала её пальцы. — Я просто... когда ты вошла, и я увидела кровь... у меня сердце остановилось. На секунду. Я представила... — Что? — Что тебя могли ударить сильнее. Что ты могла не вернуться. Что мне пришлось бы звонить Розали и говорить, что... — Кейт. — Вай встала, обошла стол и опустилась на колени рядом с её стулом, взяв её лицо в ладони. — Я здесь. Я вернулась. Со мной всё в порядке. Нос заживёт, синяк сойдёт, и через неделю я даже не вспомню об этом. А ты будешь вспоминать и злиться на меня за то, что я снова влезла в драку. Но я здесь. Живая. С тобой. Кейтлин закрыла глаза и прижалась лбом к её лбу. Они дышали вместе — медленно, глубоко, — и Вай чувствовала, как дрожь в плечах жены постепенно утихает. — Я люблю тебя, — прошептала Кейтлин. — Я знаю. — Ты всегда это говоришь. «Я знаю». Почему ты никогда не говоришь «я тоже тебя люблю»? — Потому что «я знаю» — это больше. Это значит: я знаю, что ты меня любишь, и я чувствую это каждый день, каждую минуту, даже когда мы ссоримся, даже когда ты злишься, даже когда у тебя полно работы и ты забываешь поесть. Я знаю. И этого достаточно. Кейтлин открыла глаза и посмотрела на неё. — Ты невозможна. — Ты говорила это уже три раза за вечер. — Потому что это правда. Они поцеловались — осторожно, потому что нос Вай всё ещё болел, но Кейтлин умудрилась сделать этот поцелуй нежным, почти невесомым. Её губы пахли чаем, а пальцы гладили скулу Вай, избегая синяка. — Пойдём в гостиную, — сказала Кейтлин. — Я хочу лечь. С тобой. На диван. — Опять будем смотреть сериал? — Опять будем пытаться. Они перебрались в гостиную. Вай разожгла камин — огонь занялся быстро, затрещал, наполняя комнату теплом и оранжевым светом. Кейтлин принесла плед, подушки, устроила гнездо на диване и утянула Вай к себе. Они легли: Кейтлин на спине, Вай — головой на её груди, слушая, как бьётся сердце. — У тебя сердце колотится, — заметила Вай. — Это потому что ты рядом. — Оно всегда так колотится? — Всегда. Пятнадцать лет. Вай улыбнулась и закрыла глаза. Кейтлин гладила её по волосам — медленно, ритмично, и это было лучше любого обезболивающего. — Мы не включили сериал, — сказала Вай через некоторое время. — Мы никогда его не включаем. — Может, в следующей серии узнаем, кто убийца. — Может быть. А может, нам это не нужно. — Почему? — Потому что у нас своя история. Без убийц. Но с драками на парковках. И синяками. И чаем с бергамотом. И с тобой. Вай приподняла голову и посмотрела на неё. В свете камина лицо Кейтлин было золотым, а глаза — глубокими, как океан. — Это лучшая история, — сказала Вай. — Из всех, что я знаю. Кейтлин улыбнулась и притянула её обратно. Они лежали, обнявшись, и слушали, как трещит огонь, как ветер шелестит за окном, как старый дом скрипит половицами, укладываясь спать. Где-то наверху Розали слушала музыку в наушниках. Где-то в гостевой комнате Элис читала книгу. А здесь, в гостиной, две женщины держали друг друга в объятиях, и это было всё, что им нужно. Позже, когда огонь прогорел до углей, а Кейтлин начала засыпать, Вай пошевелилась. — Кейт? — М-м? — Я купила апельсиновый сок. Он на кухне. Свежевыжатый, не концентрат. Кейтлин тихо рассмеялась, не открывая глаз. — Ты невозможна. — Четвёртый раз за вечер. — Я буду говорить это до конца жизни. — Я надеюсь на это. Они заснули на диване — под пледом, под треск углей, под шёпот осеннего ветра. И никто не включил сериал. И никто не узнал, кто убийца. Но это было неважно. Важно было то, что они вместе. Что Вай вернулась домой. Что Кейтлин держала её в объятиях. Что на кухне стоял апельсиновый сок — свежевыжатый, не концентрат.

∆∆∆

Ноябрь пришёл в Гринбрук незаметно, украв последние золотые листья и заменив их голыми ветками, которые царапали серое небо, как костлявые пальцы. Утренние туманы стали гуще, холоднее, они наползали с полей и окутывали город плотным молоком, сквозь которое едва пробивался свет фонарей. На лужайках лежал иней, тонкий и хрусткий, как сахарная глазурь. Дни становились короче, и к пяти вечера уже темнело. Гринбрук сворачивался в клубок, как зверь перед зимней спячкой, и только дым из труб да жёлтые окна домов говорили о том, что внутри ещё теплится жизнь. В доме на Ист-Мейпл-стрит тоже всё шло своим чередом. Розали втянулась в школьную жизнь: журнал, где она вела колонку музыкального критика, неожиданно стал популярным среди старшеклассников, и её рецензию на новый альбом «The Wraiths» даже процитировали в местной газете — Маргарет принесла вырезку и повесила на холодильник. Элис всё ещё жила в гостевой комнате и, кажется, не собиралась уезжать — она стала чем-то вроде почётной тётушки, которая помогала по дому, возилась в саду, несмотря на холод, и иногда водила Розали и Лину в кино в Элизабет. Вай починила ещё с десяток машин, и её мастерская окончательно стала местной достопримечательностью. Кейтлин выиграла сложное дело и получила премию, которую они планировали потратить на рождественские каникулы — «куда-нибудь, где тепло», мечтала Кейтлин. Но что-то изменилось. Это началось с мелочей. С того, что Кейтлин стала чаще задерживаться на работе — не до полуночи, как раньше, но до восьми, иногда до девяти. С того, что она упоминала имя «Алекс» в разговорах — сначала мимоходом, потом чаще. С того, что Вай однажды увидела, как Кейтлин улыбается, читая сообщение в телефоне, и эта улыбка была... другой. Не той, которой она улыбалась Вай. Более лёгкой, что ли. Более беззаботной. — Кто такая Алекс? — спросила Вай однажды утром, когда они пили кофе на кухне. Она старалась, чтобы её голос звучал нейтрально, но Кейтлин, конечно, уловила напряжение. — Александра, — ответила Кейтлин, не отрываясь от телефона. — Новый юрист в фирме. Она ведёт корпоративные дела. Мы вместе работаем над одним проектом. — Вместе работаете, — повторила Вай. — Часто? — Довольно часто. Она умная. И забавная. Мы иногда обедаем вместе. А что? — Ничего. Просто спросила. Кейтлин подняла глаза от телефона и внимательно посмотрела на Вай. В этом взгляде было что-то оценивающее, что-то, что Вай не могла расшифровать. — Ты ревнуешь? — спросила Кейтлин, и её голос прозвучал удивлённо, но не обеспокоенно. Скорее заинтересованно. — Нет. Просто... интересно. — Она коллега, Вай. Ничего больше. — Я и не говорила, что что-то больше. Кейтлин ещё секунду смотрела на неё, потом пожала плечами и вернулась к кофе. Разговор закончился, но осадок остался. Неделя тянулась