Часть III: Семья.
20 июня 2026 г., 20:55
Утро началось с тишины.
Не с той уютной тишины, которая наступала в доме по выходным, когда все спали допоздна, а кофеварка ещё не начинала фырчать, и солнечный свет только-только пробивался сквозь занавески. Нет — это была другая тишина. Тяжёлая, напряжённая, какая бывает перед грозой, когда небо ещё чистое, но воздух уже пахнет озоном.
Розали не вышла к завтраку.
Кейтлин поднялась наверх около восьми, постучала в дверь и, не дождавшись ответа, осторожно приоткрыла её. Розали лежала в кровати, натянув одеяло до подбородка, и смотрела в стену. Не в телефон, не в книгу — просто в стену, где старые цветочные обои, которые она так ненавидела, ещё ждали обещанного ремонта.
— Я принесла тосты, — сказала Кейтлин, ставя тарелку на прикроватную тумбочку. — И чай. С бергамотом. Ты любишь бергамот.
— Я не голодна.
— Ты не ела со вчерашнего обеда.
Розали не ответила. Её плечи под одеялом были неподвижны, но Кейтлин заметила, как пальцы дочери теребят край наволочки — нервная привычка, оставшаяся с детства. Так она делала, когда боялась грозы, когда не могла решить задачку по математике, когда в старой школе её впервые назвали «странной».
Кейтлин села на край кровати. Пружины старого матраса скрипнули.
— Хочешь поговорить?
— Не о чем. Я ударила человека. Меня наказали. Всё справедливо.
— Ты же знаешь, что это не так.
Розали наконец повернулась. Её глаза были сухими, но воспалёнными — она не плакала, но и не спала, и эта смесь бессонницы и подавленных слёз делала её лицо старше.
— Какая разница? Даже если ты напишешь жалобу, даже если школьный совет что-то сделает — они всё равно будут меня ненавидеть. Джессика, Кайл, Дерек, все их друзья. Я для них всегда буду «странной девочкой с двумя мамами». Что бы ты ни сделала, ты этого не изменишь.
— Может быть, — Кейтлин сняла невидимую пылинку с одеяла. — Но я могу изменить то, как школа реагирует на травлю. Я могу сделать так, чтобы в следующий раз, когда кто-то скажет тебе или любому другому ребёнку что-то подобное, его наказали. По-настоящему.
— Это не вернёт мне мою жизнь. Моих друзей. Мою старую школу.
— Нет. Не вернёт. — Кейтлин помолчала. — Но мы здесь. И мы строим новую жизнь. Она не будет такой же, как старая. Но она может быть хорошей.
Розали фыркнула — почти как Вай.
— Ты говоришь как из книжки по самопомощи.
— Я говорю как человек, который прошёл через ад и обратно, — Кейтлин наклонилась и поцеловала дочь в лоб. — И у меня есть шрамы, чтобы это доказать. А теперь съешь тост. Хотя бы один. Я обещала Вай, что ты не умрёшь с голоду.
— Вай волнуется?
— Вай места себе не находит. Она сейчас в мастерской, чинит «Шевроле» и, судя по звукам, крушит там всё подряд. Я слышала грохот, когда уходила.
Розали почти улыбнулась.
— Она всегда крушит, когда злится.
— Да. Но она злится не на тебя. Она злится на тех, кто тебя обидел. Как и я.
Розали взяла тост. Откусила. Прожевала.
— Я всё ещё ненавижу эту школу, — сказала она с набитым ртом.
— Имеешь право. Но не позволяй им победить. Ты Кирамман. Ты сильнее, чем думаешь.
Кейтлин вышла из комнаты, оставив дочь с тостом и чаем. На лестнице она на мгновение остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Где-то внутри неё кипела ярость — холодная, контролируемая, но оттого не менее опасная. Она не показывала её Розали, не показывала Вай. Но она была там.
Она думала о Джессике Миллз. О том, как та улыбалась, выходя из кабинета директора. О том, как Кайл Моррисон смеялся. О том, как директор сказал «жизнь несправедлива» — её дочери, которую только что затравили.
Кейтлин открыла глаза и спустилась вниз. На кухне её ждали бумаги. Много бумаг.
Вай вернулась из мастерской около полудня, чтобы переодеться. Она не крушила «Шевроле» — на самом деле она была осторожна, почти нежна с машиной, — но Кейтлин была права: она злилась. Каждое движение с гаечным ключом было чуть резче, чем нужно. Каждый поворот болта — чуть сильнее.
— Как она? — спросила Вай, стягивая промасленную футболку.
— Ест тост. Смотрит в стену. Отказывается разговаривать. — Кейтлин сидела за столом, и перед ней лежали уже четыре исписанных листа. — Обычный подростковый набор.
— Это не обычный набор, Кейт. Её травят. В первый же месяц. Снова.
— Я знаю. — Кейтлин отложила ручку и потёрла переносицу. — Именно поэтому я собираюсь на школьный совет. Сегодня в три. Я уже записалась.
Вай натянула чистую футболку и села напротив.
— Ты идёшь одна?
— Ты хочешь пойти со мной?
— Я хочу пойти и сказать этим людям всё, что о них думаю. Но, — Вай подняла руку, предвидя возражение, — я знаю, что это не поможет. Поэтому я пойду с тобой и буду сидеть тихо. Ну, относительно тихо.
— Относительно тихо — это всё ещё громко.
— Я буду держать себя в руках. Обещаю.
Кейтлин посмотрела на неё долгим взглядом, потом протянула руку через стол. Вай взяла её.
— Спасибо, — сказала Кейтлин.
— За что?
— За то, что ты здесь. За то, что не пошла крушить школу.
— Я ещё могу. У меня есть монтировка в мастерской.
— Вай.
— Шучу. Частично.
В три часа дня Кейтлин и Вай вошли в здание школьного совета Гринбрука. Это было небольшое кирпичное здание рядом с мэрией, с табличкой у входа и флагом, который лениво колыхался на ветру. Внутри пахло старой мебелью и кофе — тем самым, который варят в больших кофеварках и который на вкус как разочарование.
Зал заседаний был маленьким: длинный стол, десять стульев, флаг США в углу. Члены совета уже собрались — пятеро мужчин и две женщины, все в возрасте за пятьдесят, все с выражением лиц людей, которые предпочли бы быть где угодно, но только не здесь. Председатель — грузный мужчина с седыми усами, которого звали мистер Харгрейв, — кивнул Кейтлин, когда она вошла.
— Миссис Кирамман, — сказал он. — Мы ознакомились с вашей жалобой. Присаживайтесь.
Кейтлин и Вай сели. Стулья были жёсткими, и Вай сразу захотелось встать.
— Мы рассмотрели инцидент, — продолжил Харгрейв, перебирая бумаги. — Драка в коридоре, ученица Миллз получила удар учебником, ваша дочь отстранена на три дня. Всё в рамках правил.
— В рамках правил? — Кейтлин подалась вперёд. — Моя дочь подверглась словесным оскорблениям на почве гомофобии. Ученица Миллз и её спутники целенаправленно травили её, используя дискриминационные высказывания. Это не просто «драка». Это буллинг.
— У нас нет подтверждений...
— У вас есть показания моей дочери. Которые директор Моррисон даже не записал. — Кейтлин вытащила из папки лист бумаги. — Я составила их сама, с её слов. Здесь подробно описано всё, что было сказано. Включая фразу «непонятно, кто из вас мужик». Вы считаете это допустимым в вашей школе?
Члены совета переглянулись. Одна из женщин, седая, в очках, нахмурилась.
— Директор Моррисон не упомянул об этом в своём отчёте, — сказала она.
— Директор Моррисон является отцом Кайла Моррисона, — сказала Кейтлин, — который присутствовал при инциденте и, по словам свидетелей, смеялся над оскорблениями. Я считаю, что здесь имеет место конфликт интересов.
В зале повисла тишина. Харгрейв прокашлялся.
— Это серьёзное обвинение.
— Это не обвинение. Это факт. — Кейтлин разложила на столе ещё несколько листов. — Здесь — политика вашей собственной школы в отношении буллинга. Здесь — законы штата Нью-Джерси о дискриминации в образовательных учреждениях. Здесь — прецеденты. Если школьный совет не примет меры, я передам дело в окружной департамент образования. И, если потребуется, в суд.
Члены совета снова переглянулись. Седая женщина взяла один из листов и начала читать.
— Мы не хотим суда, — сказал Харгрейв. — Мы хотим разобраться.
— Вот и разберитесь, — сказала Кейтлин. — Я прошу трёх вещей. Первое: пересмотреть отстранение моей дочери и заменить его на предупреждение. Второе: провести официальное расследование поведения Джессики Миллз, Кайла Моррисона и Дерека Галлахера. Третье: внедрить в школе программу по профилактике дискриминации и буллинга. Это не только защитит мою дочь. Это защитит всех детей.
Вай смотрела на жену и чувствовала, как гордость распирает грудь. Кейтлин говорила спокойно, чётко, без единой лишней эмоции — как на допросе, как в суде, как в те дни, когда она стояла против целой системы и побеждала.
— Мы рассмотрим ваши требования, — сказал Харгрейв. — Ответ будет в течение трёх дней.
— Двух, — сказала Кейтлин.
— Что?
— Двух дней. У вас есть все факты. Трёх дней не требуется.
Харгрейв открыл рот, закрыл, потом кивнул.
— Хорошо. Двух.
Когда они вышли из здания, солнце уже клонилось к закату. Вай взяла Кейтлин за руку.
— Ты была великолепна.
— Я была собой.
— Это одно и то же.
Кейтлин выдохнула — длинно, с облегчением, как будто держала воздух в лёгких весь последний час.
— Они могут отказать. Могут просто отмахнуться.
— Могут, — согласилась Вай. — Но тогда ты пойдёшь в департамент. И в суд. И ещё куда-нибудь. Ты же Кейтлин Кирамман. Ты не сдаёшься.
— Я не сдаюсь, — повторила Кейтлин. — Никогда.
Они шли по Мейн-стрит, держась за руки, и городок, который ещё недавно казался чужим, теперь выглядел иначе. Не враждебным. Просто... ждущим.
Элис ждала их на крыльце.
Она сидела на ступеньках с кружкой чая и книгой — тем же потрёпанным томиком из библиотеки прабабушки, — и, когда Вай и Кейтлин подошли, подняла голову.
— Как всё прошло?
— Мы им показали, — сказала Вай. — Ну, то есть Кейт показала. Я просто сидела и старалась не крушить мебель.
— Это прогресс, — Элис отложила книгу. — Я слышала о том, что случилось. Маргарет заходила. Она в ярости. Говорит, что Джессика Миллз — «испорченная девчонка, и её мать такая же». Цитирую дословно.
— Маргарет знает всех, — сказала Кейтлин, опускаясь на ступеньку рядом с Элис.
— Маргарет знает всё, — поправила Элис. — И она на вашей стороне. Как и Тони. Как и Лина, которая, по словам Маргарет, вчера орала на Кайла Моррисона в школьном дворе. Что-то про то, что он «позорит футбольную команду своим поведением». Лина не очень дипломатична.
— Вся в тётю, — заметила Вай.
— Вот именно.
Кейтлин слабо улыбнулась. Она всё ещё была напряжена — Вай чувствовала это по тому, как она держала плечи, как сжимала пальцы, — но новости о том, что у них есть союзники, кажется, немного ослабили этот узел внутри.
— Как Розали? — спросила Элис.
— Всё ещё в комнате. Ест. Дышит. Молчит. — Кейтлин вздохнула. — Я не знаю, как до неё достучаться. Она думает, что это никогда не закончится. Что в любой школе, в любом городе будет одно и то же.
— Может, она права? — спросила Вай тихо. — Может, мы никогда не найдём место, где нас примут?
Элис посмотрела на неё.
— Я жила в десяти городах, — сказала она. — В больших и маленьких. В либеральных и консервативных. И везде находились те, кто ненавидел, и те, кто любил. Дело не в месте. Дело в людях. Вы нашли здесь Маргарет. Тони. Лину. Меня. Мы — ваши люди. И их будет больше.
— Откуда ты знаешь? — спросила Кейтлин.
— Потому что вы хорошие, — просто сказала Элис. — А хорошие люди притягивают друг друга. Это закон. Как гравитация.
Вай хмыкнула.
— Ты говоришь как мой старый друг. Вандер. Он тоже верил в людей.
— Значит, он был мудрым человеком.
— Был, — Вай посмотрела на закат. — Самым мудрым.
Они сидели на крыльце втроём, пока солнце садилось за клёны. Из дома доносился запах фиалок — тех самых, что стояли на подоконнике. Где-то наверху Розали наконец включила музыку — тихо, почти неслышно, но это был хороший знак.
— Я поговорю с ней, — сказала Элис вдруг.
— Ты? — Кейтлин удивлённо подняла брови.
— Да. Я не её родитель. Иногда подросткам проще говорить с кем-то, кто не мама и не... Вай. — Она усмехнулась. — Я расскажу ей про Эвелин. Про то, как она жила одна, потому что боялась быть собой. Про то, что сейчас другое время. Не идеальное, но другое. Может, это поможет.
Кейтлин помолчала, потом кивнула.
— Попробуй.
