У черта за пазухой

      Воздух пах бензином, дешевым табаком и свободой.       Вергилий замер на пороге заведения, которое местные с гордостью называли баром «У черта за пазухой». Вывеска горела вполнакала, одна буква «Ч» моргала с таким видом, будто ей было плевать на всех. Иронично. Черт за пазухой — он мог бы рассказать этим смертным настоящую историю о чертях.       Пятнадцать лет.       Пятнадцать лет он не ступал на землю. Не вдыхал этот сырой, пропитанный дымом и дождем воздух. Не слышал гула машин, не видел тусклого света уличных фонарей, отражающегося в лужах. Ад изменил его. Сделал тем, кем он должен был стать. Но сейчас, стоя перед обшарпанной дверью, он чувствовал только одно — ледяную, выверенную пустоту внутри.       Послание от Уробороса было кратким. Координаты. Время. Название бара. И приписка, от которой у него дернулся уголок губ: «Жди связи. Придет та, кто знает пароль».       Пароль. Детский сад.       Вергилий толкнул дверь.       Внутри было шумно, душно и темно. Типичная земная помойка для тех, кто пытается забыться. Музыка била по ушам тяжелыми басами, смешиваясь с гоготом подвыпившей публики. Он прошелся до стойки, не глядя по сторонам. Длинный черный плащ скользил по спинкам стульев, заставляя пару посетителей обернуться. Его не волновало, что о нем думают. Никогда не волновало.       Бармен — лысый мужик с татуировкой дракона на шее — бросил на него быстрый взгляд и молча кивнул. Профессиональная привычка не задавать лишних вопросов. Вергилий заказал виски. Двойной.       — Не много ли для начала вечера? — раздался голос слева.              Он повернул голову. Девушка. Молодая, с растрепанными русыми волосами и слишком яркими для этого заведения глазами — зелеными, как молодая листва. На ней была растянутая футболка с логотипом какой-то группы и джинсы с протертыми коленями. Она смотрела на него с пьяной бесцеремонностью человека, который уже принял свою норму и собирался принять еще.       Вергилий не ответил. Отвернулся к стойке.       — Оу, молчун, — хмыкнула она, пододвигая свой бокал с чем-то розовым и явно приторным. — Не в духе? Бывает. Я тоже не в духе. Потому и пью. Знаешь, какой сегодня день?       — Нет, — отрезал он, надеясь, что короткий ответ прозвучит достаточно холодно.       Но девушку это не остановило. Она, видимо, была из тех, кого отшивают постоянно, и у нее выработался иммунитет.       — Сегодня день, когда моя бывшая подруга решила, что спать с моим парнем — это отличный способ меня развеселить. — Она усмехнулась своей грустной шутке и сделала глоток. — Ирония, да? Я пришла забыться, а ты сидишь как памятник скорби. Тоже бросили?       Он медленно повернулся к ней. Ледяной взгляд из-под полуопущенных век должен был заставить ее съежиться. Обычно это работало. Но сейчас его синие глаза — те самые, что он унаследовал от матери, — встретились с ее зелеными, и она... не отвела взгляд.       Более того, она замерла.       Совсем.       Бокал замер в дюйме от ее губ. Ресницы дрогнули. Она смотрела в его глаза так, будто увидела что-то, что не вписывалось в ее пьяную, разбитую реальность.       — Ох, — выдохнула она. Тихо. Почти неслышно.       Вергилий нахмурился. Он ждал страха. Или отвращения. Или той искусственной вежливости, которой смертные прикрывают свою трусость. Но не этого.       — Мне кажется... — начала она, и голос ее стал тише, будто она говорила сама с собой, забыв, что он рядом. — Мне кажется, я утонула в ваших глазах...       Она произнесла это вслух. Под воздействием алкоголя, который развязал ей язык и отключил фильтры. Она сказала то, о чем нормальный человек подумал бы, но никогда бы не сказал незнакомцу в баре.       Вергилий моргнул.       Один раз. Медленно.       Это было... неожиданно. Он сталкивался с чем угодно. С ненавистью, страхом, желанием, подкрепленным интересом к его силе. С хитрыми взглядами наемников и приторными улыбками шпионов. Но чтобы какая-то пьяная девчонка, на которой лица нет от предательства, смотрела на него так, будто он... будто он что-то значил. Будто его глаза были не оружием, не проклятием, а чем-то прекрасным.       Глупо.       — Вы пьяны, — сказал он. Сухо. Жестко.       — Ага, — кивнула она, не отрывая взгляда. — Метров на десять, если верить моему внутреннему комару.       — Эхолоту, — поправил он. Зачем? Он и сам не знал.       Она улыбнулась. Криво, по-детски, с какой-то обезоруживающей искренностью.       — Вот видите. Вы даже умный. И красивый. Нечестно. — Она отставила бокал и повернулась к нему всем телом, опираясь локтем о стойку. — Слушайте, я Джейн. Давайте пропустим этап, когда вы делаете вид, что я вам неинтересна, а я делаю вид, что мне все равно. Потому что мне не все равно. Вы... вы как из другого мира.       Вергилий внутренне напрягся.       «Из другого мира».       Случайность? Или... Он присмотрелся к ней внимательнее. Аура. Обычная. Человеческая. Ни демонической силы, ни маскировки. Просто девушка. Молодая. Пьяная. С разбитым сердцем, которое она пыталась залить розовой гадостью из бокала.       Но Уроборос предупредил — тот, кто придет, будет знать пароль. Она не назвала пароля. Она вообще вела себя так, будто знать ничего не знала. Слишком естественно. Слишком случайно. Или слишком хорошо играла?              — Ты кого-то ждешь? — спросил он, подавшись ближе. Голос ниже на октаву. Давление, от которого трезвый человек инстинктивно отшатнулся бы.       Но Джейн только прикусила губу. Ее зрачки расширились. Она смотрела на его лицо, на скулы, на линию челюсти, на губы — и в этом взгляде не было ничего, кроме пьяного, глупого, абсолютно непритворного восхищения. — Теперь — да, — прошептала она.       Это не была игра. Не могла быть. Так не играют. Слишком уязвимо, слишком открыто.       Вергилий откинулся на спинку стула. Внутри что-то шевельнулось. Не доверие — нет, он давно разучился доверять. Но что-то близкое к любопытству. Или к старому, давно похороненному интересу к тем, кто не пытается его использовать.              — Сколько тебе лет, Джейн? — спросил он, поднимая свой виски.       — Двадцать три. А вам?              Тридцать пять. Он не сказал. Разница в двенадцать лет — меньше, чем многие его грехи.              — Слишком много, чтобы пить с несовершеннолетними, — ответил он вместо этого.              Она фыркнула.              — А я не несовершеннолетняя. И вообще, вы первый, кто спросил. Обычно мужики хотят знать размер груди и есть ли у меня парень.       — И есть? — насмешливо спросил он, почти не контролируя себя.       — Только что не было. — Она вздохнула и опустила взгляд на свои руки. — Теперь точно.              Вергилий смотрел на нее. На ее вздрагивающие пальцы, обвивающие бокал. На родинку у ключицы, выглядывающую из-под ворота футболки. На прядь волос, упавшую на глаза.       Она не была агентом. Она была просто девушкой, которая надралась в баре после измены и наткнулась на него. На того, кого не должна была встречать.       Уроборос сказал: «Придет та, кто знает пароль». Она не знала. Он уже понял. Но что-то удерживало его на месте. Не нога. Не рука. Что-то глубже.              — Какой сегодня день? — вдруг спросил он, цитируя ее собственный вопрос.              Джейн подняла голову. В ее глазах блеснули слезы — не от грусти, а от распавшегося на части напряжения.              — День, когда я решила, что умирать от одиночества необязательно в гордом одиночестве, — ответила она. — Можно умирать в компании красивого незнакомца с глазами, как океан.       — В океане тонут, — тихо сказал Вергилий.       — Я уже тону, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего, кроме правды. — Спасать не надо.              Он допил виски одним глотком. Поставил стакан на стойку. И принял решение, о котором — он знал это — пожалеет.       Но не сегодня.       Сегодня он позволит себе эту маленькую, глупую, человеческую слабость.       Сегодня он утонет вместе с ней.              — Идем, — сказал он, поднимаясь.              Сначала Вергилий не понимал, почему Джейн его так привлекаешь, или почему его демон так интенсивно отреагировал на твое присутствие. Человек был просто каким-то случайным человеком, которого он встретил, когда посетил Фортуну.       Осознание заставило все щелкнуть, не только в его сознании, но и в его теле. И когда он почувствовал вес в нижней части живота от образования яйца, он понял, что ему нужно сделать. В конце концов, это была демоническая природа, чтобы хотеть посадить семя в достойного партнера, даже несмотря на то, что шансы на то, что яйцо будет жизнеспособным для роста детей, были невелики.       Она ещё не успела осознать нелепость собственных слов, как её губы уже впечатались в его — жесткие, сухие, пахнущие виски и чем-то потусторонним, напоминающим грозовое небо. Толпа в баре «У черта за пазухой» взревела, кто-то улюлюкал, но весь мир схлопнулся до вкуса меди на языке и ледяных пальцев, сомкнувшихся на её запястье. Вергилий не целовал в ответ — он изучал, пробовал на вкус, позволял ей быть неуклюжей и пьяной.       