медленно. Кейтлин уезжала в Трентон, Вай работала в мастерской, Розали ходила в школу. За ужином они обменивались новостями, но Вай чувствовала, как между ними растёт что-то невысказанное — как трещина в стене, которая начинается с волоска и постепенно расширяется. Александра всё чаще появлялась в разговорах. «Алекс сказала, что это дело будет сложным». «Алекс порекомендовала мне книгу». «Алекс принесла в офис круассаны, представляешь?» Вай слушала и молчала. Сжимала вилку. Делала вид, что всё в порядке. В четверг вечером она заехала в Трентон без предупреждения. Закончила работу раньше, купила цветы — хризантемы, которые Кейтлин любила, — и решила сделать сюрприз. Подъехала к офису, припарковалась и уже собиралась войти, когда увидела их через стеклянные двери. Кейтлин стояла в вестибюле. Рядом с ней была женщина — высокая, спортивная, с коротко стриженными тёмными волосами и ослепительной улыбкой. Александра, без сомнения. Они разговаривали, стоя слишком близко друг к другу — ближе, чем нужно коллегам. Александра положила руку на плечо Кейтлин — лёгким, непринуждённым жестом, который, однако, длился на секунду дольше, чем следовало. Кейтлин не отдёрнулась. Она рассмеялась чему-то и коснулась запястья Александры в ответ. Вай стояла на тротуаре, сжимая букет хризантем, и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Она не стала заходить. Села в машину, бросила цветы на пассажирское сиденье и уехала. Дома она ничего не сказала. Но молчание становилось всё тяжелее. Взрыв произошёл в пятницу. Кейтлин вернулась домой поздно — около десяти. Вай сидела в гостиной, делая вид, что читает. На самом деле она просто смотрела в одну точку и ждала. Когда дверь открылась и Кейтлин вошла, Вай отложила книгу и сказала — слишком громко, слишком резко: — Ты снова была с ней? Кейтлин замерла в дверях, всё ещё в плаще, с портфелем в руке. На её лице промелькнуло удивление, потом — раздражение. — Я была на работе. Мы задержались из-за срочного дела. — Ты и Александра? — Да, я и Александра. Мы работаем вместе. Я уже говорила тебе. — Ты говорила мне многое. — Вай встала с дивана. — Ты говорила, что она просто коллега. Но коллеги не кладут руки на плечи. Коллеги не смотрят друг на друга так, как она смотрит на тебя. Кейтлин побледнела. — Ты следила за мной? — Я приехала в офис в четверг. С цветами. Хотела сделать сюрприз. И увидела вас. В вестибюле. — Вай чувствовала, как голос срывается, но не могла остановиться. — Ты стояла с ней и смеялась. Ты касалась её руки. Ты никогда не смотришь так на меня — так, как смотрела на неё. — Это неправда! — Кейтлин швырнула портфель на пол, и её глаза загорелись гневом. — Ты всё выдумываешь! Александра — моя коллега, и между нами ничего нет! Да, она дружелюбна, да, она иногда кладёт руку на плечо, это ничего не значит! — Для тебя, может, и не значит. А для неё? Ты видела, как она на тебя смотрит? — А ты? Ты видела, как на тебя смотрит Шарлотта? — Кейтлин шагнула вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу, разделённые журнальным столиком. — Та девица из мастерской, которая с тобой флиртовала? Ты рассказала мне об этом, и я посмеялась. Я не стала тебя допрашивать, не стала обвинять! А ты... ты следишь за мной, ты шпионишь, ты... — Я не шпионила! Я приехала с цветами! — Цветы! — Кейтлин горько рассмеялась. — Ты приехала с цветами и увидела то, чего не было. Ты придумала измену в своей голове, потому что тебе скучно, потому что у тебя нет поводов для ревности, и ты их создаёшь! — Мне не скучно! — Вай ударила ладонью по спинке дивана, и звук получился громким, как выстрел. — Мне страшно! Мне страшно, что ты нашла кого-то, кто понимает тебя лучше, кто работает с тобой, кто говорит с тобой на одном языке! Я механик, Кейт! Я чиню машины! Я не умею говорить о корпоративных делах, я не читаю книги, которые ты читаешь, я не могу поддержать разговор о юриспруденции! А она может! Кейтлин замерла. Гнев в её глазах сменился чем-то другим — растерянностью, болью, недоверием. — Ты... ты правда так думаешь? — её голос стал тише. — Ты правда думаешь, что мне нужен кто-то другой? Что ты недостаточно хороша для меня? — Я не знаю, что думать. — Вай отвернулась, сжимая кулаки. — Я знаю только, что ты всё чаще с ней. Что ты улыбаешься, читая её сообщения. Что ты возвращаешься домой поздно и пахнешь её духами. — Я не пахну её духами! — Кейтлин почти кричала. — Я пахну офисом! Бумагой! Кофе! Я работаю, Вай! Я работаю, чтобы у нас были деньги, чтобы мы могли жить в этом доме, чтобы Розали могла купить себе эти дурацкие наушники, чтобы мы могли поехать в отпуск! А ты... ты обвиняешь меня в том, чего нет! — Тогда почему ты не сказала мне, что она положила тебе руку на плечо? Почему ты не рассказала? — Потому что это была мелочь! Незначительная деталь, о которой я даже не подумала! Я не придала этому значения! А ты... ты превратила это в измену! — Я ничего не превращала! Я просто спросила! — Ты не спросила! Ты обвинила! Ты встретила меня с порога с этим своим тоном, как будто я уже виновата! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. В камине догорали угли. За окном шумел ветер. Где-то наверху, в своей комнате, Розали, наверное, слышала каждое слово. — Знаешь что, — сказала Кейтлин наконец, и её голос был усталым, пустым. — Я не могу сейчас с тобой разговаривать. Я слишком зла. — Я тоже, — ответила Вай. Кейтлин развернулась и вышла из гостиной. Её шаги простучали по лестнице — быстрые, резкие. Наверху хлопнула дверь спальни. Вай осталась одна. Она стояла посреди гостиной, глядя на догорающий камин, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Холодная, тяжёлая, как ноябрьский туман. Она не хотела ссориться. Она не хотела обвинять. Но слова вырвались сами — те слова, которые копились неделями, которые она прятала за молчанием и натянутыми улыбками. Она опустилась на диван и закрыла лицо руками. Прошло десять минут. Может, пятнадцать. Вай не считала. Она сидела в темноте — камин погас, свет она не включила, — и слушала тишину дома. Тишина была оглушительной. На лестнице послышались шаги. Лёгкие, осторожные, не Кейтлин. Розали спустилась в гостиную и замерла в дверях, вглядываясь в темноту. На ней была пижама — та самая, с логотипом группы, — и волосы были собраны в небрежный пучок. Она выглядела встревоженной, но не испуганной. Скорее — озадаченной. — Вай? — позвала она тихо. — Я здесь. Розали