Карты, деньги, два ствола

— Как такое, блять, вообще возможно?! — голос Хоумлендера сорвался на хриплый вскрик, когда он смотрел на столик, который, казалось, сейчас треснет под тяжестью его взгляда. Всё его существо бурлило от негодования: перед ним лежали две карты, перевёрнутые бито — две несчастные семёрки, которые он так старательно готовил, чтобы удивить папу, а теперь они просто лежат, как символ его очередного унижения. Отец отбился от них играючи, лёгким движением перебросил их на бито и перевернул, даже не глядя. Хоумлендер сжал кулаки так, что побелели костяшки, а ногти впились в ладони. Пахло виски, табаком. На столе помимо карт стояла хрустальная пепельница, два стакана, и эта чёртова лампа с зелёным абажуром, которая отбрасывала резкие тени на лица обоих. — Что именно? — переспросил Солдатик, затягиваясь сигаретой и выпуская дым через ноздри. Его глубокий, чуть насмешливый голос резонировал в груди Джона, вызывая новую волну раздражения. — Твой неизбежный проигрыш? Или то, что ты до сих пор веришь, что можешь меня обыграть? — Бен передразнил его с той особой жестокостью, которая была присуща ему всегда, когда он чувствовал своё полное превосходство. Он даже не смотрел на сына в этот момент — его взгляд скользил по картам, которые он небрежно тасовал в руке, перебирая их. Джон знал этот взгляд, оценивающий, немного скучающий, но с искрой садистского удовольствия. Хоумлендер был весь напряжён, каждая мышца на его теле звенела как струна, готовая лопнуть. Он чувствовал, как пульсирует жилка на виске, как выступает испарина на лбу, хотя в комнате было не жарко. Его грудь вздымалась часто и тяжело, а дыхание сбивалось от переполнявшей его злости. Он не понимает, ну не может понять, каким образом отец его обыгрывает, чёрт возьми! Три раза подряд! Три ебучих раунда! Это невозможно!! В его сознании проносились лихорадочные мысли: «Где-то точно был подвох. Он что, карты метит? Или подтасовывает, пока я моргаю?» Но сколько Джон ни следил за руками Солдатика — тот двигался небрежно, что заметить что-либо было нереально. Эта мысль бесила ещё больше. Он же Хоумлендер, он видит быстрее, чем пуля, а не может уследить за стариком с колодой? Солдатик же, напротив, олицетворял собой абсолютный покой. Он сидел, развалившись в кресле, чуть расставив ноги. В расстёгнутой рубашке, сквозь которую виднелась рельефная грудь. Сигарета свисала из уголка губ, и он лениво стряхивал пепел щелчком, даже не глядя на пепельницу. Его взгляд скользил по своим картам с выражением лёгкой скуки. Но если приглядеться, в уголках его губ таилась та самая усмешка, которую он еле сдерживал. Усмешка, которая говорила: «Я знаю то, чего не знаешь ты, и это доставляет мне удовольствие». Именно эта усмешка и выводила Хоумлендера из себя сильнее всего, заставляя его чувствовать себя тупым, маленьким, зависимым и это чувство одновременно уничтожало и странно возбуждало. А потом Солдатик выложил на стол два валета — черви и пики. Карты легли на столик с шорохом. Красный и чёрный валеты смотрели на него с издёвкой, их нарисованные лица будто повторяли выражение лица отца. Хоумлендер с абсолютной ненавистью опустил взгляд на свои карты. Он развернул их веером, хотя уже знал ответ. Сука. Так и есть. Ни одной червовой карты, хотя он помнил, что две оставались. И даже ни одного козыря! Ни единой, мать её, карты, которая могла бы перебить. Всё, что у него — это жалкие шестёрки и восьмёрки пик да бубён, не способные ничего противопоставить валетам. Ладонь, держащая карты, чуть дрогнула. — Беру. — прорычал Джон сквозь зубы. Он с