Элис встала и ушла в дом. Вай и Кейтлин остались на крыльце. Закат догорал, и небо было раскрашено в оттенки фиолетового и розового — как фиалки на подоконнике, как та самая засушенная фиалка в письме Эвелин.
— Мы справимся? — спросила Кейтлин.
Вай обняла её.
— Уже справляемся.
Элис поднялась наверх медленно, давая себе время подумать. Она не была уверена, что поступает правильно — вламываться в комнату к девочке, которую едва знала, со своей непрошеной мудростью. Но она помнила себя в четырнадцать. Помнила, как сидела в такой же комнате — только в Салеме, с видом на кирпичную стену соседнего дома, — и думала, что весь мир против неё. И помнила, что единственным человеком, который смог до неё достучаться, оказалась не мать, не отец, а старая библиотекарша, которая просто села рядом и сказала: «Я тоже такая».
Она постучала.
— Розали? Это Элис. Можно войти?
Пауза. Потом:
— Дверь открыта.
Розали сидела на кровати, скрестив ноги, и держала в руках телефон, но экран был тёмным. На тумбочке стояла нетронутая кружка с чаем — уже остывшим, с мутной плёнкой на поверхности. Рядом лежала тарелка с недоеденным тостом. В комнате пахло пылью от старых коробок и чем-то ещё — наверное, теми духами, которые Розали купила ещё в Джерси-Сити и которые теперь казались ей слишком сладкими.
Элис огляделась. Цветочные обои, которые Розали ненавидела, но ещё не перекрасила. Полка с книгами — фэнтези, антиутопии, что-то классическое, что Кейтлин, наверное, подсовывала. На подоконнике — горшок с фиалкой, которую она попросила у Кейтлин после истории с письмами. Фиалка прижилась и даже выпустила новый листок.
— Можно сесть? — спросила Элис, указывая на край кровати.
— Вы уже спрашивали, можно ли войти. Теперь спрашиваете, можно ли сесть. Вы всегда такая вежливая?
— Нет, — Элис села, не дожидаясь ответа. — Обычно я грубая. Но с тобой решила быть вежливой. Ты заслужила.
— Чем это?
— Тем, что не побоялась ударить эту девицу учебником.
Розали моргнула.
— Вы знаете?
— Маргарет знает всё. А Маргарет рассказала мне. Она считает, что ты — герой. Правда, она также считает, что драться нехорошо, но в данном случае «эта Миллз сама напросилась». — Элис изобразила интонацию Маргарет с такой точностью, что Розали чуть не улыбнулась.
— Меня отстранили. Родители ходили в школьный совет. Из-за меня теперь куча проблем.
— Проблемы были не из-за тебя. Они были из-за девицы, которая открыла рот, и из-за директора, который закрыл глаза. Ты просто... стала спичкой. А спичка — не причина пожара. Причина — тот, кто разлил бензин.
Розали наконец подняла глаза и посмотрела на Элис. Та сидела, откинувшись на спинку кровати, — грузная, в своей неизменной кожаной куртке, с серебристыми волосами, торчащими во все стороны. Шрамы на её лице в мягком вечернем свете казались не грубыми, а какими-то... правильными. Как будто они всегда там были.
— Откуда у вас шрамы? — спросила Розали.
— Этот, — Элис указала на шрам над бровью, — от драки в баре. Я была чуть старше тебя. Лет семнадцать. Какой-то парень сказал, что таким, как я, не место в приличном заведении. Я объяснила, что он ошибается.
— Кулаком?
— Стулом. Кулаки я тогда ещё не натренировала. А этот, — она коснулась шрама на подбородке, — от падения с мотоцикла. Тоже глупая история.
— Вы были... — Розали замолчала, подбирая слова. — Ну, как мы? Как мои мамы?
— Ты имеешь в виду, была ли я лесбиянкой? Да. С тех пор, как себя помню. И мне было очень, очень тяжело.
Розали молчала. Элис продолжила:
— Я выросла в Салеме. Знаешь, что такое Салем? Все думают про ведьм, про туристические лавки, про Хэллоуин. Но на самом деле это маленький город. Очень маленький. И очень консервативный, несмотря на всю эту ведьмовскую мишуру. Мои родители были хорошими людьми, но они не понимали. Они думали, что это «пройдёт». Что я «найду хорошего парня». Что я «просто бунтую». — Элис усмехнулась. — Я бунтовала. Но не поэтому.
— И что вы сделали?
— Уехала. В восемнадцать. Села на автобус и уехала в Бостон. Работала на складе, потом в баре, потом на стройке. Встретила женщину — старше меня, умную, красивую. Она научила меня не стыдиться. Мы были вместе семь лет. Потом разошлись, но это уже другая история. — Элис помолчала. — Дело не в этом. Дело в том, что я думала, что весь мир — как Салем. Что везде будут люди, которые ненавидят меня только за то, кого я люблю. А потом оказалось, что мир большой. И в нём есть Бостон. И Нью-Йорк. И Сан-Франциско. И даже здесь, в Гринбруке, есть Маргарет, которая печёт пироги и не задаёт лишних вопросов. И Тони, который нанимает на работу кого угодно, лишь бы человек был хороший. И я.
Розали слушала, не перебивая. Её пальцы всё ещё теребили край наволочки, но медленнее.
— Вы думаете, здесь станет лучше? — спросила она наконец.
— Я думаю, что здесь станет по-другому. Не сразу. Но у тебя уже есть Лина, которая орёт на футболистов в школьном дворе. У тебя есть родители, которые вчера разнесли школьный совет — я слышала, как Кейтлин репетировала свою речь, это было страшно. У тебя есть я, хоть я и не очень умею утешать. И у тебя есть ты.
— Я не уверена, что я — это плюс.
— Ты — Кирамман. Ты — потомок женщины, которая любила так сильно, что хранила письма под половицами семь лет, не в силах их выбросить. И потомок другой женщины, которая писала эти письма, зная, что ответа не будет. И ещё ты — дочь Кейтлин, которая в одиночку разносила преступные синдикаты, и дочь Вай, которая... — Элис усмехнулась. — Честно говоря, я не знаю, что делала Вай. Но, судя по её рукам, она тоже прошла через ад.
— Она из Зауна, — тихо сказала Розали. — Это такой район. Там было плохо. Она дралась. Много дралась. И выжила.
— Вот видишь. У тебя в крови — выживание. Ты справишься. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но справишься.
Розали посмотрела на фиалку на подоконнике. Потом на Элис.
— Вы правда думаете, что Эвелин и прабабушка... что они были как мои мамы?
— Да. Только им не повезло. Они родились не в то время. А ты — в то. И твои мамы — в то. Это не делает всё лёгким. Но делает возможным.
Элис встала.
— Я пойду. А ты, если хочешь, спускайся вниз. Вай, кажется, собиралась печь блины. Она сказала, что это «терапия». Я не знаю, что это значит, но на кухне пахнет сахаром.
Она дошла до двери, когда голос Розали остановил её.
— Элис?
— Да?
— Спасибо.
Элис кивнула и вышла.
Блины были не просто блинами.
Вай стояла у плиты и переворачивала их с точностью, которой у неё не было ни в чём, кроме механики. Тесто она замесила на глаз — мука, яйца, молоко, щепотка сахара, капля ванили. На сковороде шипело масло, и кухня наполнялась тёплым, сладким запахом, который, по мнению Вай, мог вылечить что угодно. Или хотя бы немного помочь.
Кейтлин сидела за столом и резала клубнику — ту самую, с рынка, которая уже начала немного мяться, но для блинов была идеальна. Она двигалась медленно, всё ещё прокручивая в голове разговор в школьном совете, всё ещё сжимая челюсти при мысли о Джессике Миллз.
— Ты слишком сильно давишь на нож, — заметила Вай, не оборачиваясь.
— Я режу клубнику. Не хирургическую операцию.
— Ты режешь клубнику так, будто она тебя оскорбила.
Кейтлин посмотрела на разделочную доску. Клубника действительно была нарезана с какой-то яростной аккуратностью — ровные дольки, идеально одинаковые.
— Прости. Я всё ещё... — она вздохнула. — Я всё ещё там. В том кабинете. Спорю с Харгрейвом.
— Ты выиграла этот спор.
— Я не знаю, выиграла ли. Они дали ответ через два дня. Это значит, что они могут просто надеяться, что мы забудем.
— Ты никогда ничего не забываешь.
— Это правда.
Вай перевернула последний блин и выключила плиту.
— Иди сюда, — сказала она.
Кейтлин отложила нож, вытерла руки и подошла. Вай обняла её — прямо посреди кухни, среди мисок с тестом и тарелок с клубникой. Её футболка пахла сахаром и маслом, а руки, как всегда, были тёплыми и немного шершавыми.
— Ты сделала всё, что могла, — сказала Вай. — Даже больше. Ты была великолепна. А теперь дай себе передышку.
— Я не умею.
— Я знаю. Поэтому я тебя и люблю. Но хотя бы поешь блинов. Они получились хорошими. Я не сожгла ни одного.
— Ни одного?
— Ни одного. Это личный рекорд.
Кейтлин тихо рассмеялась и уткнулась лицом в изгиб её шеи. Так они стояли несколько минут, пока Вай гладила её по спине, а Кейтлин дышала — медленно, глубоко, выпуская напряжение.
На лестнице послышались шаги.
Розали вошла на кухню и замерла, увидев родителей в объятиях.
— Я помешала?
— Нет, — Вай отпустила Кейтлин, но не полностью — одна рука осталась на её талии. — Как раз вовремя. Блины готовы. Клубника нарезана. Чай заварен.
Розали села за стол. Она всё ещё выглядела уставшей — тени под глазами, бледная кожа, — но что-то изменилось. Может быть, плечи стали чуть прямее. Может быть, взгляд — чуть менее затравленным.
— Элис рассказала мне про Салем, — сказала она, беря блин. — Про то, как она уехала в восемнадцать. Про то, что мир большой.
— Он большой, — подтвердила Кейтлин. — И не везде так, как здесь.
— Но мы здесь, — сказала Розали. — Пока что.
— Пока что, — согласилась Вай. — А потом посмотрим.
Розали откусила блин и прожевала.
— Я всё ещё хочу перекрасить комнату, — сказала она. — В тёмно-синий.
— Мы помним, — Кейтлин села напротив. — Может быть, в эти выходные. Раз уж у тебя есть свободное время.
— У меня отстранение. Это не свободное время. Это наказание.
— Это несправедливое наказание, — поправила Вай. — А несправедливые наказания можно использовать с пользой. Например, чтобы перекрасить комнату. Или помочь мне в мастерской. «Шевроле» всё ещё не заводится.
Розали почти улыбнулась.
— Может быть.
Они ели блины в тишине, но это была другая тишина — не та, что утром. Не тяжёлая и напряжённая, а спокойная, почти мирная. За окном темнело, и на небе загорались первые звёзды. Фиалки на подоконнике тихо кивали головками. И где-то наверху, в гостевой комнате, Элис Блэквуд читала дневник своей двоюродной бабушки и думала о том, что жизнь иногда делает странные повороты — и приводит туда, где ты нужен.
