Карты, деньги, два ствола

Кто бы сомневался, но Солдатик и вправду пришёл в комнату сына снова на следующий день. Он появился на пороге без стука. В одной руке он держал потрёпанную колоду карт, в другой перекинутое через предплечье зелёное сукно, скатанное в аккуратный рулон, и маленький мешочек с пластиковыми фишками, которые глухо постукивали друг о друга при каждом шаге. Пахло от него свежестью — мылся, явно мылся, — и дорогим одеколоном, который смешивался с вездесущим запахом сигаретного дыма, въевшимся в его кожу намертво. Хоумлендер поднял взгляд от планшета. Он сидел на кровати, всё ещё в своём звёздно-полосатом костюме. Увидев атрибуты предстоящей игры, он театрально вздохнул и отложил планшет экраном вниз. — Серьёзно? Я тебе не бордель, чёрт возьми. — буркнул он, стараясь придать голосу максимум раздражения, чтобы скрыть предательский трепет, который мгновенно возник где-то в солнечном сплетении, как только он услышал знакомый запах. Но, несмотря на слова, он уже вставал, разминая затёкшие плечи и направляясь к тому самому злополучному столику. Комната сегодня выглядела совершенно иначе, нежели вчера. Тут тщательно убирались: утренняя горничная провела здесь битый час, оттирая, подметая и полируя. Теперь всё сияло чистотой. Стол был девственно пуст, стеклянная поверхность блестела, пепельница вымыта, а в воздухе витал лёгкий запах лимонного освежителя, почти заглушивший вчерашний смрад виски, пепла и секса. Всё выглядело так, словно ничего не происходило. Но Хоумлендер, бросив короткий взгляд на глянцевую поверхность стола, явственно ощутил фантомную тень вчерашних событий: как его прижимали к этому самому столу, как холодное стекло обжигало разгорячённую щёку... Он передёрнул плечами, отгоняя наваждение. Похоже, скоро они с отцом снова всё это исправят — превратят стерильный порядок в хаос. — Я ведь обещал. — усмехнулся Солдатик, и его губы растянулись в полуулыбке, которая не предвещала ничего хорошего. Он шагнул к сыну и, прежде чем Джон успел отреагировать, быстро чмокнул его в щёку — короткий, сухой поцелуй, едва задержавшийся на коже, но оставивший после себя горячее пятно. Хоумлендер замер на полпути к креслу. Его рука непроизвольно дёрнулась к щеке, но он одёрнул себя, заставив замереть в воздухе. Блять. Джон, соберись. Это всего лишь поцелуй. Просто поцелуй в щёку. Ничего не значащий. Успокойся. Но сердце уже предательски ускорилось, а на губах возникло глупое, растерянное выражение, которое он так ненавидел в себе. Отец же, заметив его реакцию, лишь хмыкнул и прошёл мимо, задев плечом. Бен опустился на диванчик, устраиваясь поудобнее. Перед ним стоял тот самый журнальный столик, и он начал раскладывать всё, что принёс. Сначала расстелил сукно, разгладил ладонями складки, чтобы лежало ровно. Затем высыпал фишки: они посыпались на зелёное поле с пластиковым стуком, и он начал делить их на две равные стопки. Сам он был одет по-домашнему: простая серая футболка, обтягивающая его массивные плечи и грудь, и лёгкие штаны на верёвочках, болтающихся у бёдер. Никакой брони, никакого официоза — просто расслабленный мужчина, готовящийся поиграть в карты. В то время как Джон стоял в своём полном костюме с плащом — при всём параде, как идиот, — и чувствовал себя нелепым попугаем рядом с этим воплощением спокойствия. Хоумлендер наконец стряхнул оцепенение и сел в кресло напротив отца, стараясь принять такую же расслабленную позу и понимая, что выглядит скованно. Его взгляд блуждал по разложенным фишкам, по колоде, по рукам отца — но перед глазами стояло совсем другое. Навязчивое видение: ещё пара партий, и он будет давиться членом, захлёбываясь и глотая, пока отец держит его за волосы. Он провёл обеими руками по лицу, сильно растирая скулы и лоб, будто пытаясь стереть эти образы с внутренней стороны век. «Выиграй. — приказал он себе мысленно. — Просто выиграй, и тогда уже ты будешь сверху. В прямом смысле». Сегодня он выиграет. Он не повторит вчерашней ошибки. Вчера он, как полный идиот, играл честно, даже не подумав о самом очевидном — о своём рентгеновском зрении. Он же может просто заглянуть в карты отца! Видеть каждую его карту насквозь, знать каждый его ход наперёд! В голове проносились сотни мыслей, одна соблазнительнее другой: что бы попросить за выигрыш? Он отомстит. Отомстит за вчерашнее унижение. За то, что его выставили дураком. За то, что его поимели — в переносном и прямом смысле. За то, что зашли эти двое и увидели. За всё. Теперь они будут квиты. Его губы растянулись в мстительной, предвкушающей усмешке, которую он поспешил спрятать за ладонью, делая вид, что задумался. Солдатик тем временем закончил приготовления. Сукно лежало идеально, фишки были разделены ровно пополам и он придвинул стопку поближе к сыну кончиками пальцев. — Правила ты знаешь. — объявил он, беря в руки колоду и начиная тасовать её с той же гипнотической ловкостью, что и вчера. Карты летали в его пальцах, шелестя крыльями, и этот звук — ш-ш-ш, ш-ш-ш — уже начинал действовать Джону на нервы. — Победит тот, кто заберёт все фишки другого. Договорились? — спросил он, но это был риторический вопрос. Ему не нужно было согласие. Всё равно игра пойдёт так, как хочет он, и оба это знали. — Ага, пойдёт. — коротко бросил Джон и вдруг встал, решив, что ему нужно хоть чем-то занять руки и отвлечься от нарастающего напряжения. Он подошёл к мини-холодильнику, открыл дверцу. Внутри ровными рядами стояли бутылки с молоком. — Может быть, сразу назовём, что хотим в качестве приза? — предложил он, наливая себе молоко в высокий стакан. Белая жидкость забулькала, и он проводил её взглядом, думая о том, что вчера выпил три таких стакана просто потому, что психовал так сильно, что без молока не мог усидеть на месте. Сегодня, кажется, история повторяется. — Я ещё вчера сказал, что хочу. — фыркнул Бен, даже не обернувшись на звук. — Принеси мне выпить тоже. — добавил он, и это прозвучало не как просьба. Он даже не подумал сказать «пожалуйста» или хоть как-то смягчить приказ. — Я надеюсь, ты хотя бы мылся сегодня. — сморщился Хоумлендер, с нарочитым отвращением, и вышел из комнаты, чтобы принести виски. Бен проследил взглядом за сыном, пока тот не скрылся за дверью, а потом опустил взгляд на карты. Взял колоду в руки, перебрал её, пересчитывая. Это была та же колода, что и вчера. Колода, которую он лично, сидя вечером в своей комнате, тщательно пометил. У каждой карты на рубашке теперь был свой незаметный знак: крошечная вмятина на тузе, микроцарапина на короле, чуть стёртый угол на даме, едва