отвращением протянул руку и сгрёб обе карты себе, чувствуя, как с каждым взятым валетом увеличивается груз поражения. Теперь у него уже семь карт в руке — толстая, неудобная стопка, которую трудно держать, и каждая из них была насмешкой. А у отца — всего две. Всего две! Как такое возможно? Хоумлендер лихорадочно пытался просчитать логику, но мысли путались. — Уже морально подготовился исполнять моё желание после проигрыша? — фыркнул Солдатик, и в его голосе прозвучало столько предвкушения, что у Джона по спине пробежал холодок. Он выложил на стол семёрку бубен. — Или, может, хочешь предложить мне увеличить ставки? — добавил он с внезапной игривостью, чуть склонив голову набок и внимательно изучая реакции сына. Его глаза впились в лицо Джона, сканируя каждую микромимику: сжатые челюсти, раздувающиеся ноздри, взгляд, мечущийся от карт к лицу отца и обратно. — Да пошёл ты нахуй... — Хоумлендер ещё раз посмотрел на свои карты, с отчаянием перебирая их, словно надеялся, что одна из них магическим образом превратится в козырь. Но нет. Шестёрки, восьмёрки, девятка треф. Полное дерьмо. Он не мог отбиться. Совсем. Абсолютно никак. Это был тупик. — Подавись своей ебучей победой! — внезапно взорвался он, не выдержав напряжения, и резким движением швырнул все карты на стол. Карты разлетелись ворохом. Сам Хоумлендер откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и обиженно надулся, выпятив нижнюю губу. Ему было плевать. Пусть отец видит: он зол, он унижен, он раздавлен. Но где-то в самой глубине души уже начинал зарождаться странное предвкушение того, что последует за проигрышем. Он ненавидел себя за это. Бен рассмеялся. Он медленно, с показательным спокойствием потушил сигарету в пепельнице, прокручивая окурок. Потом встал, не торопясь, и с хрустом размял плечи, потянувшись так, что мышцы на спине перекатились под кожей. Выглядел он сейчас так словно закончил основное блюдо и готовится к десерту. — Раздевайся. — спокойно приказал он. Он уже расстегивал свой ремень — неторопливо, металлическая пряжка звякнула в тишине. Ремень вышел из шлёвок с тихим шелестом кожи, и Бен отбросил его на диван. — Что?! — Хоумлендер вскочил со своего места так резко, что кресло отъехало в сторону. Кровь прилила к щекам. — Я не договаривался подставлять жопу! — его голос звенел от возмущения, но предательская дрожь выдавала совсем другое чувство. Он чувствовал, как краснеет, причём, возможно, и не только от гнева. Предательское тепло уже начинало растекаться внизу живота, и Джон ненавидел своё тело за эту реакцию. «Соберись, тряпка!» — мысленно орал он на себя, но ничего не мог поделать. Отец смотрел на него с этим всё понимающим выражением, и от этого становилось ещё стыднее. — Ты обещал мне желание. — пожал плечами Бен, совершенно не обращая внимания на его протесты. — Вот моё желание. — Его голос был ровным. Он стянул футболку через голову одним плавным движением, обнажая торс — идеальный с чёткими кубиками пресса. Затем он с тем же невозмутимым видом спустил штаны, которые мягко упали к лодыжкам, и отшвырнул всё на диван, к уже брошенному ремню. Теперь он стоял лишь в боксёрах, и внушительная выпуклость не оставляла сомнений в серьёзности его намерений. — Что б тебя!.. — выдохнул Джон, зажмуриваясь. Он прикрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять панику. Кровь стучала в ушах. Он слышал, как отец сделал шаг ближе, и воздух вокруг наполнился его запахом, от которого у Джона подкашивались колени. Он пытался найти хоть какой-то выход, хоть одну причину отказаться, но слова застревали в горле. Потому