∆∆∆
После блинов Розали ушла к себе — сказала, что хочет посмотреть что-то на ноутбуке, и даже пожелала спокойной ночи, что всё ещё было редкостью. Элис поднялась в гостевую комнату с книгой и кружкой чая, оставив Вай и Кейтлин вдвоём в гостиной. Дом погрузился в ту особую вечернюю тишину, когда все уже разошлись, но ещё не спят — только половицы иногда скрипят, да ветер шелестит листьями клёна за окном. — Я устала, — сказала Кейтлин, опускаясь на диван. — Но спать не хочу. Слишком много мыслей. — У меня есть предложение, — Вай выключила верхний свет, оставив только торшер в углу, который отбрасывал на стены тёплые оранжевые тени. — У нас есть недопитая бутылка калифорнийского каберне. И есть ноутбук. И есть сериал, который мы начали смотреть ещё в Джерси-Сити и так и не закончили. — Тот самый, где детектив расследует убийства в маленьком городке? — Да. Ирония судьбы, правда? Кейтлин хмыкнула и откинулась на спинку дивана. — Неси вино. Вай принесла бутылку, два бокала и ноутбук. Они устроились на диване: Вай села в углу, вытянув ноги на подушках, а Кейтлин легла рядом, положив голову ей на грудь. Вай одной рукой обняла её, другой накрыла пледом, который нашёлся в коробке с надписью «Гостиная — текстиль». Плед был старым, клетчатым, немного колючим, но от него пахло лавандой — как от всего в этом доме. — Помнишь, на чём мы остановились? — спросила Вай, открывая ноутбук. — Детектив нашёл тело в озере. И подозревал мэра. — Точно. Мэр оказался невиновен. — Спойлер! — Мы смотрели это полгода назад, Кейт. Это не спойлер, это забытый факт. Кейтлин фыркнула и легонько пихнула её локтем в бок. Вай усмехнулась и нажала «воспроизвести». На экране замелькали титры. Мрачная музыка, панорама туманного озера, женщина-детектив с усталым лицом, которая пила кофе и смотрела на доску с фотографиями подозреваемых. Вай рассеянно гладила плечо Кейтлин, пока шли начальные сцены, и чувствовала, как та постепенно расслабляется — мышцы перестают быть каменными, дыхание становится глубже, пальцы, сжимавшие край пледа, разжимаются. — Она похожа на тебя, — сказала Вай, кивая на детектива. — У неё значок. У меня больше нет. — Дело не в значке. Дело во взгляде. Ты так же смотришь, когда распутываешь дело. Как будто видишь то, чего не видят другие. Кейтлин подняла голову и посмотрела на Вай. — Ты никогда не говорила мне этого раньше. — Потому что ты была занята. А теперь у нас есть время. Кейтлин потянулась вверх и поцеловала её в подбородок — легко, почти невесомо. — Спасибо. — За что? — За то, что ты всё ещё здесь. После всего. Вай взяла её лицо в ладони и поцеловала в ответ — уже не в подбородок, а в губы. Медленно, нежно, как целуют не в начале отношений, а спустя годы, когда страсть никуда не делась, но к ней добавилось что-то ещё — глубина, узнавание, благодарность. Кейтлин ответила сразу, и её рука скользнула по плечу Вай, запуталась в коротких волосах на затылке. — Мы пропустим серию, — пробормотала Кейтлин, не отрываясь от её губ. — Мы уже видели эту серию. — Мы не помним, чем она кончается. — Мэр невиновен. Я уже сказала. Кейтлин тихо рассмеялась и снова поцеловала её. На этот раз — глубже, настойчивее, и Вай почувствовала, как по телу пробегает знакомая волна тепла. Она отставила ноутбук в сторону — сериал продолжал играть, но звук стал просто фоном, далёким бормотанием о мотивах и уликах. Прошло несколько минут. Поцелуи становились дольше, руки — смелее. Вай провела ладонью по спине Кейтлин, забралась под край рубашки, коснулась тёплой кожи. Кейтлин вздрогнула и прижалась ближе. — Вай, — прошептала она. — М-м? — Розали. Она наверху. Она может услышать. — Она в наушниках. И у неё толстые стены. Старый дом, помнишь? Хорошая звукоизоляция. — Это не точно. Вай поцеловала её в шею — туда, где бился пульс, быстро и неровно. — Мы будем тихими, — сказала она. — Ты не умеешь быть тихой. — Я умею. Когда нужно. Кейтлин хотела возразить, но Вай снова поцеловала её, и слова застряли где-то в горле, превратившись в тихий вздох. Рука Вай скользнула по её бедру, и Кейтлин почувствовала, как решимость тает. Она действительно устала. Она действительно волновалась. Но Вай была здесь — тёплая, надёжная, знакомая до последней чёрточки, — и это перевешивало всё. — Мы слишком громкие, — всё ещё сопротивлялась Кейтлин, но уже слабее. — Мы будем тише, чем мыши. Тихее, чем фиалки на подоконнике. — Фиалки не издают звуков. — Вот именно. Кейтлин фыркнула, но этот смех тут же оборвался, когда Вай поцеловала её за ухом — в то самое место, которое всегда заставляло её забывать обо всём. — Ладно, — выдохнула она. — Но если Розали спустится... — Она не спустится. Она смотрит что-то на ноутбуке. Я слышала, как она включала сериал. Про вампиров или что-то такое. — Откуда ты знаешь? — Я механик. Я слышу, как работают двигатели. Подростков с ноутбуками тоже слышу. Кейтлин покачала головой, но её руки уже жили своей жизнью — расстёгивали пуговицы на рубашке Вай, скользили по плечам, стягивали ткань. Вай помогла ей, и через минуту они лежали на диване, сплетённые, как два куска старой верёвки, которые жизнь пыталась разорвать, но так и не смогла. Сериал на экране продолжал играть. Детектив допрашивала подозреваемого. Кто-то в чём-то признавался. Музыка становилась напряжённее. Но в гостиной на Ист-Мейпл-стрит шла своя история — тихая, нежная, полная тех прикосновений, которые не требуют слов. Вай сдержала обещание. Они были тихими. Почти. Потом они лежали, укрытые клетчатым пледом, и смотрели, как на экране ноутбука идут финальные титры. Вай гладила волосы Кейтлин, которые окончательно растрепались. Кейтлин рисовала пальцем узоры на её ключице. — Мы пропустили всю серию, — заметила Кейтлин. — Мы её уже видели. — Я всё ещё не помню, кто убийца. — Мэр. Нет, подожди... садовник? Или библиотекарь? Чёрт, я тоже не помню. — Значит, придётся пересмотреть. — В следующий раз. Кейтлин приподнялась на локте и посмотрела на Вай. В тусклом свете торшера её глаза казались почти серебряными, а волосы — чернее, чем обычно. Она была прекрасна. Она всегда была прекрасна. — Я люблю тебя, — сказала Кейтлин. — Я знаю. — Ты должен был сказать «я тоже тебя люблю». — Я тоже тебя люблю. Но ты и так знаешь. Кейтлин улыбнулась и снова легла ей на грудь. — Знаю. Наверху, в своей комнате, Розали действительно смотрела сериал про вампиров, уткнувшись в экран ноутбука и вставив наушники. Она ничего не слышала. А если бы и слышала — она была подростком, и она знала, что родители иногда ведут себя странно. Это её не волновало. Ну, почти. В гостевой комнате Элис Блэквуд закрыла книгу, выключила лампу и уснула с мыслью о том, что этот дом — самый живой из всех, в которых она когда-либо останавливалась. А в гостиной, на старом диване, Вай и Кейтлин заснули, даже не добравшись до спальни. Сериал закончился, ноутбук перешёл в спящий режим, и только торшер горел до утра, отбрасывая на стены тёплые оранжевые тени.∆∆∆
Суббота началась с запаха краски. Он просочился в спальню Вай и Кейтлин около девяти утра — резкий, химический, но в то же время какой-то обнадёживающий, пахнущий переменами. Вай проснулась первой, как обычно, и несколько минут лежала, прислушиваясь к звукам дома. Где-то наверху играла музыка — негромко, приглушённо, — и слышался ритмичный шорох валика о стену. Розали встала раньше них. Розали начала красить. — Кейт, — прошептала Вай, легонько тряся жену за плечо. — Просыпайся. Кажется, наша дочь делает ремонт. Кейтлин застонала и перевернулась на другой бок. — Который час? — Девять. И Розали уже красит. Сама. Без напоминаний. Кейтлин открыла глаза. — Что? — Я серьёзно. Пойдём посмотрим. Они натянули первые попавшиеся вещи — Вай схватила старую футболку с надписью «ZPR», Кейтлин набросила рубашку, которую вчера уронила на пол, — и поднялись наверх. Дверь в комнату Розали была открыта. Зрелище, которое им открылось, было неожиданным. Розали стояла на стремянке, которую Вай одолжила у Маргарет, и красила стену в тёмно-синий цвет. На ней была старая футболка, заляпанная краской, джинсы с прорехой на колене и бандана, повязанная на голову, как у заправского маляра. Из динамика телефона играла музыка — та самая группа, «The Wraiths», чей альбом они с Линой обсуждали неделями. Вся мебель была сдвинута в центр комнаты и накрыта старыми простынями. На полу лежали газеты — Вай узнала «Гринбрукский вестник», который Маргарет приносила им каждую среду. — Ого, — сказала Вай. Розали обернулась. На её щеке была синяя полоса — кажется, она потёрла лицо испачканной рукой. Выглядела она при этом не раздражённой, не уставшей, а почти... счастливой. — Я решила начать, — сказала она, и в её голосе не было ни следа обычной подростковой враждебности. — Вы говорили, что поможете. Вот, помогайте. — Ты встала в восемь утра, — Кейтлин всё ещё не могла поверить. — Добровольно. В субботу. — Я не могла больше смотреть на эти цветочки. Они мне снились. Кошмары с розами и пионами. Вай подошла к стене, которую Розали уже успела покрасить. Цвет был глубоким, насыщенным — не чёрный, как Розали грозилась, и не просто синий. Тёмно-синий, как ночное небо перед рассветом, как океан на глубине, как чернила, которыми Кейтлин подписывала важные документы. Он делал комнату меньше, но уютнее; темнее, но спокойнее. Старые цветочные обои исчезали под ним, как плохой сон. — Красиво, — сказала Вай. — Правда, Роззи. Очень красиво. — Это называется «Полночный индиго», — Розали спустилась со стремянки. — Я выбрала в хозяйственном. Там было много цветов, но этот самый тёмный. — Тебе идёт, — Кейтлин подошла и провела пальцем по уже высохшему участку стены. — Серьёзно. Комната становится твоей. — Она и была моей. Просто теперь это видно. Вай взяла второй валик — тот, что стоял в банке с краской, — и взвесила его в руке. — Ладно, Кирамманы. У нас тут целая комната, которую нужно покрасить. Роззи, командуй. — Для начала — наденьте что-нибудь, что не жалко испачкать, — сказала Розали тоном генерала перед битвой. — Особенно ты, мам. Это рубашка от «Ральфа Лорена», я узнала логотип. Если ты её испортишь, ты будешь злиться неделю. Кейтлин посмотрела на свою рубашку. — Ты права. Я сейчас. Через пятнадцать минут все трое стояли в комнате в старых футболках и джинсах, с валиками и кистями в руках. Музыка играла громче — Розали подключила телефон к старой колонке, которую Вай нашла на чердаке и починила. «The Wraiths» сменились чем-то более спокойным — Кейтлин попросила поставить джаз, и Розали, к удивлению обеих, согласилась. Они работали вместе. Вай красила верхнюю часть стен, стоя на стремянке и периодически капая краской на пол. Кейтлин взяла на себя углы и плинтусы — она двигалась медленно, но с хирургической точностью, не оставляя ни единого потёка. Розали работала с большими поверхностями, и её движения были энергичными, порывистыми, как будто она не просто красила стены, а изгоняла демонов. — Осторожнее, — сказала Кейтлин, когда Вай в очередной раз капнула синим на газету. — Ты красишь стену, а не устраиваешь абстрактный экспрессионизм. — Абстрактный экспрессионизм — это искусство, — возразила Вай. — Я просто добавляю комнате характер. — Ты добавляешь комнате пятна на полу. — Пятна на полу — это тоже характер. Розали слушала их перепалку и улыбалась. Она не комментировала, не закатывала глаза, не говорила «вы невозможны». Просто улыбалась и продолжала красить. Через час они сделали перерыв. Кейтлин спустилась на кухню и вернулась с подносом — лимонад в высоких стаканах, сэндвичи с индейкой и сыром, печенье, которое Маргарет принесла вчера. Они сели прямо на пол, на газеты, прислонившись спинами к ещё не докрашенной стене. — Знаете, — сказала Розали, жуя печенье, — я думала, что этот дом никогда не станет моим. Что я всегда буду здесь чужой. — А теперь? — спросила Кейтлин. — Теперь у меня будет синяя комната. — Она обвела взглядом стены. — Это что-то. Вай протянула руку и взъерошила ей волосы — те и так были в краске, так что хуже не стало. — Это не «что-то». Это твоя комната. В твоём доме. Который ты красишь в свой цвет. Это важно. Розали не отстранилась. Она даже не поморщилась. — Может быть, — сказала она. — Может быть. После перерыва они продолжили. К полудню комната была готова. Тёмно-синие стены матово блестели в солнечном свете, льющемся из окна. Старые цветочные обои исчезли полностью, и комната преобразилась — стала глубже, серьёзнее, взрослее. Розали стояла в центре, медленно поворачиваясь, и рассматривала свою работу. — Это... круто, — сказала