подошла к дивану и аккуратно села на край, на безопасном расстоянии, как садятся рядом с раненым зверем. Сложила руки на коленях. Помолчала. — Я слышала, как вы кричали, — сказала она наконец. — Весь дом слышал. Что случилось? Почему вы так громко ругались? Вай вздохнула и откинулась на спинку дивана. — Ничего. Такое бывает. Взрослые иногда ссорятся. — Такое бывает, — повторила Розали, и в её голосе прозвучала нота, которую Вай не сразу распознала. — Знаешь... я живу с вами четырнадцать лет. Я слышала, как вы спорите. Тысячу раз. Из-за денег, из-за работы, из-за того, кто забыл купить молоко. Но я никогда — никогда — не слышала, чтобы вы так кричали. Вай ничего не ответила. Розали продолжила: — Вы всегда... вы всегда были командой. Даже когда спорили, это было... не страшно. А сейчас было страшно. Я сидела в комнате и не знала, что делать. Спускаться? Не спускаться? Звонить Элис? — Она помолчала. — Что произошло, Вай? Что такого случилось, что вы обе так... Она не закончила. Вай повернула голову и посмотрела на дочь. В тусклом свете уличного фонаря, проникающем через окно, лицо Розали казалось бледным, а глаза — слишком серьёзными для четырнадцати лет. — Я ревновала, — сказала Вай тихо. — Кейт много работает с одной женщиной. Они проводят вместе время. Я увидела их вместе и... придумала то, чего нет. Наверное. — Ты думаешь, у мамы кто-то есть? — Нет. — Вай покачала головой. — Я знаю твою маму. Она бы никогда. Но я всё равно... сорвалась. Розали помолчала, переваривая услышанное. Потом сказала: — Это глупо. — Что? — То, что ты ревнуешь. Мама смотрит на тебя так, как не смотрит ни на кого. Я видела. Тысячу раз. Когда ты работаешь в мастерской и не видишь, она смотрит на тебя и улыбается. Как будто ты — лучшее, что с ней случилось. И когда ты вошла с разбитым носом, она чуть не заплакала. Я видела. Она никогда так не смотрит на других людей. Вай почувствовала, как в горле встаёт комок. — Ты правда так думаешь? — Я не думаю. Я знаю. — Розали пожала плечами. — Я четырнадцать лет живу с вами. Я вас изучила. Вы — самая надоедливая, самая громкая, самая... любящая пара, которую я знаю. Серьёзно. Даже Лина говорит, что её родители так не смотрят друг на друга. Вай молчала. Комок в горле стал больше. — Ты должна пойти к ней, — сказала Розали. — Помириться. — Она не захочет меня видеть. — Захочет. Она всегда хочет. Вы не умеете долго злиться друг на друга. Я проверяла. Вай хмыкнула — что-то среднее между смехом и всхлипом. — Когда это ты проверяла? — В детстве. Когда вы ссорились, я считала минуты. Максимум — два часа. Рекорд — четыре. Но это было давно. — Ты считала? — Мне было скучно. Я была ребёнком. Вай посмотрела на дочь — на эту угловатую, колючую, удивительную девчонку, которая считала минуты их ссор и теперь сидела рядом в темноте, пытаясь помочь. — Ты выросла, — сказала Вай. — Я знаю. А теперь иди. Прямо сейчас. Пока рекорд не побит. Вай встала. Ноги были ватными, голова — тяжёлой. Она подошла к лестнице и обернулась. Розали всё ещё сидела на диване, поджав ноги, и смотрела на неё. — Спасибо, Роззи. — Пожалуйста. Только в следующий раз ругайтесь тише. У меня завтра контрольная по алгебре, мне нужно выспаться. Вай почти улыбнулась. — Постараемся. Она поднялась по лестнице — медленно, тяжело, чувствуя каждую ступеньку. У двери спальни остановилась. Изнутри не доносилось ни звука. Она подняла руку и тихо постучала. — Кейт? Можно войти? Молчание. Потом — тихое: — Входи. Вай открыла дверь и шагнула внутрь. Спальня тонула в полумраке. Единственным источником света была лампа на прикроватной тумбочке — та самая, с абажуром, который Кейтлин купила на антикварном рынке. Она отбрасывала на стены мягкий янтарный свет, рисовала тени на старых обоях, и в этом свете комната казалась одновременно уютной и печальной. Шторы были задёрнуты неплотно, и сквозь щель пробивался холодный свет уличного фонаря, падая на пол серебристой полосой. За окном шумел ноябрьский ветер, голые ветки клёна скребли по стеклу, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Кейтлин сидела на краю кровати, спиной к двери, и смотрела в окно. Она не обернулась, когда Вай вошла. Её плечи были напряжены, руки сцеплены на коленях, волосы распущены и падали на лицо, скрывая выражение. Она всё ещё была в рубашке, в которой уехала на работу, — мятой, с расстёгнутой верхней пуговицей, — и выглядела так, будто у неё не осталось сил даже на то, чтобы переодеться. Вай закрыла за собой дверь — тихо, почти беззвучно, — и прислонилась к ней спиной. Она не знала, с чего начать. Слова, которые она репетировала, поднимаясь по лестнице, вылетели из головы. Осталась только тяжесть в груди и желание всё исправить. — Кейт, — позвала она. Кейтлин не ответила. Её пальцы сжались на коленях. Вай оттолкнулась от двери и медленно подошла к кровати. Остановилась в двух шагах от жены, не решаясь приблизиться. — Можно я сяду рядом? Едва заметный кивок. Вай опустилась на край кровати, стараясь не нарушать расстояние между ними, и замолчала. Она смотрела на профиль Кейтлин — на изгиб её шеи, на прядь волос, упавшую на щёку, на ресницы, которые были влажными, — и чувствовала, как сердце сжимается от боли. Она сделала это. Она заставила Кейтлин плакать. — Я была неправа, — сказала Вай. Её голос прозвучал хрипло, и она прокашлялась. — Я была неправа, Кейт. Во всём. В том, что накрутила себя. В том, что не поговорила с тобой спокойно, а устроила скандал. В том, что обвинила тебя. Я была неправа. Кейтлин не двигалась, но Вай заметила, как дрогнули её плечи. — Ты заставила меня почувствовать себя виноватой в том, чего я не делала, — сказала Кейтлин, и её голос был тихим, усталым. — Ты смотрела на меня так, будто я уже предала тебя. Будто я уже изменила. А я... я просто работала. Я просто дружила с коллегой. Это всё, что было, Вай. Больше ничего. — Я знаю, — Вай подалась вперёд, но всё ещё не касалась. — Я знаю это здесь, — она прижала руку к груди, — но здесь, — она коснулась виска, — у меня что-то сломалось. Я увидела вас вместе и... я испугалась. Не тебя. Себя. Что я недостаточно хороша. Что ты найдёшь кого-то, кто будет тебе ровней. Кейтлин наконец повернулась. Её глаза были красными, но сухими — она больше не плакала. Она смотрела на Вай, и в этом взгляде были боль, усталость и что-то ещё — может быть, надежда. — Ты правда так думаешь? — спросила она. — Что ты недостаточно