заметная точка на валете. Никто, даже самый внимательный глаз, не заметил бы этих меток без знания системы. А он знал. Вчера он легко обыграл сына, зная на сто процентов, что у того в руках, и просто подтасовывая нужные карты себе в руку отточенными годами движениями. Сейчас планировалась та же техника. Ловкость рук и сплошное мошенничество. Никакой честной игры. Честная игра для лохов. Когда в коридоре послышались шаги возвращающегося сына, Солдатик быстро отложил колоду на стол, придав своему лицу совершенно невинное, скучающее выражение. Он откинулся на спинку дивана, скрестил руки на груди и уставился в окно. Джон вошёл, держа в одной руке бутылку, а в другой — пузатый стакан для виски. Он плюхнулся обратно на своё место, чуть не расплескав молоко, и подвинул бутылку со стаканом к отцу. — Давай я раздам. — сказал он, потянувшись к картам, и внутренне напрягся, ожидая отказа, подозрения, едкого комментария. Он был готов отстаивать своё право раздавать, придумывать аргументы на ходу. Но отец лишь пожал плечами и коротко кивнул, пододвигая колоду к нему. Так просто? Без борьбы? Это насторожило Джона, но он решил не подавать виду. Бен открыл бутылку и налил себе на два пальца янтарной жидкости. Он поднёс стакан к носу, вдохнул торфяной аромат, а потом залпом осушил его, даже не поморщившись. — Я вчера ужинал ананасами. — усмехнулся Бен, облизывая губы от остатков виски и глядя на сына с откровенной насмешкой. Джон поднял глаза от карт и одарил его ледяным взглядом. — Очень смешно. — процедил он, не оценив шутку. Его пальцы, перемешивающие колоду, на секунду замерли, но потом продолжили своё дело. — Ты так и не сказал, что хочешь за победу. Или уже смирился, что выиграть тебе не суждено? — Вкинул Бен, внимательно следя за лицом сына. Он очень мило поджимает губы когда нервничает. Хоумлендер продолжил тасовать карты, задумчиво глядя на них, но на самом деле его мысли были далеко. Чего он хочет? Что заставит отца почувствовать ту же долю унижения? Образы сменяли друг друга, один пошлее другого, пока наконец он не выпалил первое, что пришло в голову, даже толком не успев отфильтровать: — Я сяду тебе на лицо. Посидишь подо мной, почувствуешь, каково это вообще... — буркнул он и осёкся, возвращаясь в реальность и понимая, что только что сказал вслух. Его щёки предательски порозовели, но он сделал вид, что сосредоточен исключительно на тасовке. Солдатик фыркнул, и в этом фырканье смешались удивление и откровенная издёвка. Он откинулся на спинку дивана, закинув руку на подлокотник, и посмотрел на сына с новым, оценивающим интересом. — На моём лице много кто сидел. — протянул он. — Блядское достояние Америки, знаешь ли. — Так, всё. Я раздаю. — резко оборвал его Джон, не желая дальше развивать эту унизительную тему. Его пальцы начали двигаться быстро: он выдал по две карты — одну себе, одну отцу, снова себе, снова отцу. Затем выложил три карты флопа прямо в центр сукна, лицом вверх. Вслед за этим он выставил две фишки по сто, аккуратно подтолкнув их к общему банку. Солдатик усмехнулся и так же выставил две фишки по сто, даже не задумавшись. Затем взял со стола свои две карты, которые до этого лежали рубашкой вверх, и поднёс к глазам. Тройка бубен и восьмёрка червь. Дерьмо. Отвратительно плохо. Особенно учитывая, что три карты на столе — пятёрка треф, король пиков и туз пиков — не давали вообще никакой комбинации. Это было хуёво. Но его лицо осталось каменным, ни мускул не дрогнул. Он лишь отхлебнул ещё виски, даже не моргнув. Джон посмотрел на свои карты, поднеся их ближе к лицу, и его глаза чуть расширились от удивления. Внутри всё замерло, а потом забилось с удвоенной силой. У него была десятка пиков и дама пиков. Десятка. И дама. Пики! Перед его мысленным взором мгновенно сложилась картина: если он вытащит валета пиков на тёрне или ривере, то соберёт флеш рояль — комбинацию, которая не бьётся ничем, абсолютный выигрыш. Это автоматическая победа, не иначе. Его охватила почти наркотическая эйфория предвкушения. Сердце грохотало в ушах, и ему стоило невероятных усилий сохранить невозмутимое выражение лица. «Спокойно, Джон, спокойно. Не спугни удачу. Просто играй». Он поднял взгляд на отца, планируя мельком оценить его реакцию, и застыл. В руках Солдатика была какая-то металлическая штука — небольшая, тускло блестящая пластина, — на которой аккуратно лежали его карты. Джон выгнул бровь, пытаясь понять, что это за хрень, а потом до него дошло. Блять... цинк. Цинковая пластина. Его рентгеновское зрение не пробивает цинк. — Серьёзно? — выдохнул он. Голос прозвучал глухо, разочарованно. — Я знаю, ты у меня мальчик честный, но я решил перестраховаться. — улыбнулся Солдатик, и в его голосе прозвучала приторная ласка, которая больше походила на яд. Его лицо было настолько расслабленным, дыхание ровное, сердцебиение спокойное, размеренное. Он совсем не нервничает. «Неужто у него может быть какая-то крутая комбинация? — лихорадочно соображал Джон, перебирая варианты. — Если у него тоже что-то крутое, он тоже может собрать флеш рояль? Или стрит-флеш? Или каре? Блять... можно ли получить что-то круче флеш рояля? Нет, нельзя. Но что, если валет пиков не выпадет? Что, если у него уже что-то есть на руках» Мысли скакали, как обезумевшие, и ни одна не приносила успокоения. Его план мести, такой стройный минуту назад, начал рассыпаться как карточный домик. — Глазки бегают... нервничаешь? — промурлыкал Солдатик, наклоняясь вперёд и опираясь локтями на стол. Его глаза, холодные и цепкие, сканировали лицо сына. — У тебя что-то крутое, м? Боишься, что папочка может обломать твою желанную победу? Боишься, что твоя мечта посидеть на моём лице так и останется мечтой? Джон тяжело сглотнул. В горле пересохло, язык казался наждачкой. Он понял, что застыл, как зайчик перед фарами, пялясь на эту чёртову цинковую пластину, не в силах оторвать взгляд и не в силах ничего увидеть сквозь неё. Это выбило его из колеи сильнее, чем что-либо другое. Отец знал. Знал, что он попытается смухлевать, и подготовился. Как всегда, на шаг впереди. — Иди нахуй. — лишь выплюнул он, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, и положил ещё пятьдесят фишек к общему банку. Его пальцы, сжимающие пластиковые кругляши, чуть подрагивали. Солдатик фыркнул, глядя на эту скромную ставку. — Пятьдесят? Тебе настолько страшно? — он растягивал слова, смакуя их, и его рука небрежно подтолкнула две фишки по сто к центру стола. Они стукнулись о фишки Джона и увеличили банк. Улыбка на его лице стала шире. Джон нахмурился, просчитывая