что в глубине души он хотел этого. Хотел, чтобы его заставили. Чтобы он мог сказать себе: «Я не виноват, это всё он». — Давай. Иди сюда. — голос Солдатика стал ниже. Он снял с себя боксёры, оставшись абсолютно голым. И он определённо ни на грамм не стеснялся своей наготы. Он стоял так, будто позировал: ноги слегка расставлены, член уже в полуэрегированном состоянии, взгляд прямой и вызывающий. Казалось, сама идея смущения была ему чужда — он принимал свою власть как должное. Хоумлендер замялся, его взгляд заметался по комнате в поисках несуществующего спасения. — Может, я хоть шторы закрою? — пробормотал он, смотря по сторонам и не решаясь раздеться. Снаружи уже темнело, но света уличных фонарей хватало, чтобы любой, кто окажется в доме напротив, мог разглядеть силуэты. Джон представил, как его, Хоумлендера, национального героя, трахают на столе, и его передёрнуло. Но вместе с ужасом пришло и острое, запретное возбуждение от мысли, что кто-то может увидеть. Он вздрогнул, презирая себя за это. Бен не стал ждать. Ему надоело. Он схватил Джона за край его плаща, звёздно-полосатого плаща, символа Америки, и резко потянул к себе. Ткань затрещала, но выдержала. — Заебал мяться. — процедил он с ноткой раздражения и без лишних слов грубо толкнул сына, заставив того развернуться. Хоумлендер, не ожидавший такой силы, впечатался животом в край стола и инстинктивно выставил руки вперёд, чтобы не удариться лицом. Теперь он стоял, наклонившись, уперевшись ладонями в столешницу. Перед глазами оказался натюрморт из их игры: рассыпанные карты рубашками вверх, переполненная пепельница, и два стакана — один с янтарным виски, от которого поднимался запах, другой с молоком, белой лужицей растёкшимся от того, что стакан чуть наклонился при толчке. — Эй! Нежнее там! — возмущённо пискнул Джон. Он попытался придать себе хоть каплю контроля, хоть видимость того, что он ещё управляет ситуацией, но даже последнему дураку было понятно, кто здесь главный. Его собственное тело предавало его: сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а член, всё ещё скрытый, предательски твердел. — Конечно. — фыркнул Бен, и его голос сочился наигранной сладостью. — Как я могу быть грубым с моим любимым малышом? — последние слова он протянул с особым смаком, и было совершенно не понятно, издевается он или в нём действительно на мгновение проснулась отцовская нежность. Хоумлендер застыл, прислушиваясь к собственным ощущениям и словам отца, которые эхом отдавались в голове. «Любимый малыш»?.. Он произнёс это. Произнёс! Джон повторил про себя эту фразу, смакуя каждое слово, и по телу разлилось тепло, совершенно отличное от похоти. Это было... очень приятно. Так приятно, что захотелось услышать ещё. Его голос, когда он заговорил, прозвучал глухо и почти жалобно: — Правда? Я твой любимый? — Джон попытался повернуться, чтобы заглянуть отцу в лицо, увидеть его глаза, понять, правда ли это или очередная жестокая шутка. Ему нужно было подтверждение. Сейчас это казалось важнее секса, важнее стыда, важнее всего. Но Бен не дал ему этого. Рука схватила его за волосы, резко дёрнув голову назад, а потом с силой впечатала лицом в холодную стеклянную поверхность стола. Перед глазами поплыли круги, лоб соприкоснулся с прохладой, и Джон ощутил запах пепла и пролитого виски, смешавшийся с запахом собственного страха и возбуждения. — Не двигайся. Стой спокойно. — процедил Бен, и в его голосе не было прежней ласки. Одним рывком он сорвал с сына штаны — ткань затрещала по швам, пуговица отлетела и закатилась куда-то под диван, — и отбросил остатки