хороша? — Иногда, — призналась Вай. — Когда ты говоришь о своих делах, о корпоративных спорах, о законах — я теряюсь. Я не понимаю половины того, что ты говоришь. Я чинила машины всю жизнь. Я не училась в университете. Я не читала книги, которые ты читаешь. Я... я иногда думаю, что ты могла бы найти кого-то получше. Кейтлин закрыла глаза и глубоко вздохнула. Когда она снова открыла их, в них стояли слёзы — на этот раз не обиды, а какой-то глубокой, щемящей нежности. — Вай, — сказала она, и её голос дрогнул. — Ты — лучшее, что со мной случилось. За пятнадцать лет ты ни разу не дала мне усомниться в этом. Ты была рядом, когда меня уволили. Ты была рядом, когда я не могла найти работу. Ты держала меня по ночам, когда мне казалось, что я разрушила свою жизнь. Ты переехала в этот город, который ненавидела, ради меня. Ты вырастила со мной дочь, которая стала удивительным человеком. И ты думаешь, что я могу променять тебя на кого-то, кто просто читает те же книги? Вай молчала, глядя на свои руки. — Посмотри на меня, — сказала Кейтлин. Вай подняла глаза. — Мне не нужен кто-то, кто говорит на языке корпоративного права. Мне не нужен кто-то, кто читает те же книги. Мне нужна ты. Твои руки в масле. Твои шрамы. Твой храп по ночам. Твоя дурацкая привычка ввязываться в драки на парковках. Твоя нежность, которую ты прячешь за грубостью. Твоя любовь, которую ты показываешь делами, а не словами. Ты — всё, что мне нужно, Вай. Всё. Вай почувствовала, как по щеке катится что-то горячее. Она не плакала уже очень давно — может быть, годы, — но сейчас слёзы пришли сами, без спроса. — Прости меня, — прошептала она. — Прости, что я накричала. Прости, что не доверяла. Прости, что заставила тебя плакать. Кейтлин придвинулась ближе. Её рука поднялась и коснулась щеки Вай — той самой, где ещё не до конца сошёл синяк, — и стёрла слезу. — Я тоже виновата, — сказала она. — Я должна была заметить, что тебе больно. Я должна была больше говорить с тобой. Я так увлеклась работой, что забыла о самом важном. О нас. Прости меня за это. — Тебе не за что извиняться. — Есть за что. Я видела, что ты переживаешь, и отмахивалась. Думала, это пройдёт. А оно не прошло. Они сидели на краю кровати, лицом друг к другу, и между ними больше не было стены. Только усталость, боль и огромная, глубокая любовь, которая никуда не делась, даже когда они кричали друг на друга в гостиной. Вай протянула руку и взяла ладонь Кейтлин в свою. Пальцы переплелись — привычно, как всегда, — и это простое прикосновение сказало больше, чем любые слова. Кейтлин посмотрела на их руки, потом на Вай, и её губы дрогнули. — Я люблю тебя, — сказала она. — Только тебя. Всегда только тебя. — Я знаю, — прошептала Вай. — И я люблю тебя. Больше, чем могу выразить. Кейтлин подалась вперёд и прижалась лбом к её лбу. Они дышали вместе — медленно, глубоко, выравнивая ритм, как делали сотни раз до этого. Вай чувствовала тепло её кожи, запах её волос — теперь не офиса, а просто Кейтлин, — и напряжение, которое держало её последние дни, наконец отпустило. — Можно тебя поцеловать? — спросила Вай. Кейтлин улыбнулась — впервые за этот вечер, — и эта улыбка была как рассвет после долгой ночи. — Ты никогда не спрашивала раньше. — Раньше я не была дурой, которая накричала на тебя из-за собственной глупости. — Ты не дура. Ты просто... человек. — Можно? — Да. Вай наклонилась и поцеловала её. Медленно, осторожно, как будто боялась, что Кейтлин исчезнет. Но Кейтлин ответила сразу — её губы были мягкими и знакомыми, и этот поцелуй был не о страсти, а о прощении. О том, что они прошли через бурю и остались на плаву. О том, что трещина, которая появилась между ними, уже начала затягиваться. Когда они отстранились, Кейтлин взяла лицо Вай в ладони и посмотрела ей в глаза. — Пообещай мне кое-что. — Всё, что угодно. — В следующий раз, когда тебе будет страшно или больно, ты придёшь и скажешь мне. Не будешь копить, не будешь молчать, не будешь взрываться. Просто скажешь. Хорошо? — Обещаю. — Вай накрыла её ладони своими. — А ты пообещай мне, что если я снова начну отдаляться, ты заметишь и спросишь, что случилось. Даже если я буду говорить, что всё в порядке. — Обещаю, — сказала Кейтлин и поцеловала её снова — на этот раз крепче, увереннее. Её пальцы скользнули в волосы Вай, а Вай обняла её за талию, притягивая ближе. Они легли на кровать, не размыкая объятий. Кейтлин положила голову на плечо Вай, а Вай гладила её по спине, чувствуя, как последние остатки напряжения уходят из тела жены. За окном всё ещё шумел ветер, но теперь его звук не казался тревожным. Просто осень. Просто ноябрь. Просто жизнь. — Знаешь, что сказала Розали? — спросила Вай. — Что? — Что никогда не слышала, чтобы мы так ссорились. Она сказала, что считала минуты наших ссор в детстве. Рекорд — четыре часа. Кейтлин фыркнула. — Четыре часа? Когда это было? — Я не помню. Может, когда я забыла годовщину? — А, да. Ты тогда подарила мне карбюратор. — Это был отличный карбюратор! — Это был карбюратор от «Форда», Вай. Я не вожу «Форд». — Зато теперь у нас есть «Шевроле». Может, ему понадобится запчасть. Кейтлин рассмеялась — тихо, но искренне, — и прижалась ближе. Вай поцеловала её в макушку, вдыхая запах волос. — Мы справились? — спросила Кейтлин. — Мы всегда справляемся. — Даже когда ты ревнуешь к воображаемым соперницам? — Она не воображаемая. Она реальная. И она клала руку тебе на плечо. — Я поговорю с ней, — сказала Кейтлин. — Скажу, что это неуместно. — Не нужно. Я не хочу, чтобы ты портила отношения с коллегой. Просто... в следующий раз расскажи мне. Ладно? Если кто-то положит тебе руку на плечо — расскажи. Я не буду злиться. Я просто хочу знать. — Договорились. Они замолчали. Вай продолжала гладить спину Кейтлин, и её дыхание становилось всё медленнее и глубже. Она засыпала — прямо здесь, в одежде, на плече Вай, как в старые времена, когда они только начинали и засыпали вместе после долгих ночных разговоров. — Кейт? — прошептала Вай. — М-м? — Ты правда считаешь меня лучшим, что с тобой случилось? Кейтлин, не открывая глаз, улыбнулась. — Я не считаю. Я знаю. Вай поцеловала её в лоб и закрыла глаза. Ноябрьский ветер выл за окном. Старый дом скрипел половицами, укладываясь спать. Где-то наверху Розали, наверное, уже спала, не дождавшись окончания «рекорда». А в спальне на втором этаже две женщины лежали в объятиях друг друга, и между ними больше не было трещин.