варианты. Перед ним стояла мучительная дилема: либо сбросить, казалось бы, хорошие карты и сохранить фишки, либо пойти в крупную ставку и рискнуть проебать четыреста фишек. Что у отца? Блеф? Или действительно что-то серьёзное? Его супер-слух пытался уловить малейшие изменения в сердцебиении Солдатика, но тот был спокоен, как удав. Мог ли отец что-то принять, чтобы сохранять настолько каменное спокойствие? Джон отмёл эту мысль почти мгновенно. На отца не действуют опьянение или другая дурь — они оба это знали. А значит, он правда спокоен. Правда уверен в своей руке. Или в своём блефе. Рука дрогнула, но он всё же выложил ещё сто пятьдесят, подтолкнув их к банку и уровнявшись с отцом. Теперь в банке было много — около шестисот фишек. Игра продолжалась, и отступать было некуда. Джон взял основную колоду, вытащил одну карту, убрал в сторону, а другую выложил на стол — тёрн. Четвёрка бубен. Блять. Совершенно бесполезная карта, ничего не дающая его комбинации. Ему всё ещё нужен был валет пиков. Солдатик же даже не напрягся. Он посмотрел на тёрн с тем же ленивым интересом и спокойно выложил ещё двести фишек в банк. Двести! Без тени сомнения. И тогда Хоумлендер замер. Внутри всё похолодело. Ещё двести... У них изначально было по тысяче... Если он сейчас снова пойдёт на поводу у отца, то выложит общим счётом шестьсот фишек. Это больше половины его запаса. Если он проиграет — он останется с жалкими четырьмя сотнями против тысячи шестисот у отца. Это будет почти гарантированный проигрыш всей игры. — Ты конченый?.. — прошептал он одними губами, не в силах отвести взгляда от горки фишек в банке. Его мысли метались между жадностью и страхом. Что за адская комбинация в руках у папы, раз он спокойно сливает уже шестьсот фишек? Флеш рояль? Но валета пиков ещё нет на столе, а значит, и у отца его быть не может... если только у него не два других валета в рукаве. Каре валетов? Это сильно. Очень сильно. Или стрит-флеш какой-нибудь? Его мозг плавился от перегрузки. — Нет... в жопу. Я пас. — выдохнул он, сдаваясь, и сбросил карты на сукно рубашкой вверх. Десятка и дама пиков — потенциальный флеш рояль — легли на зелёное сукно, как символ его трусости. Он откинулся в кресле, чувствуя горечь поражения, смешанную с отвращением к самому себе. «Тряпка. Ты просто тряпка. Он наверняка блефовал, а ты повелся. Опять повелся». Солдатик усмехнулся, и в этой усмешке было всё: торжество, превосходство, отцовская снисходительность. Он медленно, смакуя момент, сгрёб четыреста фишек сына к себе, присоединив их к своей стопке. — Ох, не повезло, сыночек? Как жаль... — протянул он, покачивая головой с наигранным сочувствием. Он убрал свои карты в общую колоду, даже не показав, что у него было. И никто никогда не узнает, что у него на руках — полное дерьмо, с которым он только что блестяще, артистично развёл сына на четыре сотни фишек. Хоумлендер очень легко поддаётся манипуляциям. Его эмоции написаны у него на лице. Его страх, его надежда, его жадность — всё как на ладони. Что ж, игра предвещает быть не просто весёлой, а откровенно избивательной. И Солдатик уже предвкушал, как будет забирать у сына фишку за фишкой, унижение за унижением, пока не останется ничего — ни гордости, ни фишек, ни возможности сопротивляться. ~~~ Солдатик лениво, сонно смотрел на сына поверх своих карт. Он видел всё. Абсолютно всё. Помеченные карты, которые он знал как свои пять пальцев, говорили ему с кристальной ясностью: у Джона в руках полное дерьмо. Шестёрка треф и двойка бубен — жалкий разномастный мусор, с которым даже новичок не стал бы лезть на серьёзную ставку. Но Джон сидел, стиснув челюсть, и делал вид, что ещё борется. И это было самое забавное. А ещё Бен видел это по бровям сына. По этим выразительным, тёмным бровям, которые дёргались в микроскопических спазмах каждый раз, когда Джон смотрел на свои карты и не находил там спасения. Левая бровь — чуть вверх, когда он пытался изобразить уверенность. Правая — вниз, когда реальность давила на него осознанием поражения. Ноздри слегка раздувались, выдавая сбитое дыхание. Уголок губ подрагивал в нервном тике. Слишком легко. Слишком, блять, легко. Это было даже не избиение младенца — это было наблюдение за тем, как младенец сам роняет себе на голову кирпич и удивляется, почему больно. Решив заканчивать этот затянувшийся акт садистского театра, Солдатик плавно пододвинул все свои оставшиеся фишки в центр стола. Пластиковые кругляши сложились в солидную горку. — Олл-ин. — произнёс он, даже не пытаясь придать голосу хоть какое-то напряжение. Его оценивающий взгляд устремился прямо в расширяющиеся от ужаса глаза сына. Хоумлендер замер. Зрачки его расширились настолько, что синяя радужка превратилась в тоненький ободок вокруг чёрной бездны. Кадык дёрнулся — он судорожно сглотнул, и этот глотательный звук, наверное, был слышен даже сквозь шум кондиционера. Руки, держащие карты, задрожали сильнее. Он понял. Понял, что это конец. Что отбиться он уже не сможет — ни сейчас, ни, кажется, никогда. Что его карты — мусор. Что его попытки ни о чём. Что отец опять, в очередной грёбаный раз, выиграл его всухую. Он ещё раз посмотрел на свои карты — не потому что надеялся на чудо, а просто потому что оттягивал неизбежное. Жалкая шестёрка треф. Смехотворная двойка бубен. Потом поднял взгляд на общие карты на сукне — король, туз, десятка, дама. Всё мимо. Ни стрита, ни флеша, ни даже пары. Его рука медленно протянулась к фишкам, взяла последнюю и поражённо, с тихим стуком, отдала её отцу. Фишка перекочевала через стол, и вместе с ней перекочевала последняя надежда. Игра окончена. — Ты всегда настолько хуёво играешь или только в карточные игры? — Солдатик с лёгкой улыбкой допил остатки виски, перевернув стакан над губами, чтобы собрать последние капли. Он заметил, что бутылка уже пуста, и с лёгким сожалением поставил её на пол рядом с диваном. Теперь его внимание было полностью посвящено сыну — разбитому, униженному, злому. — Это уже не смешно... — покачал головой Джон, и его голос прозвучал глухо. В нём не было истерики, не было крика — только какая-то затравленная обречённость. — Ты ни разу не дал мне выиграть... Ни разу. — повторил он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Хорошие или плохие карты у меня. Без разницы. Я мог собрать каре, а ты всё равно продолжаешь побеждать! Как? Как это возможно?! — он встал резко, отодвинув кресло, и теперь смотрел на отца сверху вниз, возвышаясь над ним во весь рост, пытаясь хоть в чём-то получить физическое преимущество, раз уж