одежды в сторону, как мусор. Теперь и Джон был обнажён, его бледные ягодицы выделялись в полумраке, и он чувствовал, как воздух холодит разгорячённую кожу. — Ты серьёзно собираешься трахнуть меня без смазки или презервативов? — нервно усмехнулся Хоумлендер, не веря в реальность происходящего. Это была последняя попытка воззвать к остаткам здравого смысла. Он ожидал услышать, что Бен пошутил, что сейчас последует шутка и они посмеются. Но Бен молчал. В комнате повисла тишина. А потом раздались звуки: влажные хлюпающие звуки, ритмичные и откровенные. Бен увлажнял свой член слюной, не стесняясь производить эти мокрые, пошлые звуки, которые заполняли всё пространство и разжигали в Джоне смесь ужаса и дикого возбуждения. — БЛЯТЬ! ТЫ КОНЧЕНЫЙ?! — закричал Хоумлендер, когда почувствовал давление. Его тело выгнулось дугой так сильно, как только могло: позвоночник протестовал, мышцы живота напряглись до предела, а из горла вырвался крик, полный боли и шока. Головка члена Солдатика уже была внутри — тугая, горячая, невероятно большая. Растяжение было резким, невыносимым, без всякой подготовки, и Джон почувствовал, как на глазах выступают слёзы. Это было грубо, грязно, больно — и именно от этого его член дёрнулся, истекая смазкой. Солдатик усмехнулся, наслаждаясь реакцией. Он начал двигаться медленно, но эта медлительность была обманчивой — он просто набирал скорость, давая сыну прочувствовать каждую секунду проникновения, каждый сантиметр, который погружался внутрь, раздвигая тугие стенки. Мышцы Джона сжимались в спазме, пытаясь то ли вытолкнуть, то ли втянуть глубже. — Тц, ты как с отцом разговариваешь? — закатил глаза Бен, не сбавляя темпа. Его бёдра двигались уже в более устойчивом, агрессивном ритме, с хлёсткими шлепками, которые эхом разносились по комнате. Каждый толчок заставлял стол скрипеть и двигаться, стаканы жалобно звенели, а пепельница подпрыгивала. Хоумлендер, дрожащими, непослушными руками, всё-таки стянул с себя верх — плащ и остатки мундира полетели туда же, к остальной одежде. Теперь он был полностью голый, прижатый к столу, и его собственное тело казалось ему чужим. Он упёрся ладонями в столешницу, пытаясь удержать ритм, но каждый раз, когда отец вбивался особенно глубоко, его буквально швыряло вперёд, и он падал грудью на холодное стекло, оставляя на нём влажные разводы от пота. Кожа липла к поверхности с противным чавкающим звуком, и это только добавляло унизительности. — Скажи что-нибудь... — выдохнул Джон сбивчиво, его дыхание прерывалось после каждого толчка. Он принципиально не издавал стонов, стискивая зубы до скрежета, чтобы не доставить отцу этого удовольствия, но потребность в словах, в каком-то вербальном контакте, была сильнее. Ему нужно было слышать голос Бена, даже если это будут оскорбления, хоть он надеялся на другое. Ему нужно было заполнить звенящую пустоту в голове. Солдатик замялся. Он даже замедлил движения бёдер, задумавшись. Член всё ещё оставался глубоко внутри, пульсируя, но темп сбился. Никто и никогда во время секса не просил его разговаривать. Обычно его партнёры сами щебетали что-то восторженное, а ему нужно было лишь молча принимать поклонение. А тут — просьба. Он нахмурился, роясь в памяти, какие-то обрывки из дешёвой порнухи, которую смотрел. — Ну... ты моя шлюха?.. — выгнул он бровь, звуча неуверенно, словно используя фразу на пробу. Прозвучало это скорее как вопрос. Джон чуть не рассмеялся сквозь боль и возбуждение. Джон покачал головой, зажмурившись. По его щеке скатилась слеза — то ли от боли, то ли от стыда за то, что он сейчас