она. — Реально круто. — Нам ещё нужно расставить мебель, — напомнила Кейтлин. — И повесить шторы. И, может быть, купить новый светильник. Тот, что висит, — он из 1970-х. — Он винтажный, — возразила Розали. — Винтаж — это стильно. — Ты защищаешь винтажный светильник? — Он подходит к синему. Типа, ретро-футуризм. Вай и Кейтлин переглянулись. — Откуда ты знаешь слово «ретро-футуризм»? — спросила Вай. — От Лины. Она разбирается в дизайне. — Лина, которая застряла в окне раздевалки? — Она застряла, но это не значит, что она не разбирается в дизайне. Они расставили мебель — кровать к дальней стене, письменный стол к окну, книжную полку в угол. Повесили новые шторы, которые Кейтлин купила на неделе, — тёмно-серые, почти чёрные, «чтобы спать в выходные». Поставили на подоконник горшок с фиалкой, которая уже освоилась и пустила новый листок. — Ну вот, — сказала Розали, когда всё было закончено. — Теперь это моя комната. Она стояла в дверях и смотрела на результат. Вай и Кейтлин стояли рядом. — Тебе нравится? — спросила Кейтлин. — Да. — Розали помолчала. — Правда, нравится. Спасибо, что помогли. — Мы твои родители, — сказала Вай. — Это наша работа. — Нет, — Розали повернулась к ним. — Не работа. Просто... спасибо. И она обняла их. Обеих. Сразу. Это было неуклюжее объятие — Розали была высокой и угловатой, и её локти торчали в разные стороны, — но оно было настоящим. Вай и Кейтлин обняли её в ответ, и они стояли так в дверях только что покрашенной комнаты, пропахшие краской и лимонадом, под тихий джаз из колонки. Элис, проходившая мимо с книгой, остановилась на лестнице и, увидев эту сцену, тихо улыбнулась. Она ничего не сказала. Просто пошла дальше. Вечером, когда краска высохла, а инструменты были убраны, Розали сидела в своей новой синей комнате. На кровати, застеленной свежим бельём. С книгой, которую она так и не открыла. С телефоном, который пискнул сообщением от Лины: «Ну что, покрасили? Покажи!» Розали оглядела стены, вдохнула запах краски и улыбнулась. Потом навела камеру и сделала снимок. «Готово. "Полночный индиго". Лина, это офигенно». Ответ пришёл через секунду: «Выглядит как комната поэтессы, которая потеряла рукопись в море. Я же говорила!» Розали фыркнула, отложила телефон и легла на спину. Потолок был белым — единственное, что они не тронули, — и на нём играли тени от ветвей клёна за окном. Она всё ещё не любила этот город. Но теперь у неё была синяя комната. И это было началом. В гостиной, этажом ниже, Вай и Кейтлин сидели на диване. Уставшие, пропахшие краской, но довольные. На журнальном столике стояли два бокала вина — того самого, калифорнийского, которое они так и не допили. — Она обняла нас, — сказала Кейтлин. — Я заметила. — Сама. Добровольно. Без напоминаний. — Может, это краска так действует. Вдыхаешь пары — и становишься сентиментальной. Кейтлин пихнула её локтём, но беззлобно. — Дело не в краске. Дело в том, что она потихоньку оттаивает. — Я знаю. — Вай обняла жену и притянула ближе. — Я просто боюсь сглазить. — Мы не сглазим. Мы слишком упрямые. — Это правда. Они чокнулись бокалами и выпили за синие стены. За фиалки на подоконниках. За «Шевроле», который всё ещё не заводился, но уже был на шаг ближе. За Элис, которая читала наверху. За Маргарет, которая обещала булочки во вторник. За Гринбрук, который становился домом — медленно, со скрипом, но становился.∆∆∆
Прошёл месяц. Октябрь пришёл в Гринбрук незаметно — сначала прохладными утрами, когда трава на лужайке Хендерсонов покрывалась серебристым инеем, а изо рта при дыхании вырывался пар. Потом — золотыми кронами клёнов, которые вспыхнули жёлтым и оранжевым, словно кто-то поджёг их изнутри. Воздух стал прозрачным, хрустящим, пахнущим дымом от каминов и прелыми листьями. На фермерском рынке теперь продавали тыквы — всех размеров и оттенков, от бледно-оранжевых до почти красных, — и Маргарет сменила варенье на яблочный сидр с корицей, который разливала всем желающим прямо из огромного термоса. Мейн-стрит украсили гирляндами из кукурузных початков и охапками сена. В витрине пиццерии «У Тони» появился нарисованный от руки плакат: «Осеннее меню! Тыквенный суп и пирог с пеканом!» Рядом кто-то пририсовал улыбающуюся тыкву с усами — кажется, это сделала Лина, когда заходила за бесплатной газировкой. Дом на Ист-Мейпл-стрит тоже изменился. Вай наконец починила ставню, которая криво висела с первого дня, и покрасила крыльцо — не идеально, но достаточно, чтобы оно перестало выглядеть так, будто вот-вот рухнет. Кейтлин привела в порядок сад: розы были подстрижены и подвязаны, сорняки выполоты, а вдоль дорожки к дому теперь росли хризантемы — бордовые, жёлтые, белые. Фиалки с подоконника перекочевали в сад, где Кейтлин разбила для них отдельную клумбу, и теперь они цвели, несмотря на осень, — дикие, упрямые, живучие. Розали закончила обустраивать свою комнату. На синих стенах появились постеры — «The Wraiths», ещё какие-то группы с мрачными обложками, старая карта звёздного неба, которую она нашла в антикварном магазине на Мейн-стрит. На письменном столе стояли книги, микроскоп (подарок Лины на какой-то неофициальный праздник, который они придумали сами), и рамка с той самой фотографией с пирса — Вай, Кейтлин и маленькая Розали на плечах. Только теперь рамка была не одна: рядом стояла ещё одна фотография, сделанная месяц назад на фермерском рынке. На ней Розали и Лина сидели на скамейке у фонтана и смеялись, а на заднем плане Вай и Кейтлин держались за руки, не подозревая, что их снимают. Элис всё ещё жила в гостевой комнате. Её «пара дней» растянулась на месяц, и никто не спрашивал, когда она уедет. Она стала частью дома — сидела на крыльце с книгой, помогала Вай в мастерской, когда требовалась лишняя пара рук, и иногда, по вечерам, рассказывала Розали истории о Салеме, о Бостоне, о женщине, с которой прожила семь лет, и о том, как однажды проехала через всю страну на мотоцикле. Розали слушала, раскрыв рот, и записывала что-то в блокнот — «для школьного проекта», говорила она, но Кейтлин подозревала, что это не совсем для школы. Но самые большие изменения произошли не с домом и не с садом. Они произошли с ними. Вай теперь работала шесть дней в неделю. Мастерская «У Тони» перестала быть просто мастерской — она стала местом, куда люди приходили не только чинить машины, но и поговорить. Вай знала всех по именам: старик МакКаллум, который привозил свой пикап каждую среду, потому что «он опять барахлит», хотя на самом деле ему просто хотелось поболтать о бейсболе; миссис Галлахер, учительница биологии, чей седан требовал замены масла с завидной регулярностью; даже Кайл Моррисон однажды заехал — на новом «Мустанге», который он разбил через неделю после покупки, — и Вай, стиснув зубы, починила ему бампер, потому что бизнес есть бизнес, а месть — это отдельная статья расходов. «Шевроле Бель Эйр» наконец завёлся. Это случилось во вторник, на третьей неделе месяца. Вай повернула ключ зажигания, двигатель чихнул, кашлянул и заурчал — низко, ровно, мощно, как большой довольный кот. Вай сидела за рулём, сжимая его обеими руками, и слушала этот звук. Она не плакала — Вай вообще редко плакала, — но что-то в её груди дрогнуло, отпустило, и она выдохнула так, будто держала этот выдох десятилетиями. Теперь «Шевроле» стоял у мастерской, бирюзовый, блестящий, с новой хромированной фарой и белой крышей, которая сияла на солнце. Вай ещё не выезжала на нём дальше Мейн-стрит, но обещала Кейтлин, что их первая поездка будет «куда-нибудь красивое». Кейтлин тоже нашла работу. Это случилось благодаря Дайан, сестре Тони. Та самая визитка, которую она дала на фермерском рынке, привела к телефонному звонку, потом к собеседованию в Трентоне, а потом — к должности консультанта в юридической фирме. Кейтлин не стала адвокатом — она не училась на адвоката, — но её опыт детектива, знание процедур, умение читать людей и документы оказались востребованными. Она работала три дня в неделю, иногда удалённо, и это давало ей то, чего ей не хватало последние полгода: цель. Занятие. Чувство, что она снова что-то меняет. И конечно, школьный совет. Через два дня после того заседания они прислали официальный ответ. Отстранение Розали было заменено на предупреждение. Джессике Миллз, Кайлу Моррисону и Дереку Галлахеру были назначены дисциплинарные взыскания — не такие строгие, как хотела Кейтлин, но достаточно, чтобы школа признала: травля имела место. А главное — школьный совет одобрил программу по профилактике дискриминации и буллинга. Кейтлин пригласили участвовать в её разработке как приглашённого консультанта. Директор Моррисон подал в отставку через две недели после этого — официально «по состоянию здоровья», но Маргарет, которая знала всё, сказала, что ему «намекнули». В одну из суббот середины октября Вай, Кейтлин и Розали выбрались за покупками. Не в хозяйственный магазин, не на рынок, а по-настоящему — в торговый центр в Элизабет. Это была идея Кейтлин: «У нас был тяжёлый месяц. Мы заслужили нормальный шопинг». Розали сначала ворчала, что «торговые центры — это для стариков», но когда они приехали, она первой исчезла в отделе с музыкой. Они провели там целый день. Кейтлин купила новые туфли — классические, кожаные, на низком каблуке, «для работы». Вай нашла кожаную куртку — чёрную, с серебряными молниями, которая сидела на ней так, будто была сшита специально. Кейтлин, увидев её в этой куртке, замерла на секунду, а потом сказала: «Ты не можешь её не купить. Это было бы преступлением против человечества». Вай купила. Розали выбрала новые наушники — «наконец-то нормальные», — и несколько книг, которые они с Линой планировали читать вместе. А ещё она купила подарок для Лины — значок с логотипом «The Wraiths», потому что у Лины был день рождения через неделю. Они пообедали в кафе на втором этаже, глядя на фонтан в атриуме. Розали ела бургер и рассказывала о том, как Лина уговорила её записаться в школьный журнал — «не как поэта, а как критика. Я буду писать рецензии на альбомы. Это круто, потому что можно легально ругать то, что мне не нравится». Вай смеялась, представляя, как Розали громит чей-нибудь альбом в школьной газете. Кейтлин слушала и думала о том, как сильно изменилась их дочь за этот месяц. Вечером того же дня они гуляли по Гринбруку. Это стало их ритуалом — после ужина, когда солнце клонилось к закату, они выходили из дома и шли по Ист-Мейпл-стрит, мимо дома Хендерсонов с их гномами, мимо старой водонапорной башни, которая теперь не казалась такой страшной, мимо фермерских полей, где уже собрали урожай и земля отдыхала под серым октябрьским небом. Вай и Кейтлин шли, держась за руки. Розали то шла рядом, то убегала вперёд с телефоном, фотографируя закат. Иногда она звала Лину, и они втроём или вчетвером сидели на скамейке у фонтана и ели мороженое, хотя было уже холодно. Иногда к ним присоединялась Элис, которая ходила медленно, опираясь на трость, которую она достала после того, как старая травма колена разыгралась в сырую погоду. В один из таких вечеров, когда солнце садилось за клёны и небо было раскрашено в оттенки розового и фиолетового, Вай остановилась и посмотрела на городок, раскинувшийся внизу. — Знаешь, — сказала она, не поворачиваясь к Кейтлин, — когда мы приехали, я думала, что это конец. Что мы потеряли всё. — А теперь? — А теперь, — Вай обняла её за плечи, — у меня есть мастерская. У тебя есть работа. У Розали — подруга и школьный журнал. У нас есть дом, который мы починили своими руками. И «Шевроле», который наконец завёлся. — И Элис, — добавила Кейтлин. — И Маргарет. — И Тони. — И четыре банки мёда. Кейтлин рассмеялась и прижалась к ней. — Мы всё ещё здесь, — сказала она. — Всё ещё вместе. — Навсегда, — Вай поцеловала её в висок. Розали, которая шла впереди, обернулась. — Вы идёте или как? Там Лина ждёт у фонтана. Она сказала, что у неё новости про школьный совет. — Какие новости? — спросила Кейтлин. — Не знаю, она сказала «сенсация». Может, Кайла Моррисона наконец исключили. — Это вряд ли, — заметила Вай. — Ну, помечтать-то можно. И они пошли дальше — втроём, по тихой улице маленького городка, который стал их домом. Впереди ждали новые проблемы и новые радости. Но это было потом. А сейчас — сейчас был октябрьский вечер, и пахло дымом и яблоками, и где-то у фонтана их ждала Лина с «сенсацией».∆∆∆