карточное он просрал. Но даже стоя, даже глядя сверху вниз, он чувствовал себя маленьким. Солдатик даже зевнул. Широко, демонстративно, прикрывая рот тыльной стороной ладони, а потом потянулся, закинув руки за голову так, что футболка задралась, обнажая полоску живота. Он сделал это исключительно чтобы ещё больше побесить сына — и знал, что это работает. Злой Хоумлендер с его надутыми губами, с его пылающими глазами и подрагивающими от негодования скулами — это зрелище, которое заводило Бена сильнее любой порнухи. Он чуть сместил бёдра, чтобы устроиться поудобнее, и почувствовал приятную тяжесть в паху. — Когда приступишь? — спросил Солдатик и чуть расставил ноги, кивнув на свою промежность. Жест был недвусмысленный. Хоумлендер посмотрел по сторонам — короткий, затравленный взгляд на дверь, на окно. И, выучившись на своих горьких ошибках вчерашнего дня, он подошёл к двери и запер её на два оборота. Лишь после этого он вернулся к отцу — медленно, будто идя на эшафот. — Ты же знаешь, что я могу откусить тебе член? — спросил он, останавливаясь в шаге от развалившегося на диване Бена. Губы сами собой изогнулись в гримасе отвращения, и он не пытался это скрыть. Хоумлендер совсем не хочет брать в свой рот член. Ничей, в принципе. Ему претила сама идея, сама мысль о том, чтобы стоять на коленях и обслуживать кого-то ртом — он, величайший герой Америки, опускающийся до такого. Но сейчас, глядя на расслабленного, ждущего отца, он чувствовал, что отвращение странным образом соседствует с чем-то ещё. С чем-то тёмным, горячим, пульсирующим где-то под диафрагмой. — Можешь. — легко согласился Бен, стягивая с себя штаны одним движением. Штаны упали на пол мягкой кучкой и были немедленно отброшены в сторону носком ноги. Нижнего белья на нём не было. Подготовился, гад. — Но не станешь. — продолжил он. — Ты ведь любишь своего папочку. — поддразнил он, и его улыбка стала шире, обнажив ровные зубы. Джон смиренно выдохнул — воздух вышел из лёгких с каким-то присвистом, будто он сдувался, как воздушный шарик. А потом медленно, не отрывая взгляда от пола, опустился на колени. Ковёр под коленями был жёстким, ворс впился в кожу даже сквозь ткань костюма. Голову он поднимать отказывался принципиально, потому что знал: если увидит торжествующее лицо отца, то просто не выдержит. Поэтому он смотрел только на член перед собой — и член этот был... большой, ровный, с красивой головкой, с голубоватыми прожилками под светлой кожей. Красивый, вынужден был признать Джон. И надо взять его в рот. Внутри что-то начало сворачиваться в тугой узел: брезгливость мешалась с любопытством, страх с возбуждением, а унижение почему-то отдавалось сладкой пульсацией в собственном паху. — Тебе когда-нибудь сосали? — спросил Солдатик, и его голос прозвучал сверху почти заботливо, по-отцовски, если не считать того, о чём именно он спрашивал. Он опустил одну руку в идеальные волосы сына — блестящие, золотисто-пшеничные, мягкие наощупь, — и начал их растрепывать, пропуская пряди сквозь пальцы, сминая причёску в полный беспорядок и улыбаясь этому зрелищу. — Ну конечно. — буркнул Хоумлендер, и это была очевидная ложь, которую он попытался приправить ноткой бравады. Конечно, ему никогда не сосали — он никогда никому не позволял даже приблизиться ртом к своему паху, потому что сама идея доверить кому-то настолько интимную часть тела казалась ему слабостью. Но признаваться в этом сейчас? Нет, пусть отец думает, что у него был опыт. Хотя бы какой-то. — Ну вот и хорошо. Тогда начинай. Не стесняйся. — Бен легонько ущипнул сына за щёку и откинулся на диване, устраиваясь поудобнее. Он вытащил из пачки, лежавшей на подлокотнике, тонкую сигарету, прикурил её, и первый, самый терпкий дым выпустил в сторону от сына, заботливо отводя руку. Он знал: Джон никогда не делал этого. Не умеет. Не пробовал. Но почему-то был абсолютно уверен, что сын вложит все старания. Потому что Хоумлендер всегда, во всём, хочет быть лучшим. Даже в этом. Особенно в этом. Хоумлендер собрался с мыслями. Он закрыл глаза на секунду, глубоко вдохнул (и тут же пожалел, потому что вдохнул запах отца — виски, табак, пот), а потом открыл их и решился. Он наклонился вперёд, сокращая расстояние между своим лицом и пахом отца. Его рука обхватила член у основания. Пальцы сомкнулись вокруг ствола, и он провёл ими вверх и вниз пару раз, оценивая длину, толщину, вес. Рука двигалась осторожно, изучающе, словно он трогал нечто опасное. Затем его ладонь опустилась ниже, на лобок, и он провёл ею по жёстким, курчавым волосам — они были светлее, чем на голове, и кололись о нежную кожу между пальцами. Оттуда рука двинулась выше, через пупок, по дорожке волос, ведущей к груди — и это было уже не про секс, а про восхищение. У Солдатика очень красивое тело, и Джон это знал. Но он никогда, ни за что бы не признал это вслух. Бен вздрогнул. По его спине пробежали мурашки, и он на секунду замер с сигаретой в руке, не донеся её до губ. Он не ожидал ласк. Совсем не ожидал. Он думал, что сын сразу начнёт пытаться запихнуть всё разом в рот — грубо, неумело, поспешно, — и будет давиться, кашлять. А тут... гладит. Трогает. Изучает. Это было неожиданно и от этого особенно приятно. Он даже переложил сигарету в другую руку и теперь выдыхал дым в сторону, аккуратно отворачивая голову, чтобы не сбивать Джона, не прерывать этот неожиданный сеанс нежности. Хоумлендер наконец-то решился и наклонился ещё ниже. Его губы коснулись правого бедра. Он открыл рот и прикусил кожу — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать зубами упругость мышц, — а потом провёл языком по следу укуса. От бедра он двинулся выше, к паху, оставляя дорожку из влажных поцелуев и лёгких укусов, и каждый раз, когда его зубы смыкались на коже, он чувствовал, как Солдатик едва заметно напрягается. Солдатик ахнул от неожиданности. Укус был чувствительным, и застал его врасплох. Он затянулся сигаретой глубже, чем планировал, и дым приятно обжёг горло. Похоже, Джон и правда начал с прелюдий. Это не похоже на «побыстрее отработать, пока никто не видит» — нет, это похоже на осмысленные действия. Он правда старается сделать это хорошо. Правда вкладывается. От этого осознания в груди у Солдатика что-то кольнуло — нечто среднее между гордостью и умилением, — но он быстро заглушил это чувство новой затяжкой. — Умничка... — вспомнил он о похвале, о том, как Джон тает от ласковых слов, и решил поддать жару. — Мой мальчик так старается... Молодец... — прошептал он, и его голос низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой от табака. Одной рукой он продолжал держать сигарету, а другой стряхнул пепел в пепельницу, которую предусмотрительно переставил на диван рядом с собой, чтобы не пришлось далеко тянуться. Услышав похвалу, Джон поднял взгляд на пару секунд — глаза его были широко распахнуты, влажные, с каким-то щенячьим выражением надежды, — а потом сразу вернулся к своему делу, будто получил молчаливое разрешение продолжать. Он переместился выше и наконец достиг основания. Его рот приоткрылся, и он взял в него яйца — осторожно, пробуя на вкус. Язык начал двигаться медленными кругами, изучая текстуру, температуру, форму. Хоумлендер старается сделать это правильно, хоть и нихера не знает о том, как это делается. У него нет опыта, нет инструкции, есть только инстинкты и отчаянное желание заслужить ещё одну похвалу. А потом его ушей достиг хриплый стон — низкий звук, который вырвался у Солдатика помимо воли, — и Джон, воодушевлённый этим сигналом, втянул щёки, создавая вакуум. Он понял: это работает. Это нравится. — Агхм... ты уверен, что раньше не делал этого? — улыбнулся Солдатик, и в его голосе послышалось удивление пополам с удовольствием. Его пальцы непроизвольно сжались в воздухе, и ему стоило невероятных усилий не схватить сына за волосы и не взять контроль на себя. Пока что контроль у Джона. Пока что пусть мальчик думает, что он главный в этом. Хотя бы на несколько минут. Хоумлендер ничего не ответил — его рот был занят. Он лишь продолжил, а через минуту отстранился с влажным звуком, и его язык, розовый и гибкий, начал скользить по всей длине члена, облизывая ствол снизу вверх, словно мороженое. Он покрывал каждый сантиметр слюной, не пропуская ни одного миллиметра, и Бен чувствовал, как член пульсирует от этого тщательного внимания. А потом Джон поднялся к головке и взял её в рот — только головку, — и его вкусовые рецепторы уловили солёный, чуть горьковатый вкус предэякулята. Это было неожиданно, но не противно, и он решил продолжить. Его язык двигался по кругу вокруг головки, намеренно, почти дразняще задевая уретру кончиком, и именно это заставило Солдатика дёрнуться — колени непроизвольно сжались на секунду, а рука раздавила сигарету в пепельнице. — Блять... — прохрипел Бен, не в силах больше сохранять маску невозмутимости. Его дыхание сбилось, грудная клетка вздымалась чаще, и он поймал себя на том, что начинает терять контроль над голосом. — Хороший мальчик... ааххх... такой хороший... — слова вырывались сами собой, и его рука, та что до этого сжималась в воздухе, наконец вплелась в волосы сына, сжав их в кулак. Не грубо — пока что, — но крепко, давая понять, кто на самом деле держит поводок. Медленно, миллиметр за миллиметром, Джон начал двигать головой, беря в себя всё больше и больше. Он старался держать зубы прикрытыми, как, кажется, надо делать, и сосредоточился на том, чтобы не давиться. Половина вошла — он преодолел её с относительной лёгкостью, — но где-то на середине пути головка члена упёрлась ему в заднюю стенку горла, и он почувствовал, как срабатывает рвотный рефлекс. Мышцы горла сжались в спазме, глаза заслезились сильнее, и он замер, пытаясь подавить тошноту. Хоумлендер подумал — быстро, оценивая свои возможности, — и понял, что просто вырвет, если попытается насильно впихнуть в себя весь член до основания. Его горло было не готово, а супер-способности, увы, не включали отсутствие рвотного рефлекса. Поэтому он нашёл компромисс: обхватил остаток ствола рукой, сжав пальцы в кольцо, и начал одновременно сосать ту часть, что была во рту, и дрочить рукой ту часть, что осталась снаружи. Его голова двигалась в унисон с рукой, создавая ритм — медленный, но постепенно ускоряющийся. Он чувствовал, как член во рту становится ещё твёрже, как набухают вены, и это подстёгивало его продолжать. — Дальше не получается? — Солдатик, заметив его уловку, чуть наклонил голову набок. Он вдруг надавил ладонью на затылок сына — не резко, но неумолимо, — и заставил его насадиться глубже, преодолевая сопротивление горла. Головка скользнула внутрь горла, протолкнувшись сквозь узкое кольцо мышц, и Джон рефлекторно попытался отстраниться, дёрнувшись всем телом, но Бен сильнее сжал его волосы в кулаке и не дал этого сделать. Держал железной хваткой. — Тц-тц, терпи. — произнёс он, и в его голосе не было ни капли жалости. — Ты ведь должен научиться. Папочка тебя научит. — Его пальцы поглаживали кожу головы сына даже сквозь жёсткий захват, и этот контраст — грубость и ласка одновременно — выбивал. Солдатик не дал ему отстраниться и удерживал в таком положении достаточно долго, чтобы Джон прочувствовал всю беспомощность этого момента. По щекам Хоумлендера текли слёзы — крупные, горячие, они скатывались по скулам и капали на бёдра отца, смешиваясь со слюной. Горло очень неприятно сжималось вокруг инородного объекта, посылая в мозг панические сигналы: «Убери! Выплюни! Ты задыхаешься!» Но он продолжил. Он заставил мышцы горла принять вторжение. Ведь папа перестал хвалить. Папа замолчал. А это значит, что он делал что-то неправильно. Нужно продолжать, иначе никаких ему ласковых слов. Пересилив себя, собрав остатки воли в кулак, он окончательно опустился и полностью взял в себя член — до самого основания, уткнувшись носом в жёсткие волосы на лобке и вдохнув запах отца. Запах был терпким, мускусным, с нотками одеколона. И этот запах, как ни странно, успокоил его. А потом Бен, без предупреждения, дёрнул его за волосы вверх и Джон с характерным, влажным, хлюпающим звуком оторвался от члена. С губ свисала нитка слюны, смешанной с предэякулятом, и он судорожно вдохнул, закашлявшись. Он заморгал, пытаясь сфокусировать зрение сквозь пелену слёз, и поднял взгляд вверх — туда, где в клубах сигаретного дыма маячило лицо отца. — Ты кончил? — неуверенно спросил он, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно. Горло саднило как будто он проглотил колючку. — Нет, ты затих. Подумал, мало ли, задохнулся. — фыркнул Бен, глядя на сына сверху вниз. В его голосе звучала насмешка, но в глубине глаз промелькнуло что-то, отдалённо похожее на беспокойство. Он рассматривал раскрасневшееся, мокрое от слёз лицо Джона, и что-то в этом зрелище — в этих заплаканных глазах, в припухших от работы губах, в беззащитном выражении лица — заставило его замереть. — Ты очень красивый... — вдруг сказал он, и его голос изменился, стал мягче. — Особенно твои глаза... — Он погладил большим пальцем скулу сына, стирая дорожку слёз. — Смотри на меня всё время. Хорошо, малыш? — Голос его был необычайно ласковый и добрый, и