сделает. — Что-нибудь... приятное... — прошептал он и закусил нижнюю губу так сильно, что почувствовал вкус крови. Он только что признался человеку, что сходит с ума от похвалы во время секса. Что жалкие, ласковые слова действуют на него сильнее, чем любые ласки. Это наверное так жалко... Это так унизительно — просить любви у того, кто тебя сейчас жёстко имеет над столом с картами. Но ему было плевать. Ему нужна была эта похвала, как наркотик. Бен тихо рассмеялся, и этот смех был уже не издевательским, а каким-то... понимающим? Он возобновил ритм, снова наполняя Джона до предела, только теперь его движения стали чуть более плавными, глубокими, размеренными. — Ах, вот оно что... — протянул он, осознав. — Мой мальчик хочет, чтобы папочка его хвалил? Чтобы и лизал, и долбил твоё очко одновременно? — Бен наклонился, его горячее дыхание обожгло ухо Джона, и одновременно с этим его рука опустилась и звонко, болезненно шлёпнула сына по ягодице. На коже сразу же расцвёл красный след. — Ай! — взвизгнул Хоумлендер, и этот звук был полон унижения, но его член отреагировал мгновенно, дёрнувшись и выпустив новую порцию смазки. Он даже не прикасался к себе, а член уже не просто стоял — он тёк, как протекающий кран, оставляя липкую нить, свисающую вниз. Но в этих ощущениях, в этом калейдоскопе боли, грубости и внезапных проблесков нежности, его руки словно парализовало. Он просто не мог поднять их, не мог начать удовлетворять себя, полностью отдав контроль отцу. — Ого, наконец-то звуки пошли. — довольно констатировал Солдатик, услышав этот жалобный вскрик. Ему понравилось. Он шлёпнул его ещё пару раз, оставляя новые горящие следы на ягодицах, а потом резко отстранился. Джон даже не успел ничего понять, как мир перевернулся. Сильные руки развернули его, небрежно смахнув со стола стаканы, пепельницу и рассыпав карты по полу. Стеклянные стаканы со звоном покатились по паркету, осколки разлетелись в стороны, пролитый виски заливал карты, и воздух наполнился острым спиртовым духом. Теперь Хоумлендер лежал на спине прямо на столе, среди хаоса, ноги согнуты и широко разведены, и он чувствовал себя пугающе открытым. Беззащитным. Каждая интимная часть его тела была доступна взгляду отца, и Джон залился краской до корней волос. — Что ты-АГХМ... — договорить он не успел, потому что Бен снова вошёл в него одним точным, глубоким толчком, и Джон закинул голову назад, ударившись затылком о столешницу. Перед глазами вспыхнули искры. Но боль была иной — смешанной с острым наслаждением, удар простаты отозвался электрической вспышкой по всему телу. Бен наклонился вперёд, нависая над ним. Его губы коснулись щеки и челюсти сына, обжигая дыханием. — Какой ты молодец... — прошептал он, и эти слова, обёрнутые в бархатный тембр, проникли прямо в мозг Джона, отключая остатки сопротивления. Бен начал покрывать его лицо поцелуями, которые тут же переходили в укусы. Первый укус пришёлся прямо на щеку — сильный, глубокий, до крови. Солдатик прокусил кожу, и на щеке сына остался багровый след, который начал кровоточить, стекая тонкой струйкой к уху. Боль была острой, но Джон не отстранился. Он принял её, как доказательство того, что он отцу не безразличен. — Я молодец... — в экстазе пробормотал Хоумлендер, и его губы растянулись в блаженной, немного безумной улыбке. Слова отца действовали на него как лучшее в мире снадобье. В этой позе, лицом к лицу, всё ощущалось иначе: каждый толчок отдавался по-новому, а главное — он мог видеть глаза отца. Видеть, как тот смотрит на него: не с отвращением, а с каким-то тёмным, собственническим желанием. От этого