∆∆∆

Они выехали на рассвете. Небо над Гринбруком только начинало светлеть, когда Вай вывела «Шевроле Бель Эйр» из гаража. Бирюзовый кузов блестел в сером утреннем свете, хромированные бамперы сияли, а двигатель урчал ровно, мощно, как большой довольный кот. Вай похлопала машину по капоту — жест, который стал для неё ритуалом, — и улыбнулась. Кейтлин стояла на крыльце с дорожной сумкой в одной руке и термосом в другой. На ней был тёплый свитер — бордовый, крупной вязки, — и джинсы, а волосы она собрала в небрежный хвост. Она выглядела так, будто сбросила десять лет: никаких строгих костюмов, никаких бумаг, никакого напряжения в плечах. Только предвкушение. — Ты готова? — спросила Вай, открывая перед ней пассажирскую дверь с шутливым полупоклоном. — Готова, — Кейтлин поцеловала её в щёку, садясь в машину. — А ты? Ты проверила всё трижды? — Четырежды. Масло, бензин, давление в шинах, даже радио настроила. — Радио — это самое важное. — Я знаю. Розали вышла на крыльцо в пижаме и накинутом поверх одеяле — она insisted на том, чтобы проводить их, хотя Вай подозревала, что на самом деле ей просто хотелось увидеть «Шевроле» в деле. Рядом с ней стояла Элис с кружкой чая и сонным выражением лица. Маргарет, которая пришла «просто попрощаться», хотя её никто не звал, размахивала платком, как будто провожала их в кругосветное путешествие. — Вернитесь до вечера! — крикнула Розали. — Или не возвращайтесь! — добавила Маргарет. — Молодым нужно время для себя! — Мы не молодые, — отозвалась Вай. — Для меня — молодые! Вай завела двигатель. «Шевроле» заурчал, и этот звук — низкий, рокочущий, — был лучшей музыкой, которую она слышала за последние месяцы. Она включила радио — джазовая станция, конечно, — и они тронулись. Ист-Мейпл-стрит поплыла назад: дом с синими ставнями, клён с голыми ветками, лужайка Хендерсонов с гномами, которые теперь были в крошечных шарфах (Маргарет связала их к зиме). Гринбрук просыпался, и в окнах домов загорались первые огни. — Знаешь, — сказала Кейтлин, когда они выехали на трассу, — я не помню, когда мы в последний раз куда-то ездили вдвоём. Без Розали, без работы, без всего. — Я помню. Это было три года назад. Мы ездили в горы. И ты всю дорогу говорила о деле, которое тогда вела. — Правда? — Правда. А потом мы поругались из-за того, что я забыла забронировать отель. Кейтлин поморщилась. — Я была ужасна в тот раз? — Немного. Но я тоже была не подарок. Я забыла не только отель, но и твой день рождения. — Это был мой день рождения?! — Кейтлин расхохоталась. — Точно! Ты подарила мне гаечный ключ. — Набор гаечных ключей. Это разные вещи. — Это был мой тридцать второй день рождения, и ты подарила мне набор гаечных ключей. — Ты сказала, что тебе нужны инструменты для новой машины! — Я имела в виду отвёртку. Одну. Вай фыркнула, и Кейтлин сжала её колено — легко, привычно. — В этот раз всё будет иначе, — сказала Вай. — Никаких дел. Никаких гаечных ключей. Только ты, я и океан. — И «Шевроле». — И «Шевроле». Он тоже заслужил выходной. Дорога до побережья заняла около полутора часов. Они ехали через маленькие городки, через леса, где деревья стояли голые и торжественные, через мосты, под которыми блестели замёрзшие реки. Кейтлин включала радио, выключала, снова включала, пока не нашла станцию с классическим роком. Вай подпевала — фальшиво, но с энтузиазмом, — и Кейтлин смеялась, а потом начала подпевать тоже. Они говорили о пустяках. О том, что Розали наконец-то получила пятёрку по алгебре. О том, что Лина уговорила её записаться в школьный театр — «не играть, а писать сценарий, но всё равно круто». О том, что Тони открыл в своей закусочной «утреннее меню» и теперь продавал завтраки весь день, потому что «завтрак — это состояние души». О том, что Маргарет завела кур, и одна из них, по кличке Гертруда, сбежала и поселилась у Элис в гостевой комнате. — У Элис в комнате живёт курица? — переспросила Вай, отрывая взгляд от дороги. — Жила. Пока Элис не обнаружила её в своей постели. Теперь Гертруда живёт в курятнике, но Элис до сих пор на неё обижена. — За что? Курица — отличный сосед. Лучше, чем некоторые люди. — Ты говоришь это только потому, что курица не оставляет бумаги на кухонном столе. — В том числе. Океан они увидели внезапно. Дорога поднялась на холм, и за поворотом открылся вид, от которого у Вай перехватило дыхание. Бескрайняя серая вода, сливающаяся с серым небом на горизонте. Белые барашки волн, разбивающихся о песчаный берег. Чайки, парящие над водой, как бумажные самолётики. И запах — солёный, свежий, холодный, — который проникал в машину даже сквозь закрытые окна. — Остановись, — попросила Кейтлин. Вай свернула на смотровую площадку и заглушила двигатель. Они вышли из машины и встали у края обрыва, глядя на океан. Ветер был сильным, почти штормовым, и он трепал волосы Кейтлин, забирался под куртку Вай, холодил щёки. Но им было всё равно. — Красиво, — сказала Кейтлин. — Да. — Я скучала по этому. По океану. По простору. По... тишине. Вай обняла её сзади, положив подбородок на плечо. — Тишина? Здесь ветер такой, что ничего не слышно. — Это другая тишина. Не та, что в доме. Не та, что в офисе. Это... тишина мира. Когда ты понимаешь, что ты — маленькая часть чего-то огромного. И это успокаивает. Вай поцеловала её в висок. — Ты говоришь как поэтесса. — Это всё океан. Он на меня так действует. Они постояли ещё немного, а потом поехали дальше, к маленькому прибрежному городку, который Кейтлин нашла на карте. Там был ресторан с видом на воду — старый, деревянный, с панорамными окнами и террасой, которую закрыли на зиму, но внутри было тепло и уютно. Они заняли столик у окна и заказали устриц, крабовые котлеты и белое вино. — Устрицы, — сказала Вай, разглядывая раковину с подозрением. — Я никогда их не пробовала. — Серьёзно? Ты прожила тридцать семь лет и ни разу не пробовала устриц? — Я выросла в Зауне. Там устрицы не входили в рацион. — Тогда это нужно исправить. — Кейтлин взяла раковину, выдавила лимон и протянула Вай. — Давай. Это вкусно. Честное слово. Вай с сомнением посмотрела на скользкое содержимое раковины, потом на Кейтлин, потом снова на устрицу. — Если я отравлюсь, ты будешь виновата. — Я готова взять на себя эту ответственность. Вай зажмурилась и проглотила устрицу. Помолчала, прислушиваясь к ощущениям. — Ну? — спросила Кейтлин. — Солёное. И странное. Но... неплохо. — «Неплохо»? Это всё, что ты можешь сказать? — Дай мне вторую. Я ещё не распробовала. Кейтлин рассмеялась и подвинула к ней тарелку. Они просидели в ресторане больше двух часов. Ели, пили вино, смотрели на волны, разбивающиеся о пирс, и разговаривали обо всём на свете. О прошлом — как они встретились, как Вай чуть не испортила их первое свидание, заявившись в гараж с фингалом. О настоящем — как Кейтлин наконец-то научилась говорить «нет» на работе и уходить домой вовремя. О будущем — о Рождестве, которое они планировали отметить в Гринбруке, с Элис и Маргарет и Тони и всеми, кто стал им семьёй. — Знаешь, о чём я думаю? — сказала Кейтлин, когда они допили вино. — О чём? — О том, что год назад я сидела в нашей квартире в Джерси-Сити и думала, что моя жизнь кончена. Что меня уволили, что я никому не нужна, что я подвела тебя и Розали. А теперь... — А теперь? — Теперь у меня есть работа, которую я люблю. Дом, который я люблю. Дочь, которая наконец перестала меня ненавидеть. Жена, которая ради меня полезла бы в драку с целым миром. — Она взяла руку Вай через стол. — Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что счастлива. Здесь и сейчас. Вай сжала её пальцы. — Я тоже. Я не думала, что смогу быть счастливой в маленьком городе. Я думала, что умру от скуки. А оказалось — наоборот. Здесь у меня мастерская, друзья, семья. Здесь у меня ты. — И «Шевроле». — И «Шевроле», — согласилась Вай. — Особенно «Шевроле». После обеда они пошли на пляж. Он был пустым — только чайки и ветер, — и песок был твёрдым от холода. Они шли вдоль прибоя, держась за руки, и волны лизали их ботинки. Кейтлин нашла ракушку — маленькую, спиральную, бледно-розовую, — и протянула Вай. — Это тебе. — Зачем? — На память. О нашем первом нормальном выходном за три года. Вай взяла ракушку, повертела в пальцах и убрала в карман куртки. — Я сохраню её. — Обещаешь? — Обещаю. Они дошли до конца пляжа, где скалы обрывались в воду, и остановились. Солнце клонилось к закату, и небо наконец-то очистилось от туч, окрашиваясь в оттенки розового и золотого. Океан шумел — вечный, равнодушный, прекрасный. Вай обняла Кейтлин за талию и притянула к себе. Кейтлин прижалась к ней, и они стояли так, глядя на закат, пока небо не стало фиолетовым, а звёзды не начали загораться над океаном. — Спасибо, что привезла меня сюда, — сказала Кейтлин. — Спасибо, что поехала со мной. — Я всегда поеду с тобой. Куда угодно. Вай поцеловала её — медленно, неспешно, под шум волн и крики чаек. И этот поцелуй был не о страсти, а о чём-то большем. О доме, который они построили. О пути, который они прошли. О будущем, которое ждало их впереди. Обратная дорога была долгой. Кейтлин задремала на пассажирском сиденье, укрывшись пледом, который Вай предусмотрительно взяла с собой. Вай вела машину в темноте, слушая тихое радио и думая о том, как сильно изменилась её жизнь за последние месяцы. Когда они подъехали к дому на Ист-Мейпл-стрит, было уже за полночь. В окнах горел свет — Розали, наверное, ждала их. Вай заглушила двигатель и повернулась к Кейтлин. Та спала, прижавшись щекой к плечу, и на её губах блуждала улыбка. — Кейт, — позвала Вай. — Мы дома. Кейтлин открыла глаза и посмотрела на неё — сонно, тепло, счастливо. — Дома, — повторила она. — Самое лучшее слово. Они вошли в дом, где пахло фиалками и корицей, где их ждала Розали, которая тут же потребовала рассказать «всё-всё-всё про океан», где Элис читала книгу у камина, а Маргарет, кажется, оставила на столе свежий пирог. И в этом доме, на этой улице, в этом маленьком городке, который когда-то казался им чужим, они были дома. По-настоящему.