это контрастирует с тем, что он делал минуту назад. Хоумлендер сразу же закивал, часто-часто, как болванчик, не в силах вымолвить ни слова. Этот приказ — смотреть на папу — был самым лёгким из всего, что от него требовали. Потому что смотреть на отца хотелось и без приказов. Он вернулся к делу, снова наклоняясь к члену, хоть горло и чуть саднило от предыдущего грубого проникновения. В этот раз половина вошла спокойно — тело уже начало привыкать, а потом пришлось расслабиться, сознательно разжать мышцы горла, и оставшаяся часть вошла тоже, скользнув по языку до самого корня. Джону пока что трудно двигаться — он привыкает к этому ощущению распирания, заполненности, — но он помнит, что он не человек и может обходиться без дыхания гораздо дольше, чем простые смертные. Взгляд он пытался держать вверх, как было велено, но глаза просто заплывают слезами — они текли безостановочно, размывая изображение, превращая лицо отца в размытое пятно. И он практически не видит отца. Но, наверное, главное, чтобы папа видел его. Видел, как он старается. Видел его глаза — красные, влажные, полные обожания. Почувствовав давление на затылок, Хоумлендер всё понял и начал двигаться самостоятельно. Медленно вверх, чуть быстрее вниз, снова вверх, снова вниз. Прошло несколько минут, наполненных влажными звуками и сбитым дыханием обоих, а он уже спокойно двигал головой, войдя в ритм. Горло адаптировалось, мышцы привыкли, и теперь это было даже... приятно? Нет, не приятно, но удовлетворительно. Удовлетворительно от того, что у него получается. От того, что отец тяжело дышит сверху. От того, что его тело реагирует правильно. Солдатик лишь сжимал волосы сына в руке, но больше не давил, не направлял. Его пальцы просто лежали в золотистых прядях, сжимаясь и разжимаясь в такт движениям Джона. Хоумлендер делал всё сам — и от этого Бену было особенно хорошо. Не потому что его обслуживают, а потому что сын сам этого хочет. Сам старается. Сам заслуживает похвалу. Бен чувствует, как тепло разлилось внизу живота, как тяжелеет в паху, как начинают поджиматься яйца, — и понимает, что вот-вот кончит. Но предупреждать, как и в прошлый раз, не стал. Пусть будет сюрприз. — Кто ж знал, что у тебя такие прекрасные способности? — сквозь вздохи и ахи, с трудом выговаривая слова между частыми вдохами, сказал Бен. Его голос был вибрирующим, полным искреннего восхищения. — Мой мальчик такой талантливый... такой молодец. Папочка так любит тебя... — последние слова он почти простонал, запрокидывая голову на спинку дивана и закрывая глаза. Хоумлендер уже ничего не понимает. Мир сузился до размеров этого члена. Горло адски горит, челюсть ноет от усталости, губы онемели, но он не может остановиться. Он продолжает, двигает головой вверх-вниз, впускает в себя глубже, ещё глубже, и ждёт — ждёт ещё больше похвалы. Каждое ласковое слово отца отзывается в его груди тёплой волной, перекрывая боль и усталость. Всё так, как и должен вести себя кто-то настолько жалкий, как он. Кто-то, кто готов на всё ради крупицы отцовской любви. И резко в горло вылилось что-то ещё — горячее, солёное, вязкое. Солдатик замычал, сжимая пальцы в волосах сына до боли, до белых костяшек, и изо всех сил сдерживая громкий стон. Его бёдра дёрнулись вверх в последнем, инстинктивном толчке. Он не смог больше сдерживаться и кончил, заполняя рот сына пульсирующими, горячими струями. Хоумлендер замер на секунду, пережидая кульминацию, а потом медленно, очень медленно отстранился. Сперма попала ему на нижнюю губу и щёку, оставляя полупрозрачные, тянущиеся нитки, которые поблёскивали. Он плюхнулся на задницу, вытирая рот тыльной стороной ладони, и посмотрел на отца снизу вверх. А потом, смотря прямо в глаза Солдатика, не отрывая взгляда, он медленно, показательно проглотил, чувствуя, как тёплая, солоноватая жидкость скользит по саднящему горлу, и облизал губы. Язык прошёлся по припухшей коже, собирая остатки. — Мог бы и предупредить... — выдохнул он, тяжело дыша. Грудь вздымалась часто, глотая воздух. Но в этот момент, смотря в глаза Солдатика, которые смотрели на него с каким-то новым, непривычным выражением, Хоумлендер забыл про боль в челюсти, про усталость в мышцах, про горящее горло. Всё это было неважно. Он был рад. Искренне, глубоко рад, что смог быть хорошим мальчиком для своего папочки. Рад, что папочка доволен. Отдышавшись, Солдатик медленно сел ровно на диване. Пот стекал по его вискам, и он провёл ладонью по лбу, убирая влажные пряди. Его взгляд, всё ещё затуманенный недавним оргазмом, опустился на сына, который так и сидел на полу, не шевелясь. Хоумлендер выглядел странно умиротворённым. Его губы припухли от долгой работы, покраснели и чуть потрескались в уголках, а на щеках блестели высохшие дорожки от слёз. Но он продолжал сидеть и смотреть на отца снизу вверх. Бену вдруг стало тесно на диване. Захотелось другого пространства, другого положения, другой близости. Он резко встал — мышцы ног приятно загудели после долгого сидения — наклонился и схватил сына за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг запястья Джона крепко, властно, но не грубо, и он потащил его за собой, не говоря ни слова, решительно направляясь к кровати. — Эй, куда мы?.. — пробормотал Хоумлендер, но послушно пошёл, перебирая затёкшими ногами. Он не понимал, куда его тащат и зачем. Мозг всё ещё был затуманен, мысли ворочались, а тело было ватным. Кровать маячила впереди и когда до неё осталось несколько шагов, до Джона наконец дошло. — Блять, я не хочу трахаться. — пискнул он, выдавая панику. Но, что характерно, он не сопротивлялся. Ноги сами несли его к кровати, а рука не пыталась вырваться из хватки отца. Внутри что-то смирилось: если папа хочет, значит, так надо. — Успокойся. Трахать тебя не буду. — фыркнул Солдатик, бросив на него короткий, насмешливый взгляд через плечо. Его губы дрогнули в полуулыбке, и Джон почувствовал, как отпускает внутренняя пружина. Бен отпустил его запястье и первым забрался на кровать, лёг на спину, закинув руки за голову. Потом, глядя в потолок, он лениво махнул себе на лицо. — Садись. — произнёс он так буднично, будто предлагал присесть на скамейку в парке. Хоумлендер замер на краю кровати, не веря своим ушам. Его глаза расширились, а губы растянулись в кривую, недоверчивую улыбку. Он даже склонил голову набок, как пёс, услышавший странный звук. — Да ладно. — выдохнул он и закатил глаза, фыркнув. — Очень смешно. Иди нахер. — Он скрестил руки на груди, отказываясь верить. Это должна была быть шутка. Очередная издёвка. Папа не мог