хотелось плакать и смеяться одновременно. — Почему же не рассказывал папочке, что тебе так нравится знать, как я люблю тебя? — с мягкой укоризной проговорил Солдатик, и его голос звучал почти по-настоящему, искренне. Он водил губами по шее сына, царапая нежную кожу своей короткой, жёсткой бородой, оставляя на ней красные дорожки. Джон выгибался навстречу, подставляя горло. Для Бена это действительно было чем-то новым. Раньше он никогда никого не хвалил, его роль всегда была другой: это ему должны были петь дифирамбы, это он должен был слышать, какой он ахуенный. Но ради сына он правда старался что-то придумывать на ходу, выуживая из памяти обрывки фраз, которые могли бы понравиться этому жадному до ласки мальчишке. И где-то в глубине души, за толщей цинизма, ему это даже начинало нравиться. «Надо будет запомнить. В следующий раз. — подумал он мимоходом, мерно вбиваясь в разгорячённое тело. — Обязательно составлю список фраз...» Джон, почти теряя рассудок от ощущений, сжал руку в волосах отца, наматывая их на пальцы и сжимая с такой силой, что будь Бен простым человеком, он бы точно вырвал ему полголовы. Но, к счастью, Солдатик супер, и его волосы держались крепко. Бен лишь чуть поморщился от тянущей боли, но это только раззадорило его, придало ощущением остроты. — Я сейчас кончу... — хрипло сообщил Солдатик, чувствуя, как напрягаются его мышцы, как тяжелеет в паху. Он уже был на грани, но потом вдруг покачал головой, решив, что такая простая фраза недостойна момента. — Сейчас папочка тебя заполнит. — выдохнул он. Он продолжил кусать Джона за грудь, оставляя новые отметины на сосках и ниже, а его движения стали более рваными, лихорадочными, явно приближаясь к кульминации. Стол ходил ходуном, ножки скребли по полу, а Джон лишь беспомощно цеплялся за плечи отца, принимая всё. И именно в этот момент дверь открылась. — Хоумлендер! Нам нужно, чтобы ты согласился... — на пороге застыли Эшли с Глубиной. Эшли, в своём строгом костюме, держала в руках папку с документами, её рот был открыт на полуслове. Глубина же просто стоял, как вкопанный, его глаза, казалось, готовы были вылезти из орбит. Они оба замерли в дверном проёме, окаменев. Их мозги отказывались обрабатывать сцену, представшую перед ними: Хоумлендер, национальное достояние, распластанный на столе, полностью голый, с задранными ногами, а Солдатик, его отец, вбивается в него, и на лице Хоумлендера написано отнюдь не страдание. Тишина длилась пару секунд, пока наконец гневный хрип не разорвал её. — Съебались нахуй! — прохрипел Хоумлендер, и его голос был полон такой лютой ярости, что, казалось, воздух завибрировал. Если бы у него были силы, если бы он не был сейчас наполнен отцом и не находился на грани оргазма, он бы сжёг нахуй этих двоих дотла, превратил бы в пепел и развеял по ветру, даже не задумываясь. Им невероятно, просто сказочно повезло, что он был сейчас в таком состоянии. — Зайдёте попозже. — хмыкнул Бен, ни на секунду не смутившись и даже не думая останавливаться. Его бёдра продолжали ритмично двигаться, он лишь бросил короткий, насмешливый взгляд на незваных гостей. — Мой хороший мальчик сейчас занят... — с этими словами он наклонился вперёд и прижался губами к губам сына, затыкая его и глубоко целуя — с языком, с зубами, с привкусом крови и слюны. Поцелуй был грубым, собственническим, и Джон ответил на него с неожиданной жадностью, наплевав на зрителей. Эшли первая вышла из ступора. Её профессиональная выучка взяла верх над шоком. Она резко схватила Глубину за руку и силой вытащила его в коридор. Захлопнув дверь, она прижалась к