∆∆∆

Декабрь пришёл в Гринбрук вместе с первым снегом. Он выпал ночью — тихо, без ветра, без предупреждения, — и к утру городок превратился в открытку. Белые шапки лежали на крышах домов, на почтовых ящиках, на голых ветвях клёнов. Дороги замело, и Мейн-стрит, обычно серую и будничную, теперь пересекали только цепочки следов — люди шли в пекарню, в пиццерию, в хозяйственный магазин, укутанные в шарфы и шапки. Из труб поднимался дым, прямой и белый, и в морозном воздухе пахло горящими дровами и хвоей. Вай стояла на крыльце с кружкой кофе и смотрела, как Розали и Лина лепят снеговика на лужайке. Вернее, лепила в основном Лина — она катала огромный снежный шар, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, но счастливая, — а Розали стояла рядом и давала ценные указания, которые Лина игнорировала. Снеговик получался кривоватым, но у него уже были глаза-пуговицы и нос-морковка, которые Маргарет специально принесла «для творчества». — Ты простудишься, — сказала Кейтлин, выходя на крыльцо и кутаясь в плед. — Я закалённая. — Ты в одной футболке, Вай. — Я механик. Мы не мёрзнем. Кейтлин покачала головой и встала рядом, прижимаясь к ней под пледом. Они смотрели, как девочки пытаются водрузить голову снеговика на туловище, и как голова скатывается обратно, и как Розали смеётся — тем самым смехом, которого они не слышали месяцами. — Знаешь, — сказала Кейтлин, — когда мы переехали, я думала, что она никогда не привыкнет. Что мы совершили ошибку. — А теперь? — А теперь она смеётся. И у неё есть подруга. И она пишет рецензии для школьного журнала. И она перекрасила комнату в синий. И... — И она счастлива, — закончила Вай. — Да. Кажется, да. Из-за угла дома появилась Элис с лопатой — она расчищала дорожку и ворчала, что снег «мокрый и тяжёлый, не то что в Салеме». За ней шла Маргарет с термосом горячего шоколада и булочками, потому что «дети замёрзнут, а вы, Вай, вообще без куртки, с ума сошли». — Я в порядке! — крикнула Вай. — Ты без куртки! — отозвалась Маргарет. — Кейтлин, скажи ей! — Я пыталась, — развела руками Кейтлин. — Она не слушает. — Механики не мёрзнут! — повторила Вай, но куртку всё-таки накинула. Дни становились короче, а вечера — длиннее. В доме на Ист-Мейпл-стрит теперь пахло не только фиалками, но и хвоей — Кейтлин купила венок на входную дверь и маленькую ёлку в горшке, которую они собирались наряжать ближе к Рождеству. Розали с Линой вырезали снежинки из бумаги и обклеили ими окна, и теперь гостиная напоминала зимний лес. Элис вязала шарфы — один для Розали, один для Вай, один для Кейтлин, — и ворчала, что «шерсть колючая, но зато тёплая». Вай работала в мастерской, но теперь — в новом режиме. Она закрывалась в пять, а не в семь, и по выходным брала только срочные заказы. Кейтлин тоже перестала задерживаться — после той ссоры она поговорила с Дайан, и её нагрузку уменьшили. «Я сказала, что у меня семья, — объяснила она Вай. — И что семья важнее». Дайан поняла. Она всегда понимала. Вечера они проводили вместе. Иногда — с Розали, за настольными играми, которые таскала из дома Маргарет. Иногда — вдвоём, у камина, с книгой или сериалом, который они снова не досматривали. А иногда — вчетвером, с Элис, которая рассказывала истории о своей жизни: о Бостоне, о мотоциклах, о женщине, с которой прожила семь лет, и о том, как однажды проехала через всю страну и поняла, что дом — это не место, а люди. В одну из таких ночей, когда снег снова шёл за окном, они сидели у камина. Вай и Кейтлин — на диване, Розали — на полу, у их ног, Элис — в кресле с вязанием. Огонь потрескивал, отбрасывая танцующие тени на стены, и в доме было тепло и тихо. — О чём ты думаешь? — спросила Кейтлин у Вай. — О том, что я счастлива, — ответила Вай. — По-настоящему. Не потому что всё идеально, а потому что всё — наше. — Это хорошая мысль. — Я знаю. У меня иногда бывают хорошие мысли. Розали повернулась к ним. — Знаете, что сказала Лина? Она сказала, что наша семья — самая странная в Гринбруке, но и самая крутая. — Это комплимент? — уточнила Кейтлин. — Да. Определённо. — Тогда передай Лине, что мы польщены, — сказала Вай. — И что её снеговик кривой. — Она знает. Она говорит, что это «авангардный снеговик». — Авангардный, — повторила Элис, не отрываясь от вязания. — В моё время это называлось «криворукий». — В ваше время, Элис, — фыркнула Розали, — и снега-то не было. — Был. Просто он был старше и опытнее. Все рассмеялись, и этот смех разнёсся по гостиной, выплеснулся в окна, смешался с падающим снегом. Рождество приближалось. В доме на Ист-Мейпл-стрит пахло хвоей и выпечкой, и в каждом окне горел свет. Трещины, которые когда-то разделяли эту семью, затянулись, оставив только шрамы — а шрамы, как знала Вай, делают только крепче.