просто так предложить ему то, чего он так отчаянно хотел. — Я не шучу. — Бен устроился поудобнее, подвинув подушку под голову и чуть согнув ноги в коленях, чтобы освободить место. — Если не хочешь, то я могу и уйти, в принципе... — он закатил глаза, и в этом жесте было столько наигранного безразличия и мастерской манипуляции, словно он уговаривал маленького ребёнка съесть кашу: «Не хочешь — не надо, я отдам твою порцию собачке». И это сработало. Хоумлендер, поняв, что папа не шутит, сразу же изменился в лице. Недавняя недоверчивая усмешка исчезла, уступив место растерянному нахмуриванию. Брови сошлись к переносице, а взгляд заметался между лицом отца и его всё ещё влажным от слюны членом, который уже снова начал проявлять признаки интереса. — Но я проиграл... — произнёс он тихо, почти шёпотом, и сделал шаг ближе, его колено коснулось края матраса. Он не понимал, за что ему приз, который он не выиграл. Это нарушало правила. Это ломало логику их игры. — Карты с помеченными рубашками. — абсолютно без раскаяния произнёс Бен, глядя в потолок. — Я знал о твоих картах что вчера, что сегодня. — он позволил себе лёгкую, довольную улыбку, как фокусник, раскрывающий секрет фокуса после представления. — Кстати, в первой игре мог бы и выиграть, если бы не зассал. — хмыкнул он, слышалось почти что сожаление о том, что сын так легко сдался. Джон медленно повернулся к столу, где до сих пор валялись карты. Он включил своё супер-зрение, сканируя рубашки карт, и его глаза расширились ещё больше. Там, на рубашках, действительно были метки — микроскопические зазубрины, точки, царапины, складывающиеся в систему, которую он, дурак, не заметил. Он повернулся обратно к отцу, и на его лице расцвело такое обиженное, такое детское выражение, что любой, кто увидел бы Хоумлендера в этот момент, не поверил бы, что это величайший супер Америки. — Я доверял тебе! — воскликнул он и со всей дури пихнул отца кулаком в бок — не супер-силой, а просто человеческим тычком. После чего надулся, выпятив нижнюю губу, и замер, ожидая реакции. — А я хотел тебя трахнуть. — пожал плечами Бен, ничуть не обескураженный тычком. — У нас были разные интересы, как видишь. — он провёл рукой по лицу, стирая остатки пота, и глубоко вздохнул, готовясь к тому, что произойдёт дальше. Его тело уже предвкушало. — Ты уверен? Я типа могу... — Джон резко замолчал, осёкшись на полуслове. Его разум наконец догнал реальность: отец только что признался в мухлеже. Не просто так, а чтобы дать ему желаемое. Без выигрыша. Без условий. Просто так. — Ахуеть, спасибо, что ли? — усмехнулся он. Он даже обрадовался, что папа о нём позаботился. Он начал стягивать с себя одежду и разделся за считанные секунды, выбрасывая всё на ковёр, даже не глядя, куда падает. Полностью голый, он забрался на кровать, но в последний момент застеснялся лезть сразу на желаемое. Вместо того чтобы сесть на лицо, он опустился на живот отца, чувствуя, как под ягодицами перекатываются тугие мышцы пресса. — Ты разницу между лицом и животом не знаешь? — выгнул бровь Солдатик, глядя на сына как на идиота. — Можно я поцелую? То есть... я хочу поцеловать. Это не вопрос! — покачал головой Хоумлендер, делая вид, что он тут альфа-самец, который принимает решения, и совершенно игнорируя тот факт, что сидит голый на животе у отца. Он наклонился вперёд, упираясь ладонями в подушку по обе стороны от головы Бена, и завис над ним. Бен покачал головой, сдерживая смех, который так и рвался наружу. — У тебя только что мой член во рту был. Я не хочу тебя целовать. — произнёс он, но уже без прежней убеждённости. Джон закатил глаза и, наплевав на отказ, насильно втянул отца в поцелуй — прижался губами к его губам. И Бен не стал сопротивляться, несмотря на свои прошлые слова. Его рот открылся навстречу, и поцелуй быстро стал глубоким, влажным, медленным. Одна его рука легла на спину сына, поглаживая лопатки, а потом медленно, дюйм за дюймом, опустилась ниже, скользнула по позвоночнику, по ямочкам на пояснице, пока не достигла ягодиц. Пальцы сжались, жёстко и собственнически. — Давай, забирайся уже. — прошептал Бен прямо в губы сына и шлёпнул его по заднице звонко, оставив горячий след на коже. Хоумлендер вздрогнул от шлепка и наконец кивнул. Он переместился выше на коленях, и теперь его бёдра нависали прямо над лицом отца. Но он замер в нерешительности, опуская взгляд вниз. Глаза Бена смотрели на него. Джон не решался сесть окончательно. Это было слишком интимно, слишком уязвимо — раздвинуть ягодицы над лицом другого человека и доверить ему самую потаённую часть себя. Бен фыркнул, еле сдерживаясь, чтобы снова не закатить глаза. Терпение его иссякло. Он схватил сына за бёдра обеими руками, пальцы впились в мягкую плоть, и с силой, без предупреждения, опустил его вниз, прижимая к своему лицу. — Ай! — Джон даже среагировать не успел. Его ягодицы соприкоснулись с лицом отца, и первое, что он почувствовал, было лёгкое покалывание и щекотка от короткостриженой бороды Бена, которая царапала нежнейшую кожу внутренней поверхности бёдер и промежности. — Мне щекотно! — прыснул он, выгнувшись и дёрнув бёдрами вверх. Солдатик ещё даже ничего не начал делать просто дышал, а Джону уже было щекотно до невозможности, и он начал ёрзать, пытаясь устроиться поудобнее, но только делая хуже. — Да заебал, я не танцпол. — послышался приглушённый голос снизу, и Бен сжал бедро сына ещё сильнее, до синяков, фиксируя его на месте. — Сиди смирно. Хоумлендер хотел что-то ответить — колкость, возражение, что угодно, — но рот открылся и закрылся без единого звука. Потому что он почувствовал, как горячий, влажный язык Солдатика скользнул прямо между его ягодиц. Не было больше ни прелюдий, ни подготовки — язык просто оказался там, где его никто и никогда не касался. Джон дёрнулся, как от удара током, и из горла вырвался сдавленный, удивлённый всхлип. Ему ещё никогда не делали ничего подобного. Он даже не знал, какие это вообще могут быть ощущения и они оказались сокрушительными. — Агхм... папа... — выдохнул он, и его пальцы сами собой вцепились в волосы отца, сжав их с такой силой, что у обычного человека уже скальп бы отошёл. Его бёдра дрожали, а спина выгнулась дугой. — С-стой! Эй! Куда!? — завизжал он, когда язык, не останавливаясь, толкнулся внутрь, проникая в него, раздвигая тугие мышцы, и его голос сорвался в высокий, панический регистр. Джон выгнулся так сильно, что мог смотреть только в белый потолок, потому что шея отказывалась гнуться в каком-либо другом направлении. Хоумлендер не знает, что происходит. Его