Понедельник начался с тумана и кофе. Кейтлин проснулась в шесть сорок пять — на пять минут раньше будильника, по старой привычке, которая никуда не делась, даже спустя месяцы после увольнения. Она лежала в постели, глядя в потолок, и слушала, как Вай дышит рядом — глубоко, размеренно, всё ещё во сне. За окном клён ронял последние листья, и они шуршали по стеклу, как тихий дождь. Она не хотела вставать. Кровать была тёплой, Вай — тёплой, и весь мир за пределами одеяла казался холодным и требующим усилий. Но работа ждала. Настоящая работа, за которую платили деньги и которую она любила. Кейтлин осторожно, чтобы не разбудить жену, выбралась из постели. Вай пробормотала что-то во сне и перевернулась на другой бок, стянув одеяло на себя. Кейтлин набросила халат — тот самый, с монограммой «C.K.», который она теперь носила каждый день, — и спустилась на кухню. Кофеварка уже была запрограммирована с вечера — Вай настроила её, потому что «утро без кофе — это не утро, а пытка». Кейтлин налила себе первую кружку, вдыхая горьковатый аромат, и села за стол. На столе лежали бумаги, которые она вчера привезла из офиса, — её первые полноценные дела. Юридическая фирма «Донован и партнёры» располагалась в Трентоне, в сорока минутах езды от Гринбрука. Кейтлин работала там три дня в неделю — понедельник, среда, пятница, — а в остальные дни брала документы домой. Фирма была небольшая, но респектабельная: три этажа в кирпичном здании, панорамные окна, конференц-зал с длинным столом красного дерева и кофемашина, которая варила эспрессо, а не ту бурду, что подавали в полицейском участке. Пахло там бумагой, кожей и чем-то цитрусовым — наверное, освежителем воздуха, который секретарша включала каждое утро. Дайан, сестра Тони, работала там старшим юристом, и именно она замолвила за Кейтлин слово. Её кабинет находился напротив кабинета Кейтлин — такой же светлый, с окнами на улицу, но в отличие от аскетичного порядка Кейтлин, у Дайан царил творческий хаос: папки громоздились на полу, на подоконнике стояли кактусы, а на стене висела пробковая доска с фотографиями, заметками и рисованными котами — её дети присылали их по почте. Должность Кейтлин называлась «консультант по расследованиям». Это было что-то среднее между частным детективом и аналитиком: она просматривала материалы дел, искала несостыковки, проверяла свидетельские показания, иногда выезжала на места происшествий, если требовалась её экспертиза. Её опыт детектива оказался востребованным — адвокатам часто не хватало времени на то, чтобы копаться в деталях, а Кейтлин умела видеть то, что другие пропускали. Сегодня у неё было дело о страховом мошенничестве — мужчина утверждал, что получил травму на стройке, но Кейтлин уже нашла в медицинских отчётах несоответствие, которое указывало на то, что травма была получена раньше. Ей нужно было составить заключение для суда. Она открыла ноутбук и погрузилась в работу. Вай спустилась через полчаса. Она была в рабочем комбинезоне, ещё не застёгнутом до конца, и с волосами, торчащими во все стороны. — Ты уже работаешь? — спросила она, целуя Кейтлин в макушку. — У меня дело. Страховое мошенничество. Строитель. Интересно. — Ты говоришь «интересно» таким тоном, будто это сериал про убийства. — Это похоже на сериал. Только без убийств. Пока что. Вай хмыкнула, налила себе кофе и села напротив. — Я сегодня беру «Шевроле» на первую настоящую поездку, — сказала она. — До Элизабет и обратно. Нужно проверить, как он держит трассу. — Ты волнуешься? — Я механик. Я не волнуюсь за машины. Я волнуюсь за людей, которые будут смотреть на меня на светофоре и думать: «Что эта женщина делает за рулём такой красоты?» — Они будут думать: «Кто эта потрясающая женщина в бирюзовом „Шевроле“ и как мне с ней познакомиться?» — Надеюсь, они будут думать именно так. Потому что я уже занята. Вай поцеловала её — на этот раз в губы, легко, но с чувством, — и вышла, оставив Кейтлин с её бумагами. В девять утра Кейтлин уже сидела в своём кабинете в Трентоне. На ней был тёмно-синий брючный костюм — тот самый, который она купила в прошлые выходные, — и новые туфли на низком каблуке. Волосы она собрала в низкий пучок, макияж был минимальным: тушь, немного теней, бальзам для губ. Она выглядела как профессионал. Она чувствовала себя профессионалом. Кабинет был небольшим, но уютным. Её стол стоял у окна, из которого открывался вид на кирпичную стену соседнего здания, но если выглянуть под определённым углом, можно было увидеть кусочек неба. На стенах висели её дипломы в рамках — она наконец повесила их, хотя Вай предлагала «сделать это красиво, с лазерным уровнем». На полке стояли книги по криминалистике, справочники по законам штата Нью-Джерси и горшок с фиалкой, которую она привезла из дома. Фиалка прижилась и даже зацвела — маленькими, нежно-фиолетовыми цветами, которые напоминали Кейтлин о прабабушке. В десять утра к ней в кабинет заглянула Дайан. Она была в ярко-красном жакете и с чашкой латте, на которой было написано «Лучшему юристу» — подарок от детей. — Как продвигается дело строителя? — спросила она, усаживаясь на стул для посетителей. — Я нашла несоответствие в датах. Он утверждает, что упал с лесов пятнадцатого августа, но в медицинской карте есть запись от двенадцатого августа — жалобы на боль в спине. Он ходил к врачу за три дня до якобы несчастного случая. — Отлично. Это именно то, что нам нужно. — Дайан отпила латте. — Ты знаешь, что ты спасла нам минимум неделю работы? Я бы сама до этого не докопалась. — Я просто умею читать документы. — Ты умеешь читать между строк. Это редкий навык. — Дайан помолчала, потом добавила: — Я рада, что ты согласилась на эту работу. Серьёзно. Мой брат говорил, что ты была классным детективом. Он не соврал. Кейтлин почувствовала, как внутри разливается тепло — то самое, которое она не испытывала уже давно. Признание. Уважение. Чувство, что она на своём месте. — Спасибо, — сказала она. — Я тоже рада. В обеденный перерыв Кейтлин вышла на улицу. Трентон был непохож на Гринбрук — шумный, деловой, с высокими зданиями и потоками машин. Она купила сэндвич в кафе на углу и села на скамейку в маленьком сквере, глядя на фонтан, который был больше и красивее гринбрукского, но почему-то не вызывал тех же тёплых чувств. Она достала телефон и набрала Вай. — Привет, — раздался голос Вай. На заднем плане слышался шум мастерской — радио играло классический рок, кто-то стучал по металлу. — Как работа? — Хорошо. Я нашла то, что искала. Дело почти закрыто. — Ты гений. — Я просто внимательная. — Ты гениально внимательная. Это другое. — Пауза. — Я скучаю по тебе. — Мы виделись утром. — Это было давно. Целых пять часов назад. Кейтлин улыбнулась, прижимая телефон к уху. — Я приеду домой в шесть. Может, закажем у Тони ужин? Я не хочу готовить. — Закажем. И откроем вино. У нас ещё осталась та бутылка? — Кажется, да. — Тогда жду тебя. И, Кейт? — Да? — Я горжусь тобой. Кейтлин отключилась и ещё минуту сидела на скамейке, глядя на фонтан. Она не плакала — она вообще редко плакала, — но что-то в груди дрогнуло. Приятно. Тепло. После обеда она вернулась в офис и проработала до пяти. Составила заключение по делу строителя, ответила на письма, просмотрела материалы нового дела — на этот раз о подделке подписей на контракте. Рутина. Но рутина, которую она любила. Каждый документ был кусочком пазла. Каждое несоответствие — загадкой. Она распутывала их, как когда-то распутывала преступления, и это ощущение — ощущение, что она что-то меняет, что её работа имеет смысл, — было именно тем, чего ей не хватало все эти месяцы. В шесть вечера она припарковала машину у дома на Ист-Мейпл-стрит. Свет в окнах горел. Из трубы поднимался дым — Вай, наверное, разожгла камин. Кейтлин вошла в дом, и её встретил запах пиццы, которую уже доставили, и звук смеха — Розали и Лина сидели в гостиной и что-то обсуждали, а Вай раскладывала пиццу по тарелкам. — Мам! — крикнула Розали, увидев её. — Как работа? — Хорошо. Я раскрыла мошенничество. — Ты как супергерой. Только в костюме. — Супергерои тоже носят костюмы. — У них плащи. У тебя нет плаща. — Куплю. Вай подошла и обняла её. — Ты устала? — Немного. Но это приятная усталость. — Тогда садись. Пицца горячая. Вино открыто. Дочь в хорошем настроении. Что ещё нужно? — Ничего, — Кейтлин поцеловала её. — Больше ничего. Позже, когда Лина ушла домой, а Розали поднялась к себе делать уроки, Вай и Кейтлин сидели в гостиной у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая танцующие тени на стены. На журнальном столике стояли два бокала вина. Кейтлин положила голову на плечо Вай. — Расскажи мне про свой день, — попросила Кейтлин. — Про «Шевроле». Как прошла поездка? — Отлично, — Вай улыбнулась. — Он летел, как птица. Серьёзно, Кейт, я не думала, что эта машина может так ехать. Я доехала до Элизабет за полчаса. Ветер в окно, радио на полную... Я чувствовала себя свободной. — Ты заслужила эту машину. — Мы заслужили. Ты тоже. Я хочу, чтобы мы поехали куда-нибудь вместе. Только ты и я. — Куда? — Не знаю. К океану? До побережья всего час езды. Кейтлин прикрыла глаза и представила: бирюзовый «Шевроле» на прибрежном шоссе, ветер треплет её волосы, Вай за рулём, и они едут куда-то, где нет ни бумаг, ни дел, ни школьных драм. — Давай, — сказала она. — В следующие выходные. Поедем к океану. — Договорились. Они чокнулись бокалами и выпили за будущее — за океан, за «Шевроле», за новую работу, за синюю комнату, за фиалки, которые всё ещё цвели, несмотря на октябрь. За всё, что у них было, и за всё, что ещё ждало впереди.∆∆∆
Утро в мастерской началось как обычно — с запаха масла и звука радио. Вай приехала рано, ещё до восьми, открыла ворота, впустила внутрь прохладный октябрьский воздух, пахнущий прелыми листьями и далёким дымом. Солнце только поднималось над крышами Гринбрука, и его лучи, ещё бледные и негреющие, заливали мастерскую золотистым светом. Пылинки танцевали в этих лучах, и Вай на мгновение замерла, просто глядя на то, как красиво выглядит её мастерская — её собственное место, её царство гаечных ключей и моторного масла. «Шевроле» стоял у дальней стены, блестя бирюзовым боком. Вай до сих пор не могла смотреть на него без улыбки. После успешной поездки в Элизабет она проверила все системы — двигатель работал как часы, подвеска держала дорогу, даже радио ловило станции без помех. Оставалась пара мелочей: заменить уплотнитель на двери, подтянуть ручной тормоз, но это были уже не ремонт, а баловство. Она включила радио — сегодня там крутили что-то блюзовое, с тягучим саксофоном, — и принялась за работу. Старик МакКаллум оставил свой пикап ещё вчера, и Вай обещала заменить ему тормозные колодки. Она подняла машину на подъёмнике и погрузилась в работу — руки двигались сами, мысли текли куда-то далеко. Она думала о Кейтлин, которая сегодня была в Трентоне, о Розали, которая, кажется, наконец перестала просыпаться с мыслью «я ненавижу этот город», о том, что скоро они поедут к океану. Колокольчик над дверью звякнул около десяти. Вай вытерла руки ветошью и обернулась. На пороге стояла девушка — молодая, лет двадцати пяти, может, чуть старше. Она была из тех людей, которые сразу приковывают внимание: длинные светлые волосы, уложенные волнами, идеальный макияж, тёмные очки, сдвинутые на макушку. Одета она была в светлое кашемировое пальто, которое выглядело так, будто стоило больше, чем месячная аренда мастерской, и держала в руке ключи от машины с брелоком в виде серебряной буквы «S». За её спиной, у входа, блестел на солнце новенький «Мерседес» — серебристый, с тонированными стёклами и колёсами, которые, казалось, ни разу не касались грязной дороги. — Доброе утро, — сказала девушка, и её голос был мелодичным, как у ведущей утреннего шоу. — Это мастерская «У Тони»? Мне сказали, здесь лучший механик в городе. — В городе — возможно, — ответила Вай, вытирая руки ещё раз. — В округе — пока не проверяли. Чем могу помочь? — Моя машина издаёт странный звук, — девушка шагнула внутрь, цокая каблуками по бетонному полу. От неё пахло дорогими духами — что-то цветочное с ноткой цитруса, слишком изысканное для мастерской, пропахшей бензином. — Стук. Где-то спереди. Когда я поворачиваю налево. Вы не посмотрите? — Посмотрю, — Вай отложила ветошь. — Загоняйте машину. Девушка улыбнулась — широко, открыто, сверкнув безупречно белыми зубами. — Я Шарлотта, кстати. Можно просто Лотти. — Вай, — коротко ответила Вай. — Вай? — Шарлотта наклонила голову, пробуя имя на вкус. — Необычно. Это сокращение от чего-то? — Вайолет. — Мне нравится. Звучит... сильно. Вай ничего не ответила. Она уже шла к «Мерседесу», открывала