стене, тяжело дыша, её грудь вздымалась под блузкой. Сердце колотилось как бешеное. Она только что увидела такое, что не смогли бы стереть годы терапии, но работа есть работа. — Разве Солдатик не отец Хоумлендера?.. — растерянно спросил Глубина, всё ещё переваривая увиденное. Его голос дрожал. Он обернулся к Эшли в поисках ответа, как будто она могла объяснить этот сюрреализм. — Нас. Это. Не. Ебёт. — отчеканила Эшли, поправив пиджак и убрав выбившуюся прядь волос за ухо. Она быстро зашагала прочь по коридору, цокая каблуками, и мысленно молилась всем известным и неизвестным богам, чтобы её сегодня не превратили в шашлык за эту невольное подглядывание. В комнате же всё продолжалось. Как только дверь захлопнулась, Хоумлендер попытался повернуть голову в сторону выхода, его всё ещё мучила мысль, что их могли увидеть, что теперь сплетни разнесутся... Но Солдатик властно взял его за подбородок, возвращая к себе. — Застеснялся, м? — усмехнулся он, и его глаза смеялись, в глубине их плясали бесята. И после этого он наконец-то смог кончить. С глухим стоном он излился внутрь, заполняя Джона до краёв, и Хоумлендер ахнул, чувствуя, как горячая, пульсирующая жидкость растекается внутри, как живот буквально наполняется по ощущениям — тяжестью, жаром. Он тяжело сглотнул, переваривая это ощущение, а потом почувствовал мозолистую руку на своём члене. Он дёрнулся, опуская взгляд. — Кончай. — приказал Солдатик. Его пальцы быстро, технично заработали, дроча ему. — Я не... ахм... хватит... — связанные слова так и не вышли из Джона, потому что тело предало его в последний раз. Он не мог больше сдерживаться, не мог сопротивляться — и он кончил, простонав, забрызгивая собственной спермой свой живот и грудь белыми каплями. Солдатик отстранился, выходя из него с влажным, непристойным звуком. Он выпрямился во весь рост и с откровенным удовольствием посмотрел на дело своих рук. Картина была ещё та: Хоумлендер лежит на столе, всё ещё отходя после оргазма, тяжело дыша, раскинув руки в стороны. Его грудь и живот испачканы собственной спермой, белесые капли стекают по рёбрам. Из него, из растянутого, покрасневшего отверстия, медленно вытекает сперма отца, скапливаясь лужицей на тёмном дереве стола, смешиваясь с пролитым виски и крошками пепла. Вокруг рассыпанные карты, осколки, полный хаос, и в центре этого хаоса — он, разбитый и абсолютно счастливый в своём унижении. — Ты, когда будешь мыться, держи в голове, что это мог быть твой братик. — Солдатик покачал головой, сдерживая усмешку, и в его голосе прозвучала специфическая отцовская издёвка. Он поднял свои боксёры с пола и начал не спеша одеваться, всё ещё глядя на сына с высоты своего положения. — Иди нахуй. — лишь выдохнул Хоумлендер, не предпринимая ни малейшей попытки встать. Он чувствовал себя выжатым, использованным, но в то же время странно умиротворённым. Его веки тяжелели, и всё, чего ему сейчас хотелось — это лежать так вечно. — Ну, в карты ты играешь хуёво. — резюмировал Бен, застёгивая ремень. — Готовься, завтра я принесу покер. — Он сделал паузу, и его голос приобрёл зловещие нотки: — За проигрыш будешь мне сосать всю ночь. — С этими словами он шлёпнул Джона по бедру — громко, звонко, оставив ещё один красный след на бледной коже, — и ушёл, оставив того переваривать всё произошедшее в одиночестве, среди руин их игры. И Хоумлендер, лёжа в этом карточном погроме, смотрел в потолок и думал о том, что проиграет он и в покер. Он знал это. И даже хотел этого. Но одно он не узнает никогда — как Солдатик три раунда подряд ловко подтасовывал карты в свою пользу...