∆∆∆

Рождество выдалось снежным. Снег шёл всю ночь и всё утро — густой, пушистый, праздничный, — укутывая Гринбрук в белую тишину. Дом на Ист-Мейпл-стрит сиял: Кейтлин развесила гирлянды вдоль крыльца, Вай приладила венок на дверь, а Розали с Линой украсили окна бумажными снежинками, которые уже начали желтеть от каминного тепла, но оставались на месте — рука не поднималась их снять. Старый клён во дворе стоял в снежном убранстве, и его ветви гнулись под тяжестью белых шапок, а почтовый ящик превратился в сугроб с торчащей ручкой. Внутри пахло хвоей, корицей и жареной индейкой. Кейтлин встала в семь утра — даже в праздник она не могла спать допоздна — и сразу принялась за готовку. Она надела фартук поверх праздничного свитера и колдовала на кухне с той сосредоточенностью, с какой когда-то вела расследования. Вай, спустившаяся через полчаса, застала её за нарезанием клюквенного соуса и замерла в дверях, любуясь. — Ты выглядишь как ведущая кулинарного шоу, — сказала она. — Я выгляжу как женщина, которая пытается не сжечь индейку, — ответила Кейтлин, не оборачиваясь. — Ты можешь поцеловать меня в щёку, но не отвлекай. Вай подошла и поцеловала её в щёку, потом в шею, потом в плечо. — Я сказала — в щёку. — Я решила расширить территорию. — Вай, у меня соус. — У меня ты. Кейтлин фыркнула, но отложила нож и повернулась, позволяя себя обнять. Они стояли посреди кухни, в облаке пара от кипящей кастрюли, и Вай целовала её медленно, не спеша, потому что спешить было некуда. Впереди был целый день — их первый совместный праздник в этом доме. — С Рождеством, — сказала Вай, отстраняясь. — С Рождеством, дорогая. — С Рождеством, Кекс. К полудню дом наполнился людьми. Первой пришла Маргарет — в праздничном платье с вышитыми оленями и с огромным блюдом яблочного пирога. За ней — Тони в смешном свитере с надписью «Лучший повар» и с коробкой домашних канноли. Дайан, его сестра, приехала из Трентона с бутылкой шампанского и коробкой шоколадных трюфелей. Лина ворвалась в дом вместе с Маргарет и тут же потащила Розали наверх — «смотреть подарки», хотя подарки ещё не разворачивали. Элис сидела в кресле у камина, наблюдая за суетой с лёгкой улыбкой. На ней был новый шарф, который она сама связала, — тёмно-зелёный, под цвет ёлки, — и она выглядела почти умиротворённой. Когда Вай подошла к ней с бокалом глинтвейна, Элис взяла его и сказала: — Знаешь, я не праздновала Рождество в компании лет десять. Может, больше. — Почему? — Не с кем было. — Она помолчала, глядя на огонь. — А теперь есть. Вай сжала её плечо. — Теперь есть, — повторила она. — И будет. Обед удался на славу. Индейка не сгорела — Кейтлин проверяла её каждые пятнадцать минут, несмотря на заверения Вай, что «духовка работает отлично, я её сама чинила». Картофельное пюре было воздушным, клюквенный соус — идеально кисло-сладким, а пирог Маргарет исчез с тарелок быстрее, чем что-либо ещё. Тони рассказывал истории о своей юности в Трентоне, Дайан спорила с Кейтлин о каком-то юридическом казусе, Лина и Розали строили планы на зимние каникулы, а Маргарет учила Элис вязать «правильные» снежинки. Вай сидела во главе стола, смотрела на этот шумный, тёплый, немного хаотичный праздник и чувствовала, как в груди разливается тепло. Не от глинтвейна. От людей. Когда с едой было покончено, а гости переместились в гостиную, Кейтлин встала и постучала ножом по бокалу. — У меня есть тост, — объявила она. Все затихли. Даже Лина перестала шептаться с Розали. — Когда мы переехали в Гринбрук, — начала Кейтлин, — я думала, что это конец. Что мы потеряли всё: мою работу, наш дом, привычную жизнь. Я боялась, что мы не справимся. Что Розали нас возненавидит. Что мы с Вай не выдержим. — Она посмотрела на Вай, и в её глазах блеснули слёзы. — Но мы выдержали. Мы не просто выжили — мы нашли новый дом. Новых друзей. Новую семью. И теперь я понимаю: это был не конец. Это было начало. Она подняла бокал. — За всех вас. За тех, кто здесь. За тех, кто помогал нам, даже когда мы этого не замечали. За Маргарет, которая приносила пироги и булочки и никогда не задавала лишних вопросов. За Тони, который поверил в Вай и дал ей мастерскую. За Лину, которая стала для Розали лучшей подругой. За Элис, которая приехала на пару дней и осталась навсегда. И за Вай — мою жену, мою Медведицу, мою любовь. С Рождеством. — С Рождеством! — хором отозвались все, и бокалы зазвенели. Потом Вай встала. — Я не умею говорить тосты, — сказала она. — Но кое-что скажу. — Она повернулась к Кейтлин. — Пятнадцать лет назад я встретила одну невыносимую, упрямую, слишком умную для своего же блага женщину. Она была из Пилтовера, я — из Зауна. Мы должны были ненавидеть друг друга. Но вместо этого... — она запнулась, подбирая слова, — вместо этого она стала моим домом. Не место. Не город. Она. И когда мы переехали сюда, я думала, что всё развалится. Но Кейт — она не дала. Она боролась. За нас, за Розали, за этот дом, за справедливость в школе. Она — самая сильная женщина, которую я знаю. — Вай подняла бокал. — За тебя, Кейт. И за всех, кто сделал этот год... не концом, а началом. Они чокнулись снова, и Кейтлин, не стесняясь гостей, поцеловала Вай — крепко, уверенно, по-настоящему. Розали закатила глаза, но улыбалась. Лина захлопала в ладоши. Маргарет промокнула глаза платком. Тони громко высморкался и сказал, что ему «просто что-то в глаз попало». Поздно вечером, когда гости разошлись, а Розали и Лина устроились наверху смотреть рождественские фильмы, Вай и Кейтлин остались вдвоём в гостиной. Огонь в камине догорал, на ёлке мигали гирлянды, а за окном всё ещё падал снег. Они лежали на диване, укрытые клетчатым пледом, и молчали. Кейтлин положила голову на плечо Вай, и её дыхание было медленным, спокойным. — О чём ты думаешь? — спросила Вай. — О том, что это лучшее Рождество в моей жизни. — Правда? — Правда. Даже лучше, чем в детстве, когда я верила в Санту. Потому что тогда я не знала, что счастье — это не подарки. Это люди. Вай поцеловала её в макушку. — У нас хорошие люди. — Самые лучшие. Они смотрели на огонь, и Вай думала о том, какой долгий путь они прошли. От Зауна до Пилтовера. От Пилтовера до Джерси-Сити. От Джерси-Сити до Гринбрука. И везде — вместе. Всегда вместе. — С Рождеством, Кексик. — С Рождеством, дорогая. Снег падал на Ист-Мейпл-стрит, заметая следы, укутывая город в тишину. В доме номер сорок семь горел свет, и в этом свете, в тепле камина, в объятиях друг друга две женщины встречали своё первое Рождество в новом доме.