капот, прислушивалась к звуку двигателя. Шарлотта стояла рядом, слишком близко, и Вай чувствовала её взгляд — не на машине, а на себе. — Вы давно здесь работаете? — спросила Шарлотта. — Относительно. — А до этого? — Жила в Джерси-Сити. — О, Джерси-Сити! Я там училась. В университете. — Шарлотта облокотилась о крыло машины, и её пальто распахнулось, открывая шёлковую блузку. — А потом вернулась сюда. Мои родители живут в Элизабет. Я приехала на неделю, помочь с делами. И вот — машина застучала. Судьба, правда? — Судьба или подвеска, — Вай не отрывалась от двигателя. — Заведите ещё раз. Медленно поверните руль влево. Шарлотта села за руль и выполнила инструкцию. Вай прислушалась. Стук был характерным — что-то с шаровой опорой или рулевой тягой. Не критично, но требовало замены. — Кажется, шаровая опора, — сказала она, выпрямляясь. — Нужно менять. Это не срочно, но лучше не затягивать. — Вы так уверенно это говорите, — Шарлотта вышла из машины и снова оказалась слишком близко. — Я в машинах ничего не понимаю. Для меня это просто... ну, транспорт. А для вас, похоже, целый мир. — Так и есть, — Вай вытерла руки и направилась к верстаку, чтобы записать детали. — Если хотите, могу заказать запчасти и заменить на этой неделе. — Было бы замечательно. — Шарлотта последовала за ней и теперь стояла у верстака, разглядывая инструменты. — У вас тут так... атмосферно. Все эти гаечные ключи, масло, радио играет старый блюз. Как в кино. — Обычная мастерская. — Нет, правда. Есть в этом что-то... романтичное. Вай подняла глаза от бумаг. Шарлотта смотрела на неё — не на инструменты, не на машину, а именно на неё. Взгляд был прямым, оценивающим, с той особой искоркой, которую Вай научилась распознавать ещё в молодости. Девушка явно привыкла получать то, что хотела, и сейчас она хотела внимания. — Я запишу вас на четверг, — сказала Вай ровным голосом. — Устроит? — Вполне. — Шарлотта чуть наклонилась, опираясь локтями о верстак, и её блузка снова распахнулась немного больше, чем требовала ситуация. — А вы, Вай... вы замужем? Или, может быть, у вас есть кто-то? Вай отложила ручку и посмотрела ей прямо в глаза. — У меня есть жена. Мы вместе пятнадцать лет. На мгновение в глазах Шарлотты мелькнуло что-то — удивление, разочарование, быстрый пересчёт тактики. — О, — сказала она, и её улыбка стала чуть менее уверенной. — Это... мило. Пятнадцать лет — большой срок. — Самый лучший, — ответила Вай. — Итак, четверг, в десять. Я позвоню, когда запчасти придут. — Да, конечно. Спасибо. — Шарлотта выпрямилась, поправила пальто и направилась к двери, но на пороге задержалась. — Знаете, вашей жене повезло. — Это мне повезло, — сказала Вай. Шарлотта улыбнулась — на этот раз не кокетливо, а почти грустно, — и вышла. Через минуту «Мерседес» заурчал и выехал с парковки. Вай проводила его взглядом и покачала головой. Потом взяла телефон и набрала Кейтлин. — Привет, — ответила Кейтлин после второго гудка. На заднем плане слышался офисный гул — голоса, звонки, стук клавиш. — Что-то случилось? — Ничего особенного. Просто хотела сказать, что люблю тебя. Пауза. — Ты никогда не звонишь мне в середине дня, чтобы сказать это. Что произошло? — Ко мне в мастерскую заехала одна клиентка. Молодая. На «Мерседесе». Светлые волосы, дорогие духи. — И? — И она попыталась со мной флиртовать. Кейтлин рассмеялась — тем самым смехом, который Вай любила больше всего. — И что ты сделала? — Сказала, что у меня есть жена. И что мы вместе пятнадцать лет. — И? — И она сказала, что тебе повезло. Но я поправила: это мне повезло. В трубке стало тихо. Потом Кейтлин сказала — мягко, с той интонацией, которая всегда заставляла Вай чувствовать себя дома: — Я люблю тебя, Вай Кирамман. — Я знаю, — ответила Вай. — Просто хотела, чтобы ты тоже это услышала. Посреди рабочего дня. — Ты невозможна. — Ты вышла за меня. — Лучшее решение в моей жизни. Они попрощались. Вай убрала телефон в карман и вернулась к пикапу МакКаллума. Блюз на радио сменился чем-то более энергичным — гитарный рифф, ударные, — и Вай, сама того не замечая, начала подпевать. Вечером, когда Кейтлин вернулась из Трентона, Вай рассказала ей всё в подробностях — про «Мерседес», про шёлковую блузку, про «романтичную атмосферу». Они сидели на кухне, и Кейтлин смеялась, представляя, как Вай невозмутимо записывала заказ на замену шаровой опоры, пока клиентка пыталась её соблазнить. — Ты вообще поняла, что она флиртует? — спросила Кейтлин. — Или ты была в своём «режиме механика»? — Я поняла. Просто мне было всё равно. — Правда? — Кейт, — Вай взяла её за руку, — я смотрю на тебя уже пятнадцать лет и до сих пор не могу поверить, что ты — моя. Зачем мне смотреть на кого-то ещё? Кейтлин наклонилась и поцеловала её — медленно, нежно, с той благодарностью, которая не требовала слов. — Я тоже ни на кого не смотрю, — сказала она. — Даже когда в офисе есть симпатичные адвокаты. — В твоём офисе есть симпатичные адвокаты? — Есть. Дайан говорит, что один из них на меня засматривается. — И что ты делаешь? — Я делаю вот так. — Кейтлин взяла руку Вай и поцеловала обручальное кольцо на её пальце. — Он сразу понимает. Вай улыбнулась и притянула её ближе. — Мы с тобой непробиваемы, да? — Как танк. — Как два танка. — Как два танка, которые держатся за руки. Они рассмеялись, и этот смех разнёсся по кухне, по старому дому, по всему Гринбруку, который теперь был их домом. А в четверг Шарлотта снова приехала — за своей машиной. Она была вежлива, но больше не флиртовала. Только когда Вай отдавала ей ключи, она сказала: — Ваша жена действительно счастливица. — Я знаю, — ответила Вай. — Я напоминаю ей об этом каждый день. Шарлотта улыбнулась, села в «Мерседес» и уехала. А Вай вернулась к «Шевроле», который ждал её в углу мастерской, и подумала, что нет в мире машины красивее — кроме, может быть, той женщины, которая ждала её дома.∆∆∆
Это началось незаметно. Сначала Кейтлин стала брать работу на дом — «всего пару папок, ничего серьёзного». Потом папок стало четыре. Потом — шесть. Они расползались по кухонному столу, как грибы после дождя, занимали подоконник, перекочёвывали в гостиную, на журнальный столик, даже на обеденный стол, где когда-то стояли только тарелки с домашней пастой и бокалы с вином. Вай замечала это, но молчала. Она понимала: Кейтлин навёрстывала упущенное. Месяцы безработицы, чувство ненужности, удар по самолюбию — всё это требовало компенсации. И когда юридическая фирма «Донован и партнёры» начала доверять ей всё больше дел, Кейтлин не могла отказать. Она говорила «да» каждому новому проекту, каждому дополнительному запросу, каждой просьбе «взглянуть одним глазком». Её стол в офисе был завален бумагами, её ноутбук никогда не выключался, а телефон жужжал даже по выходным. — Ты уверена, что тебе нужно брать это дело? — спросила Вай однажды утром, когда Кейтлин в третий раз за неделю упомянула, что задержится в Трентоне. — Оно интересное, — ответила Кейтлин, не отрываясь от кофе. — Корпоративное мошенничество. Там такой клубок — если я его распутаю, это будет крупный успех. — Ты говорила то же самое про прошлое дело. И про позапрошлое. — Это разные дела. — Кейт... — Вай, я в порядке. Правда. Просто сейчас много работы. Это временно. Вай кивнула и ничего не сказала. Но вечером, когда Кейтлин снова не появилась к ужину, она сидела за столом с Розали и Элис и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Не на Кейтлин — на ситуацию. На эти чёртовы бумаги, которые крали её жену. Розали заметила. — Мам Кейт опять на работе? — спросила она, ковыряя вилкой макароны. — Да. У неё важное дело. — У неё всегда важное дело. Она пропустила мой школьный концерт во вторник. Вай замерла. — Какой концерт? — Никакой. Это была репетиция. Но она обещала прийти. — Розали пожала плечами, но Вай видела: ей было обидно. — Ничего страшного. Там всё равно было скучно. — Роззи... — Я же сказала — ничего. Элис за столом молча ела свой суп и не вмешивалась. Но её взгляд, брошенный на Вай, был красноречивее слов: «Поговори с ней». Прошла неделя. Потом другая. Кейтлин возвращалась домой всё позже. Иногда — в семь, иногда — в восемь, а однажды, в четверг, Вай услышала, как её машина паркуется у дома в четверть десятого. Она сидела в гостиной, делая вид, что читает, но на самом деле просто смотрела в одну точку и ждала. — Привет, — Кейтлин вошла, стряхивая капли дождя с плаща. Под глазами залегли тени. Волосы, обычно аккуратно собранные, выбились из пучка. Она выглядела измученной, но в её глазах горел тот самый огонёк — огонёк человека, который только что раскрыл сложное дело. — Прости, что так поздно. Там свидетель дал показания, и мы... — Ты ела? Кейтлин моргнула. — Что? — Ты. Ела. Сегодня. — Я... — она замялась. — Кажется, у меня был сэндвич на обед. Или нет. Не помню. Вай встала, молча прошла на кухню и начала разогревать ужин. Кейтлин стояла в дверях, всё ещё в плаще, с портфелем в руке, и смотрела на неё. — Вай, я... — Садись. Ешь. Потом поговорим. Кейтлин села. Ела она медленно, почти механически, и Вай видела, как она устала. Настоящая, глубокая усталость, которая накапливается неделями. Кейтлин держала вилку, и её пальцы дрожали. — Прости, — сказала она, отставляя тарелку. — Я знаю, что я слишком много работаю. — Дело не в том, что ты работаешь, — Вай села напротив. — Дело в том, что ты исчезаешь. Ты здесь, но тебя нет. Розали ждала тебя на репетиции во вторник. Она не сказала прямо, но я видела — ей было обидно. Кейтлин закрыла глаза. — Я не знала, что это было важно. Она сказала — «просто репетиция». — Для неё это было важно. Она хотела, чтобы ты пришла. В кухне повисла тишина. Где-то наверху играла музыка — Розали слушала свой новый альбом. Элис, кажется, уже спала. Дождь стучал по крыше, и этот звук был единственным, что наполняло паузу. — Я не умею останавливаться, — сказала Кейтлин наконец. — Ты знаешь это. Когда у меня есть работа, я погружаюсь в неё с головой. Это... это как зависимость. Я думаю: «ещё одно дело, ещё один документ, ещё один час», — и не замечаю, как проходит вечер. Неделя. Месяц. — Я знаю, — Вай протянула руку и накрыла её ладонь. — Я не виню тебя. Просто... мы скучаем по тебе. Я скучаю. Кейтлин подняла глаза. В них стояли слёзы — не пролитые, но близко. — Я не хотела, чтобы так получилось. Я думала, что справлюсь. Что смогу и работать, и быть дома, и... — Ты не обязана справляться со всем в одиночку. У тебя есть я. Помнишь? — Помню, — Кейтлин слабо улыбнулась. — Просто иногда забываю. Вай встала, обошла стол и обняла её сзади. Кейтлин прижалась к ней, и они стояли так несколько минут, пока дождь продолжал стучать по крыше. Ситуация немного улучшилась после того разговора. Кейтлин стала возвращаться раньше — хотя бы к семи, — и даже взяла выходной в субботу, чтобы сходить с Розали и Линой в кино. Но объём работы не уменьшился. Дел было по-прежнему много, и Кейтлин по-прежнему брала их на дом. Бумаги снова начали накапливаться. Вай замечала их повсюду: на кухонном столе, на тумбочке в спальне, даже в ванной однажды нашлась папка с надписью «Срочно». Кейтлин работала за завтраком, за ужином, перед сном. Она сидела с ноутбуком, сгорбившись, и Вай видела, как напряжены её плечи — каменные, жёсткие, сведённые судорогой, которая не проходила даже во сне. В тот вечер всё достигло пика. Была среда. За окнами шумел дождь — затяжной, октябрьский, холодный, превращающий Ист-Мейпл-стрит в реку из жёлтых листьев и грязи. Кейтлин сидела за кухонным столом с восьми вечера. Перед ней громоздились бумаги: распечатки свидетельских показаний, финансовые отчёты, копии контрактов, жёлтые стикеры с пометками. Ноутбук гудел, нагреваясь. Чашка с чаем, давно остывшим, стояла нетронутой. Лампа над столом горела тускло, отбрасывая резкие тени, и в этом свете лицо Кейтлин казалось серым. Вай спустилась вниз около полуночи. Она уже легла, но не могла уснуть — кровать была слишком пустой, слишком холодной без Кейтлин. Она накинула старую футболку, спустилась по скрипучей лестнице и замерла в дверях кухни. Кейтлин сидела, уронив голову на руку. Глаза её были закрыты. Дыхание — медленное, тяжёлое, как у человека, который борется со сном и проигрывает. Перед ней лежал документ, исписанный её аккуратным почерком до середины, и ручка всё ещё была зажата в пальцах. Она заснула прямо за столом. Вай почувствовала, как внутри что-то сжимается — не раздражение, не злость, а та особая смесь нежности и боли, которую испытываешь, когда видишь, как любимый человек загоняет себя до