мозг перегружен ощущениями, которые спутались в один неразрывный клубок: тут и колючая, царапающая щетина на внутренней стороне бёдер, и язык — горячий, гибкий, настойчивый, — который уже был внутри, двигаясь кругами и толчками, и его собственный член, который стоит так, что готов взорваться в любой момент. Всё накладывается и смешивается в смертельный коктейль, от которого невозможно дышать, невозможно думать. Затихнув на мгновение, Хоумлендер услышал снизу чавкающие, абсолютно непристойные звуки и хриплые, приглушённые стоны отца, который явно наслаждался процессом. Но стоило языку снова толкнуться внутрь, глубже, настойчивее, как он вновь не сдержал громкого, почти звериного стона. Казалось, даже вчера, во время секса, не было настолько чувствительно. Вчера была боль пополам с удовольствием, а сегодня — чистое, концентрированное наслаждение, которое било по всем нервным окончаниям разом. — Что ты там... делаешь?.. — выдавил Джон сквозь частые, поверхностные вдохи. Его тело то выгибалось назад, то сгибалось вперёд, складываясь пополам от переизбытка ощущений, и он не мог контролировать ни одно из этих движений. — Вылизываю твоё очко. — послышался снизу чуть приглушённый голос Солдатика, и от этих слов, от их грубой прямоты, от того, как они были произнесены мимоходом, по телу Джона прошлась дрожь, буквально вибрацией прокатившаяся от копчика до макушки. Он сжал бёдра вместе — рефлекторно, не успев остановить себя, — зажимая голову отца с двух сторон. — Ей-богу, ты как девственница. — ещё более недовольно послышалось от Бена, и его руки снова развели бёдра Джона в стороны, освобождая себе пространство. Хоумлендер уже двумя руками вцепился в волосы отца, наматывая пряди на пальцы, сжимая их в кулаки, не зная, куда деть руки и как справиться с тем, что творилось с его телом. Он буквально сидит на его лице, практически не держа себя на ногах. А как держать себя, если ноги просто дрожат, подкашиваются, трясутся мелкой дрожью от удовольствия, которое накатывает волнами? Все мышцы превратились в желе, и единственное, что удерживает его от падения, это руки отца на его бёдрах. — Я сейчас... мне кажется, я кончу... — простонал он. Он был в панике пополам с экстазом, голос дрогнул. Он не прикасался к себе — вообще. Его руки были заняты волосами отца, а член, твёрдый как камень и истекающий смазкой, просто упирался в собственный живот. И он понимал, что готов кончить от одних лишь ласк языком. Без стимуляции, без трения, без всего. Но тут рука Бена опустилась на член сына и начала медленно дрочить, двигаясь в такт языку, который стал толкаться куда более глубоко, настойчиво, заполняя собой. И Джон не смог сдерживаться. Оргазм накрыл его внезапно, ослепляющей вспышкой, и он кончил с громким, сдавленным криком, залив спермой лицо отца — тёплые белые струи растеклись по лбу, по щекам, по губам Бена. Сперма попала даже в волосы, и на секунду всё замерло. Хоумлендер просидел так ещё пару секунд, всё ещё содрогаясь в остаточных спазмах, чувствуя, как язык отца продолжает двигаться внутри — уже медленно, успокаивающе, — пока его наконец не отпихнули. Бен упёрся ладонями в его бёдра и скинул с себя, заставив завалиться на бок и растянуться на кровати. Солдатик сел на кровати, тяжело дыша. Его лицо блестело от слюны и спермы — непристойная, грязная картина. Он принялся рукой вытирать с себя белёсую жидкость, смахивая её на простыню. — Понравилось? — хмыкнул он, повернув голову к сыну, который лежал рядом, раскинувшись звёздочкой, с совершенно довольной, блаженной улыбкой на припухших губах. — Не-а. — капризно усмехнулся Хоумлендер, растягивая гласные. Его глаза были полуприкрыты, а на щеках играл лёгкий румянец. — Мог бы и лучше. — он сел на кровати, скрестив ноги и делая вид, будто он тут эксперт в вопросах римминга, будто у него был десяток партнёров, которые делали это профессионально, и ему есть с чем сравнивать. — Да? — Солдатик сел напротив сына, зеркально скрестив ноги, и их колени соприкоснулись. Он смотрел прямо в глаза Джона долго, внимательно. — А мне очень понравилось. — произнёс он, и его голос был искренним, без тени привычного сарказма. — Ты у меня такой замечательный мальчик... самый лучший. — он протянул руку и взял Джона за подбородок, оглаживая большим пальцем его нижнюю губу. Подушечка пальца прошлась по нежной коже, чуть надавливая. Хоумлендер аж покраснел от такого — краска залила не только щёки, но и уши, и шею, и верхнюю часть груди. — Кхм... не целуй меня... ты только что... — начал он, но договорить не успел. Потому что Бен, словно отомстив за тот насильный поцелуй, поцеловал его сам — насильно, глубоко, протолкнув язык в его рот. И на языке этом всё ещё был вкус самого Джона — солоноватый, интимный. Он целовал его долго, пару минут, не отстраняясь, и поцелуй этот был медленным, тягучим, совсем не похожим на грубые, агрессивные поцелуи вчерашнего дня. Когда он наконец отстранился, между их губами протянулась тонкая ниточка слюны, и Бен слизал её, не разрывая зрительного контакта. — Ты правда думаешь, что я... — Джон осёкся на полуслове, не решаясь договорить. Слова застряли в горле, потому что страшно было озвучить эту мысль. Ему казалось, что все нежности от папы были лишь как триггер во время секса — инструмент, чтобы заставить его кончить, получить желаемое. И не больше. — Что? — выгнул бровь Бен, отстранившись ровно настолько, чтобы видеть всё лицо сына. — Что ты самый лучший? — его голос звучал ровно, но в нём больше не было насмешки. — Ну... ага... — неловко кивнул Хоумлендер, чувствуя, как горят уши. Он опустил взгляд, разглядывая свои руки, лежащие на коленях, и ему казалось, что он сейчас лопнет от стыда и надежды одновременно. — Какой смысл врать, когда я уже кончил? — усмехнулся Солдатик, и в этой усмешке было что-то тёплое. Он чуть наклонил голову, заглядывая сыну в лицо. Джон закатил глаза в притворном раздражении, но губы предательски растянулись в улыбке. Он поддался вперёд — не думая, просто следуя импульсу, — и обнял отца, прижавшись грудью к его груди, пряча лицо у него на плече. Руки обвились вокруг широкой спины, и он сжал пальцы, чувствуя под ними мышцы. Бен на секунду замер — объятия не входили в его привычный репертуар, — но потом его руки, медленно легли на спину сына. Одна ладонь прошлась по позвоночнику, другая легла на затылок, зарываясь в спутанные золотистые волосы. Он прижался щекой к макушке Джона, чувствуя запах его шампуня, смешанный с запахом пота и секса, и прикрыл глаза. Как же, оказывается, ахуенно быть отцом...