∆∆∆

Снег всё ещё лежал на полях, но уже начал таять на дорогах, обнажая серый асфальт и пожухлую траву. Праздники подходили к концу: гирлянды ещё висели на крыльце, ёлка ещё стояла в гостиной, но в воздухе уже чувствовалось что-то новое — преддверие января, преддверие года, который обещал быть другим. Вай проснулась первой — как почти всегда. Она лежала в постели и смотрела, как утренний свет пробивается сквозь занавески, рисуя на стене бледные полосы. Кейтлин спала рядом, свернувшись калачиком, и её дыхание было ровным, спокойным. За эти месяцы Вай научилась ценить такие моменты — когда не нужно никуда бежать, когда можно просто лежать и слушать тишину. Раньше тишина её пугала. Теперь — успокаивала. Она думала о том, как изменилась их жизнь. О переезде, который казался катастрофой. О ссорах, которые сотрясали стены этого старого дома. О слезах и примирениях, о драках на парковках и разбитых носах, о письмах под половицами и фиалках на подоконнике. Обо всём, что они прошли за эти месяцы. И о том, что они всё ещё здесь. Вместе. Кейтлин пошевелилась и открыла глаза. — Ты опять пялишься, — прошептала она, не двигаясь. — Пятнадцать лет пялюсь. — И не надоело? — Ни капли. Кейтлин улыбнулась и потянулась к ней. Вай обняла её, и они лежали так, пока солнце не поднялось выше и комната не наполнилась светом. Завтрак был долгим и ленивым — суббота, можно никуда не спешить. Розали спустилась около десяти, в пижаме и с книгой, которую она читала уже неделю и никак не могла дочитать, потому что «концовка слишком грустная, я не готова». Кейтлин пекла блины — на этот раз без происшествий, ни один не подгорел. Вай варила кофе и нарезала фрукты, и кухня наполнялась теми самыми запахами, которые она теперь ассоциировала с домом: кофе, ваниль, апельсины, тепло. Элис спустилась последней. Она объявила, что нашла квартиру в Гринбруке — маленькую, на Мейн-стрит, над пекарней, — и что переезжает в январе. «Не могу же я вечно жить в вашей гостевой комнате, — сказала она, наливая себе кофе. — Но на ужины буду приходить. И на завтраки. И, возможно, на обеды». — Значит, ты остаёшься в Гринбруке? — спросила Розали, и в её голосе прозвучала надежда. — Остаюсь. — Элис улыбнулась. — Этот городок меня приручил. Или вы. — Мы, — сказала Вай. — Определённо мы. После завтрака Розали ушла к Лине — у них были «важные дела», которые, судя по всему, включали просмотр фильмов и поедание остатков рождественского печенья. Элис отправилась осматривать свою новую квартиру. А Вай и Кейтлин остались вдвоём. — Давай погуляем, — предложила Вай. — Пока снег не растаял окончательно. Они оделись потеплее — Вай наконец-то надела ту самую куртку, которую купила в Элизабет, Кейтлин закуталась в шарф, связанный Элис, — и вышли на улицу. Гринбрук был тих и прекрасен. Снег лежал на крышах, на ветвях, на заборах, и в морозном воздухе каждое дыхание превращалось в облачко пара. Они шли по Ист-Мейпл-стрит, держась за руки, мимо дома Хендерсонов с их гномами (теперь в шарфах и шапочках), мимо замерзающего фонтана на площади, мимо пиццерии Тони, где уже горел свет — он готовился к открытию. Навстречу им попалась миссис Галлахер, учительница биологии, которая везла санки с внуком. Она помахала рукой и крикнула: «С Рождеством, Кирамманы!» — и они помахали в ответ. — Кирамманы, — повторила Вай, пробуя слово на вкус. — Странно. Я всё ещё иногда думаю о нас как о «Вай и Кейтлин». А для всего города мы — Кирамманы. — Это потому что мы семья, — сказала Кейтлин. — Настоящая. С фамилией и всем прочим. — У нас всегда была фамилия. — Да. Но теперь она что-то значит. Для них. Вай остановилась и посмотрела на город, раскинувшийся перед ними. Маленький, сонный, с одной главной улицей и тремя тысячами жителей. Когда они приехали, он казался ей чужим, враждебным, временным. Теперь он был домом. Единственным домом, который у неё когда-либо был — кроме Кейтлин. — О чём ты думаешь? — спросила Кейтлин. — О том, что мы прошли через всё это, — сказала Вай. — Через переезд, через проблемы в школе, через твою работу, через мою ревность, через драки и слёзы. И мы всё ещё вместе. Всё ещё любим друг друга. Всё ещё просыпаемся в одной постели. — Это потому что мы упрямые. — Это потому что мы — мы. Они пошли дальше, к старой водонапорной башне на окраине. Та самая, где Вай когда-то нашла Розали — испуганную, одинокую, сидящую на краю. Теперь башня выглядела иначе: снег покрывал её ржавые опоры, и в лучах зимнего солнца она казалась почти красивой. Вай вспомнила тот день, вспомнила, как поднималась по скользкой лестнице, как говорила с дочерью там, наверху. И как после этого всё начало меняться. — Ты знаешь, что Розали сказала мне тогда? — спросила Вай. — Когда? — На башне. Она сказала, что устала. Что чувствует себя чужой везде. Что не знает, где её место. — А теперь? — А теперь у неё есть синяя комната. И Лина. И школьный журнал. И целый город, который знает её по имени. Кейтлин прижалась к ней. — Ты спасла её тогда. Когда полезла на башню. — Мы спасли её. Вместе. Ты, я, Элис, Маргарет, Лина. Мы все. Они постояли у башни ещё немного, а потом повернули обратно. Вечером, когда стемнело, они сидели в гостиной втроём. Только втроём — без гостей, без друзей, без Элис, которая ушла к Маргарет обсуждать ремонт в новой квартире. В камине горел огонь. На ёлке мигали гирлянды. Розали лежала на ковре, положив голову на старого плюшевого медведя, которого она раскопала в коробке с детскими вещами. Вай и Кейтлин сидели на диване, укрытые пледом, и смотрели на дочь. — О чём ты думаешь, Роззи? — спросила Кейтлин. Розали перевернулась на спину и уставилась в потолок. — О том, что я больше не хочу уезжать. — Правда? — Да. Когда мы только переехали, я считала дни до того момента, когда смогу вернуться в Джерси-Сити. А теперь... — она замолчала, подбирая слова. — Теперь мне кажется, что это мой дом. Не потому что он идеальный. Просто... вы здесь. Лина здесь. Элис здесь. Маргарет с её дурацкими гномами. Тони с его пиццей. Школа, которая стала чуть менее ужасной. Моя синяя комната. Фиалки на подоконнике. Всё это — моё. Вай и Кейтлин переглянулись. — Это твой дом, — сказала Вай. — И всегда будет. Куда бы ты ни поехала потом — в колледж, в другой город, в другую страну, — этот дом всегда будет тебя ждать. — Обещаете? — Обещаем, — сказала Кейтлин. — Мы здесь. И мы никуда не денемся. Розали улыбнулась и снова уставилась в потолок. Через минуту она сказала: — Знаете, что сказала Лина, когда я рассказала ей про прабабушку и Эвелин? — Что? — Она сказала, что это похоже на нас. Не на неё и меня, а на вас. На то, как вы встретились, несмотря ни на что, и как вы всё ещё вместе. Она сказала, что это «круто». И что «любовь — это когда через всё проходишь и не ломаешься». Вай почувствовала, как Кейтлин сжала её руку. — Лина мудрая, — сказала Кейтлин. — Она застряла в окне раздевалки. — Даже мудрые люди иногда застревают в окнах. Розали фыркнула, и этот смех был самым тёплым звуком, который Вай слышала за весь день. — Мам, — позвала Розали, поворачиваясь к Кейтлин. — Да? — Спасибо, что не сдалась. Когда тебя уволили. Когда мы переехали. Когда я была ужасной. Ты не сдалась. Кейтлин проглотила комок в горле. — Ты не была ужасной. Ты была подростком, которому было больно. Это разные вещи. — И всё равно. Спасибо. — Розали перевела взгляд на Вай. — И тебе. За то, что перепрыгнула через ограду. За то, что разбила нос. За то, что поднялась на башню. За то, что была рядом. Даже когда я не просила. Вай хотела ответить что-то шутливое, что-то в своём духе, но слова застряли в горле. Она просто кивнула. Розали встала с ковра, подошла к дивану и села между ними. Вай обняла её за плечи. Кейтлин положила голову на плечо Вай. Они сидели так — втроём, — и огонь в камине догорал, и гирлянды на ёлке мигали, и снег за окном снова начинал падать. — Знаете, что я поняла? — сказала Розали. — Что? — спросила Вай. — Дом — это не место. Дом — это когда ты сидишь на диване с людьми, которые тебя любят, и тебе больше ничего не нужно. Кейтлин потянулась и поцеловала дочь в макушку. — Именно так. Они сидели в тишине, и эта тишина была полна всем, что они пережили вместе. Ссорами и примирениями. Страхами и надеждами. Потерями и находками. И любовью — той самой, которая не ломается, через что бы ни прошла. За окном падал снег. В доме на Ист-Мейпл-стрит горел свет. И три женщины — Вай, Кейтлин и Розали — были дома. По-настоящему. THE END.