изнеможения. Она подошла бесшумно, стараясь не скрипеть половицами. Кейтлин не проснулась. Её спина была сгорблена, плечи под тонкой рубашкой напряжены до предела — даже во сне она не могла расслабиться. Прядь волос выбилась из пучка и упала на лицо, прилипнув к щеке. Вай осторожно заправила её за ухо. Потом она положила руки на плечи Кейтлин — легко, почти невесомо, — и начала массировать. Её пальцы двигались медленно, находя узлы напряжения под кожей. Кейтлин вздрогнула, но не проснулась. Вай работала осторожно: большие пальцы круговыми движениями разминали мышцы вдоль позвоночника, ладони скользили по лопаткам, сжимали плечи. Она знала каждую точку на теле жены — знала, где скапливается стресс, где прячется усталость, где нужно надавить сильнее, а где — мягче. За пятнадцать лет она выучила это так же хорошо, как устройство двигателя. Кейтлин пошевелилась и что-то пробормотала — неразборчиво, сонно. — Тш-ш-ш, — прошептала Вай, не прекращая массаж. — Это я. — Вай?.. — голос Кейтлин был хриплым, смазанным. Она попыталась поднять голову, но Вай мягко удержала её. — Не вставай. Просто сиди. Я сделаю тебе массаж. — У меня ещё... документы... нужно закончить... — Документы подождут. Ты не подождёшь. Кейтлин хотела возразить, но Вай нажала на особенно болезненную точку между лопаток, и возражение превратилось в тихий стон — не боли, а облегчения. Она опустила голову на сложенные руки, и её тело наконец начало расслабляться под пальцами Вай. Плечи, которые были сведены так долго, что уже болели, медленно опускались. Спина выпрямлялась, позвонок за позвонком. — Ты вся как камень, — сказала Вай, продолжая массировать. — Когда ты в последний раз нормально спала? — Не помню, — пробормотала Кейтлин. — Во вторник? Или в понедельник? — Сегодня уже ночь со среды на четверг. — Значит, давно. Вай наклонилась и поцеловала её в макушку. Волосы Кейтлин пахли офисом — бумагой, чужими духами, кофе из автомата. Не лавандой, не домом. Это было неправильно. — Пойдём спать, — сказала Вай. — Пожалуйста. — Я должна закончить отчёт. Он срочный. Если я не сдам его завтра... — Что случится? — Вай прекратила массаж и обошла стол, чтобы сесть напротив. Теперь она смотрела Кейтлин в лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с красными прожилками на белках. — Тебя уволят? Дайан будет разочарована? Мир рухнет? Кейтлин молчала. — Кейт, — Вай взяла её руки в свои. Ладони Кейтлин были холодными, несмотря на тёплый воздух в доме. — Ты не сдашь отчёт завтра. Ты сдашь его послезавтра. Или в пятницу. И никто не умрёт. — Ты не понимаешь... — Я понимаю. Ты хочешь доказать, что ты незаменима. Что ты справляешься. Что увольнение из полиции было ошибкой системы, а не твоей. — Вай сжала её пальцы. — Но ты уже доказала это, Кейт. Всем. Кроме себя. Кейтлин опустила взгляд. Её губы дрогнули. Она выглядела не как блестящий детектив, разносивший преступные синдикаты, и не как уверенный консультант, раскрывающий мошенничества. Она выглядела как женщина, которая слишком долго держала себя в кулаке и наконец начала рассыпаться. — Я не могу остановиться, — прошептала она. — Когда я останавливаюсь, я начинаю думать. О том, что было. О том, что я потеряла. О том, что могла бы сделать иначе. Работа... работа заглушает это. Вай обошла стол и опустилась перед ней на корточки, заглядывая в лицо. — Посмотри на меня. Кейтлин подняла глаза. — Ты не потеряла себя. Ты не потеряла меня. Ты не потеряла Розали. Мы здесь. Мы никуда не делись. Но если ты продолжишь так себя загонять, ты потеряешь здоровье. А оно нам нужно. Ты нам нужна. — Я знаю, — Кейтлин шмыгнула носом. — Просто... — Никаких «просто». — Вай встала и протянула ей руку. — Пойдём. Наверх. В постель. Бумаги останутся здесь. Отчёт подождёт. Чай остыл, но это не важно. Важно, чтобы ты поспала. Кейтлин посмотрела на бумаги, на ноутбук, на недописанный документ. Потом перевела взгляд на Вай — на её протянутую руку, на её спокойное, уверенное лицо, на шрам на скуле, который она знала наизусть. И взяла её за руку. — Хорошо, — сказала она. — Пойдём. Они поднялись по лестнице. Вай помогла Кейтлин снять рубашку, которая пропахла офисом, и натянуть старую футболку с логотипом полицейской академии — ту самую, с дыркой на вороте. Кейтлин легла в постель, и Вай легла рядом, притянув её к себе. — Я завтра позвоню Дайан, — сказала Кейтлин тихо. — Попрошу перенести дедлайн. — Вот и умница. — И я постараюсь... меньше работать. — Не меньше. Просто не до полуночи. Кейтлин прижалась ближе, уткнувшись лицом в изгиб шеи Вай. Её дыхание постепенно выравнивалось. Тело, наконец, расслаблялось — по-настоящему. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я знаю, — Вай поцеловала её в лоб. — Спи теперь. Через пять минут Кейтлин уже спала — глубоко, без снов, без напряжения. Вай лежала, обнимая её, и слушала, как дождь стучит по крыше. Завтра она поговорит с Кейтлин ещё раз. Завтра она предложит ей взять отпуск или хотя бы выходной. Завтра она скажет Дайан, что Кейтлин нужен перерыв. Но это всё — завтра. А сегодня они просто спали. Вдвоём. В старой кровати, в старом доме, под шум октябрьского дождя.∆∆∆
Вай не планировала забирать Розали из школы. Обычно Розали возвращалась домой сама — пешком, вместе с Линой, они шли по Мейн-стрит мимо пиццерии Тони и хозяйственного магазина, иногда заходили в пекарню за булочками, которые Маргарет специально откладывала для «наших девочек». Но сегодня Вай закрыла мастерскую пораньше — заказов не было, а «Шевроле» требовал замены масла, которое она забыла купить. Она подумала: почему бы не заехать в школу, не сделать Розали сюрприз, не подбросить до дома? Кейтлин всё равно работала допоздна, и Вай хотелось провести с дочерью хоть немного времени. Она выехала из мастерской около трёх, когда октябрьское солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо в бледно-золотой цвет. Деревья вдоль улиц стояли полуголые, роняя последние листья на мокрый асфальт. В воздухе пахло дождём, который прошёл утром, и дымом — кто-то из соседей жёг листву, несмотря на запреты. Вай крутила руль одной рукой, другой переключала радиостанции — джаз, рок, кантри, снова рок — и думала о том, что жизнь наконец-то начала налаживаться. Школьный двор был почти пуст. Уроки закончились полчаса назад, и основная толпа учеников уже разошлась. У входа висела та же растяжка «Добро пожаловать в новый учебный год!», но теперь она выцвела и потрепалась от ветра. Флаг на флагштоке лениво колыхался. Несколько машин на парковке — учительские, в основном. И группка учеников за воротами, у старого дуба, который рос на углу школьного участка. Вай сначала не обратила внимания. Она припарковалась у обочины и уже потянулась к телефону, чтобы написать Розали: «Я у школы. Подбросить до дома?» — но что-то заставило её поднять глаза. У дуба стояли четверо. Троих Вай узнала сразу, хотя видела их всего раз — в кабинете директора Моррисона, месяц назад. Джессика Миллз, блондинка с идеально уложенными волосами, теперь собранными в хвост. Кайл Моррисон, рыжий, в неизменной бейсболке «Тайгерс», уже без отца-директора за спиной, но всё ещё с той же наглой ухмылкой. Дерек Галлахер, коренастый, с короткой стрижкой, стоял чуть позади, как верный пёс. А четвёртой была Розали. Она стояла, прижавшись спиной к стволу дуба. Её рюкзак валялся на земле, в луже — видимо, кто-то сдёрнул его с плеча. Лица Розали Вай не видела — оно было повёрнуто в сторону, — но позу она узнала мгновенно. Так Розали стояла, когда ей было страшно, но она не хотела этого показывать. Плечи напряжены, подбородок вздёрнут, кулаки сжаты. Вай не помнила, как выскочила из машины. Она не заглушила двигатель. Не закрыла дверь. Просто оказалась на ногах и побежала — через газон, через лужи, через ограду, которую перемахнула, даже не заметив. Её ботинки хлюпали по мокрой траве. Кровь стучала в ушах. Перед глазами стояла только одна картина: её дочь, прижатая к дереву, и трое ублюдков вокруг. —Эй! — её голос разорвал тишину школьного двора, как сирена. — Отойдите от неё! Джессика обернулась первой. Её самодовольная улыбка сползла с лица, когда она увидела Вай — не просто женщину, не просто мать, а разъярённую медведицу, которая неслась на них с перекошенным от ярости лицом. Вай была в рабочем комбинезоне, перепачканном маслом, с руками, которые знали, как держать гаечный ключ и как бить. Её глаза горели. Шрам на скуле побелел — так всегда бывало, когда она была в ярости. — Какого... — начал Кайл, но осёкся. Вай врезалась в их группку, как торнадо. Она не била — она просто встала между ними и Розали, заслонив дочь собой. Её рука выбросилась в сторону, отодвигая Джессику, и та отшатнулась, споткнувшись о корень дуба. — Я сказала — отошли, — прорычала Вай. — Все трое. Сейчас же. Дерек инстинктивно попятился. Кайл замер, явно колеблясь между желанием сохранить лицо и инстинктом самосохранения. Джессика, восстановив равновесие, попыталась вернуть самообладание: — Мы просто разговаривали... — Я видела, как вы «разговаривали», — Вай шагнула вперёд, и Джессика снова отступила. — Ты, ты и ты. Я вас запомнила. В прошлый раз вы отделались дисциплинарным взысканием. В этот раз будет хуже. Намного хуже. — Вы не можете нам угрожать, — огрызнулась Джессика, но её голос дрожал. — Это школа. Вы тут никто. — Я — мать этой девочки, — Вай указала на Розали, не оборачиваясь, не сводя глаз с Джессики. — И если ты ещё раз подойдёшь к ней ближе чем на десять футов, я лично прослежу, чтобы твоя семья узнала значение слова «судебный иск». А теперь — проваливайте. Кайл дёрнул Джессику за рукав. — Пошли, Джесс. Оно того не стоит. — Но... — Пошли, я сказал! Они ушли — Джессика, бросая злые взгляды через плечо, Кайл, стараясь сохранить остатки достоинства, Дерек, просто радуясь, что всё закончилось. Их шаги затихли за углом школы. Вай выдохнула и повернулась к дочери. Розали всё ещё стояла, прижавшись к дубу. Её лицо было бледным, но сухим — она не плакала. Рюкзак валялся в луже, тетради, наверное, промокли. На скуле Розали виднелась красная отметина — не синяк, но явно след от чьего-то пальца. Кто-то хватал её за лицо. — Роззи, — Вай подошла ближе, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё ещё кипела ярость. — Ты в порядке? Они тебя ударили? — Нет, — голос Розали был хриплым. — Просто... толкнули. И Джессика схватила меня за лицо. Сказала, что я «уродка» и что моя семья — «позор города». Вай закрыла глаза и сосчитала до пяти. Потом ещё до пяти. Ей хотелось догнать Джессику и объяснить ей всё. Но она знала — это не поможет. Поможет другое. — Садись в машину, — сказала она, поднимая рюкзак из лужи. — Я отвезу тебя домой. — У меня был учебник по истории в рюкзаке, — тихо сказала Розали. — Он теперь мокрый. — Я куплю тебе новый. — Дело не в учебнике. — Я знаю. Они сели в пикап. Вай завела двигатель, который всё ещё работал — фары горели, радио тихо играло. Она не стала включать его громче. Они ехали в тишине, и только дворники скрипели по стеклу, хотя дождя не было — Вай включила их машинально. — Ты приехала за мной, — сказала Розали наконец. — Да. — Ты никогда не приезжаешь. Ты работаешь. — Сегодня я закрыла мастерскую пораньше. Хотела сделать сюрприз. Розали отвернулась к окну, глядя на проплывающие дома, мокрые листья, серое небо. — Если бы ты не приехала, они бы... — она замолчала. — Что они хотели сделать? — Не знаю. Сначала просто обзывали. Потом Джессика толкнула меня к дереву. Сказала, что после того, как моя мать «разнесла школьный совет», её отца чуть не уволили с работы. Что мы «всё разрушаем». Что мы «везде лезем». — Её отца? — Он работает в мэрии. Какая-то должность. Я не знаю точно. Вай сжала руль так, что побелели костяшки. — Я позвоню Кейтлин. И Дайан. И в школу. И в школьный совет. И в мэрию, если понадобится. — Это не поможет, — Розали глухо усмехнулась. — Они всегда найдут способ. Всегда будут люди, которые нас ненавидят. Вай остановила машину у дома, но не заглушила двигатель. Она повернулась к дочери и взяла её за руку — крепко, как когда-то брал её саму Вандер. — Послушай меня, Роззи. В мире всегда будут те, кто ненавидит. Не потому что ты что-то сделала, а просто потому что ты — это ты. Но это не значит, что мы должны молчать и терпеть. Мы не терпим. Мы боремся. Законно, громко, упорно. И у нас есть союзники — Маргарет, Тони, Элис, Лина, Дайан, школьный совет, который, как ни странно, нас послушал. Мы не одни. — Я знаю, — Розали смотрела на их руки. — Просто иногда я устаю. От всего этого. — Я тоже устаю. И Кейт устаёт. Но потом мы возвращаемся домой, едим ужин, смотрим сериалы, красим стены в синий цвет — и усталость проходит. Не сразу. Но проходит. Розали подняла глаза. — Ты примчалась, как супергерой. Серьёзно. Ты перепрыгнула через ограду. Я не знала, что ты так умеешь. — Я и не так умею, — Вай усмехнулась. — Я выросла в Зауне. Там ограды — это не препятствие, а разминка. — Расскажешь когда-нибудь? — Расскажу. Когда ты станешь старше. — Мне четырнадцать. Я уже старше. — Недостаточно. Розали закатила глаза, но на её губах мелькнула тень улыбки. Первая за этот вечер. Вечером, когда Кейтлин вернулась домой, Вай рассказала ей всё. Они сидели на кухне, и Кейтлин слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё жёстче с каждым словом. Когда Вай закончила, она встала и прошлась по кухне, сжимая и разжимая кулаки. — Я позвоню в школу завтра утром, — сказала она. — И в школьный совет. И Дайан — она знает законы о преследовании. Если эти трое думают, что могут продолжать, они глубоко ошибаются. — Я уже сказала Розали, что мы будем бороться. — И мы будем. — Кейтлин остановилась и посмотрела на Вай. — Ты правильно сделала. Что вмешалась. — Я чуть не ударила эту девицу, — призналась Вай. — Но не ударила. — Очень хотелось. — Это нормально. Главное — ты сдержалась. — Кейтлин подошла и обняла её. — Ты защитила нашу дочь. — Я всегда буду её защищать. И тебя. Всегда. — Я знаю, — Кейтлин поцеловала её в плечо. — Ты наша медведица. Вай фыркнула. — Медведица? — Большая, сильная и рычишь, когда кто-то угрожает твоим. — Ладно, — Вай обняла её в ответ. — Пусть будет медведица. Но ты тогда кто? — Я — та, кто пишет жалобы. Медведица-бюрократ. — Звучит грозно. — Так и есть. Наверху, в синей комнате, Розали сидела на кровати и держала в руках телефон. Лина прислала сообщение: «Слышала, что случилось. Джессика — дура. Кайл — трус. Дерек — просто Дерек. Ты как?». Розали набрала ответ: «Нормально. Вай приехала и разнесла их. В прямом смысле. Перепрыгнула через ограду». Ответ пришёл мгновенно: «ТВОЯ МАМА ПЕРЕПРЫГНУЛА ЧЕРЕЗ ОГРАДУ????». «Что-то вроде». «Ахренеть! Она крутая». Розали посмотрела на сообщение. Потом отложила телефон и улыбнулась — тихо, для себя. Может быть, и правда одно и то же. На кухне пахло чесноком, томатным соусом и свежим базиликом. Вай стояла у плиты, помешивая пасту в большой кастрюле, и наблюдала, как вода закипает, поднимаясь белыми пузырями к поверхности. Она готовила спагетти — своё коронное блюдо, которое удавалось ей лучше всего. Не потому, что она была великим кулинаром, а потому, что спагетти не требовали точности. Щепотка соли в воду, оливковое масло, чтобы не слипались, и помешивать каждые пару минут, чтобы не пригорело. С соусом было сложнее — его всегда делала Кейтлин, — но сегодня Кейтлин была не в том состоянии, чтобы стоять у плиты. Кейтлин сидела за кухонным столом, но не с бумагами — впервые за долгое время. Она просто сидела, обхватив ладонями кружку с чаем, и смотрела в одну точку. Её пальцы, обычно такие подвижные, сегодня были неподвижны. Плечи, которые Вай массировала прошлой ночью, снова напряглись — но теперь не от работы, а от того, что она узнала, вернувшись домой. Вай рассказала ей всё: про дуб, про Джессику, про рюкзак в луже, про красный след на скуле Розали. Кейтлин выслушала молча, и Вай видела, как в её глазах загорается холодная, контролируемая ярость — та самая, которая когда-то разносила преступные синдикаты. Сейчас они готовили ужин вместе. Точнее, Вай готовила, а Кейтлин нарезала хлеб — медленно, почти механически, но всё же участвуя. На плите булькал соус, который Кейтлин всё-таки сделала — «я не могу просто сидеть, мне нужно чем-то занять руки», — и теперь кухня наполнялась ароматами, которые Вай ассоциировала с домом. Чеснок, базилик, свежий хлеб, оливковое масло. За окном темнело, и свет от лампы над столом отражался в мокром стекле. Дождь снова начался — тихий, моросящий, почти осенний, — и его шорох смешивался с шипением масла на сковороде. — Роззи! — крикнула Вай, выключая плиту. — Ужин готов! Наверху хлопнула дверь, послышались шаги. Розали спускалась медленно, как всегда, но в её движениях сегодня было что-то другое — не обычная подростковая инертность, а усталость. Глубокая, затаённая. Она вошла на кухню, всё ещё в школьной одежде — чёрная толстовка, джинсы с прорехой на колене, волосы собраны в небрежный пучок. Красная отметина на скуле почти исчезла, но Вай всё равно её видела. Кейтлин — тоже. — Садись, — Вай поставила на стол большую миску с пастой. — Сегодня у нас спагетти. И соус от Кейт. И хлеб. И даже сыр — тот самый пармезан, который мы привезли ещё из Джерси-Сити, он до сих пор живой. — Пармезан не умирает, — заметила Розали, садясь за стол. — Он просто становится твёрже. — Как мы, — сказала Вай, раскладывая пасту по тарелкам. Кейтлин слабо улыбнулась, но её взгляд оставался внимательным, изучающим. Она смотрела на дочь, и Вай знала этот взгляд — так Кейтлин смотрела на свидетелей перед допросом. Не враждебно, но оценивающе. Она что-то искала. Они начали есть в тишине. Это была не та уютная тишина, которая иногда наступала за их столом — когда все слишком устали для разговоров, но было хорошо просто быть вместе. Нет, эта тишина была другой. Тяжёлой. Наполненной тем, что не было сказано вслух. Вай ела и наблюдала за Розали. Дочь ковыряла спагетти вилкой, накручивая их и снова распуская, и почти не ела. Её глаза были где-то далеко — может быть, всё ещё там, у дуба, прижатой к стволу, с чужими пальцами на лице. Кейтлин отложила вилку. Сделала глоток чая. Мельком посмотрела на дочь — быстрый, скользящий взгляд, который задержался на красной отметине на скуле. Потом опустила кружку на стол, и звук получился громче, чем она, вероятно, рассчитывала. — Родная, — сказала она, и её голос прозвучал мягко, но с той стальной ноткой, которая не допускала увиливания, — ничего не хочешь мне рассказать? Розали замерла. Её вилка застыла над тарелкой. Она поджала губы — та самая привычка, которую Вай знала с детства. Так Розали делала, когда не хотела говорить, но знала, что придётся. Она подняла взгляд — сначала на Вай, потом на Кейтлин. В её глазах промелькнуло что-то: не страх, не злость, а усталость. Та самая, которую Вай видела сегодня днём. — Что рассказать? — спросила она. Голос прозвучал ровно, слишком ровно. — Ты знаешь что, — Кейтлин подалась вперёд, опираясь локтями о стол. — Детка, это уже серьёзно. Если они травят тебя — скажи. То, что происходит, это не нормально. В кухне повисла тишина. Даже дождь за окном, кажется, стал тише, прислушиваясь. Розали отложила вилку. Её пальцы сжали край стола, и Вай заметила, как побелели костяшки. — Что ты хочешь услышать? — спросила Розали. — Что Джессика Миллз снова меня достаёт? Что Кайл Моррисон называет меня «странной» каждый раз, когда я прохожу мимо? Что Дерек Галлахер вчера вырвал у меня тетрадь и швырнул в фонтан? Ты хочешь это услышать? — Да, — сказала Кейтлин твёрдо. — Именно это. — Зачем? — Розали вскинула голову, и в её глазах блеснуло что-то острое — не злость на родителей, а та боль, которую она слишком долго держала внутри. — Зачем тебе это знать? Ты не можешь их остановить. Никто не может. Они всегда будут. В Джерси-Сити были. Здесь — тоже. Где бы мы ни жили, всегда найдутся люди, которые будут меня ненавидеть за то, что у меня две мамы. Это не изменить. Вай хотела что-то сказать, но Кейтлин опередила её. — Ты права, — сказала она. — Мы не можем изменить всех. Но мы можем изменить то, как это происходит здесь и сейчас. Мы можем заставить школу отвечать за бездействие. Мы можем привлечь родителей этих детей. Мы можем, в конце концов, просто быть рядом, когда тебе плохо. Но для этого ты должна говорить с нами. Рассказывать. Не держать всё в себе. Розали опустила взгляд. Её плечи дрогнули — не сильно, почти незаметно, но Вай увидела. — Я не хотела вас волновать, — сказала она тихо. — У вас своих проблем хватает. У Кейт — работа, бумаги, она до полуночи сидит. У Вай — мастерская, «Шевроле», клиенты. Я думала... я думала, что справлюсь сама. — Ты не должна справляться сама, — Вай наконец заговорила. — Ты ребёнок. Наш ребёнок. И мы хотим знать, когда тебе плохо. Даже если мы заняты. Даже если у нас куча проблем. Ты — важнее. Розали подняла глаза. На этот раз в них стояли слёзы — не пролитые, но близко. Она смотрела на Вай, потом на Кейтлин, и что-то в её лице ломалось — та стена, которую она строила последние месяцы, давала трещину. — Мне страшно, — сказала она, и её голос сорвался. — Каждый день. Я иду в школу и думаю: что сегодня? Кто что скажет? Кто толкнёт? Кто вырвет тетрадь? Я не знаю, к кому обратиться. Учителя делают вид, что ничего не замечают. Новый директор — лучше Моррисона, но он всё равно не может уследить за всем. Лина — она помогает, она кричит на них, но ей тоже достаётся. А я... — она всхлипнула и замолчала, не в силах продолжать. Кейтлин встала из-за стола. Обогнула его за три шага и опустилась на колени рядом со стулом дочери. Вай подошла с другой стороны и положила руку на плечо Розали. — Посмотри на меня, — сказала Кейтлин. Розали подняла заплаканные глаза. — Ты не одна. Ты никогда не была одна. И ты не будешь одна. Мы с тобой. Вай с тобой. Мы разберёмся с этой школой, с этими детьми, с их родителями, с кем угодно. Но ты должна обещать мне кое-что. — Что? — прошептала Розали. — Ты должна обещать, что будешь рассказывать нам. Всё. Даже мелочи. Даже если кажется, что это неважно. Даже если мы устали. Мы всегда найдём время для тебя. Всегда. Розали перевела взгляд на Вай. — Ты тоже так думаешь? — Я тоже, — подтвердила Вай. — И я обещаю: если эти уроды ещё раз к тебе подойдут, я снова перепрыгну через ограду. Или через что угодно. Хоть через забор мэрии. Розали фыркнула — смех сквозь слёзы. — Ты правда перепрыгнула через ограду? — Правда. Спроси у Лины. Она, наверное, уже всему городу рассказала. — Лина сказала, что ты «как супергерой, только в комбинезоне». — Вай — Медведица, — сказала Кейтлин, и в её голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Так её теперь называть? — Медведица? — Розали вытерла глаза рукавом толстовки. — Почему Медведица? — Потому что я большая, сильная и рычу, когда угрожают моим, — Вай пожала плечами. — Кейт придумала. — Кейт — Медведица-бюрократ, — добавила Кейтлин, возвращаясь на свой стул. — Я пишу жалобы. — А я кто? — спросила Розали. — Ты — Медвежонок, — сказала Вай. — Которого мы защищаем. Пока ты сама не станешь Медведицей. Розали закатила глаза, но в этом движении уже не было боли. Только усталость и немного — совсем немного — облегчения. — Это глупо, — сказала она. — Глупо, — согласилась Вай. — Но зато правда. Они вернулись к ужину. Паста немного остыла, но это было неважно. Розали ела — теперь по-настоящему, с аппетитом. Кейтлин пила чай и время от времени касалась руки дочери — легко, мимолётно, проверяя, на месте ли она. Вай рассказывала про «Шевроле», про то, как он наконец-то показал себя на трассе, и Розали слушала, иногда вставляя комментарии. Обычный ужин. Почти обычный. Позже, когда тарелки были убраны, а Розали ушла наверх — «делать уроки, правда, на этот раз честно», — Вай и Кейтлин остались на кухне вдвоём. Дождь за окном стих, и в тишине слышно было только, как капли срываются с крыши и падают на мокрую землю. — Она плакала, — сказала Кейтлин. — Наша дочь плакала, а мы узнали об этом только сейчас. — Мы узнали, — сказала Вай. — И теперь мы что-то сделаем. — Да. — Кейтлин смотрела в темноту за окном. — Я завтра же пойду в школу. Поговорю с новым директором. И с родителями Джессики. И если потребуется — с мэрией. — А я починю ворота, через которые они устроили засаду. Старый дуб там, калитка сломана. Я видела. Нужно починить. — Ты починишь ворота? — Я механик. Я чиню вещи. И ворота — это тоже вещь. Кейтлин повернулась к ней и улыбнулась — устало, но с той теплотой, которую Вай видела каждый день уже пятнадцать лет. — Я люблю тебя, Медведица. — Я люблю тебя, Медведица-бюрократ. — Звучит как название фильма. — Снимем когда-нибудь. Они сидели за кухонным столом, держась за руки, и слушали, как затихает дождь. Где-то наверху Розали включила музыку — что-то спокойное, не «The Wraiths», а другое, — и её комната наполнилась тихим ритмом. Завтра будет трудный день. Завтра будут звонки, встречи, разговоры. Но сегодня — сегодня они были вместе. Втроём. В доме на Ист-Мейпл-стрит, который наконец-то стал их домом.