Когда она отстранилась, чтобы глотнуть воздуха, его голубые глаза, которые она так опрометчиво сравнила с океаном, были совершенно спокойны. Лишь зрачок дрогнул, сузившись вертикально на какую-то долю секунды — так быстро, что она списала это на игру света.       — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься, — произнес он, и его голос прошел сквозь шум бара, словно клинок сквозь шелк.       — Комната наверху, — выдохнула она ему в губы, игнорируя предупреждение. — Или ты боишься?       Это было глупо. Самонадеянно. Но алкоголь плескался в крови горячей волной, а мужчина напротив казался воплощением той самой запретной фантазии, о которой не рассказывают даже дневнику.       Комната была тесной, с продавленным матрасом и абажуром, отбрасывающим рыжие тени. Вергилий не раздевался — он снял плащ, оставшись в темной водолазке, но ткань лишь подчеркивала аскетичную, жилистую мощь его тела. Он двигался без спешки, и в этой медлительности было нечто ритуальное.       Он не целовал её больше в губы. Вместо этого его холодные пальцы прошлись по её ключицам, изучая рельеф, будто читая шрифт Брайля. От касаний кожа покрывалась мурашками. Когда его ладонь легла на её живот, чуть надавливая, она почувствовала странный внутренний толчок, эхо чего-то глубинного, что отозвалось в самой сердцевине тела.       — Ты сказал про дитя, — прошептала она, пытаясь разрядить пугающую серьезность момента. — Это был просто пафос?       — Нет, — его голос дрогнул, впервые за вечер выдав напряжение. Он нависал над ней, упираясь руками по обе стороны от её головы. Она заметила, как вздулись вены на его предплечьях, но не от усилия, а будто изнутри. — Это не метафора.       Он собирался продолжить, возможно, дать ей последний шанс уйти, но она, повинуясь порыву, притянула его за ворот водолазки, снова сокращая дистанцию. В этот раз он ответил на поцелуй жестко, собственнически, и в этом движении не было ничего человеческого.       Процесс раздевания вышел скомканным. Её джинсы полетели на пол, его ремень звякнул пряжкой. Она ожидала грубости, но вместо этого столкнулась с пугающей, почти стерильной неловкостью. Он замер, когда её бедра обхватили его торс. Она поняла: он не привык к такой близости. Тело его было совершенно, словно оружие, но сейчас это оружие дрожало от перенапряжения, пытаясь вспомнить, как быть просто плотью.       И тогда она поцеловала его.       Это был неловкий поцелуй. Со смещением. Она промахнулась уголком губ, задела щеку, сбилась дыханием. Ее губы пахли той розовой гадостью из бара — сладкой и терпкой одновременно. Она целовала так, будто делала это впервые. Неумело. Жадно. Ошибочно.       Он почувствовал, как мир вокруг сузился до одной точки — до этой девушки, которая прижималась к нему всем телом, дрожа, будто в лихорадке. Будто он был не опасным демоном, способным разорвать ее в клочья одним движением, а чем-то... чем-то, что могло ее спасти.       Или уничтожить.       Его руки поднялись сами. Ладони легли на ее талию — узкую, хрупкую, слишком живую для его мертвых пальцев. Он не сжал. Не притянул ближе. Просто держал, чувствуя, как бьется ее сердце через ее кожу.       Стук-стук-стук.       Быстро. Испуганно. Отчаянно.       Она оторвалась от его губ. В лунном свете ее глаза казались огромными — два зеленых озера, в которых тонули звезды.       Она взяла его ладонь в обе свои — горячие, маленькие, живые — и прижала к своей щеке.       — Холодные, — прошептала она. — Как лед.       — Я всегда холодный, — сказал он. — Это не изменится.       — Мне не нужно, чтобы вы менялись. — Она повернула голову и поцеловала его ладонь. В центр. Туда, где кожа была особенно тонкой. — Мне нужно, чтобы вы были здесь. Сейчас. Со мной.              Ее губы скользнули по его пальцам. Неумело. Нетерпеливо. Она целовала каждый палец по очереди, будто пробовала на вкус. Вергилий смотрел на это, и внутри него что-то ломалось. Тихо. Без крови.       Он накрыл ее своим телом — тяжелым, как броня. Она приняла этот вес, не охнув, только выдохнула ему в шею:              — Так правильно. Так... надежно.              Его губы нашли ее шею — не целовать, нет. Кусать, оставлять следы, метить. Она стонала — тихо, сбивчиво, беспомощно. Ее пальцы вцепились ему в спину, царапая кожу. Боль смешивалась с чем-то другим, чего он не мог назвать.       Она была неопытна — каждое ее движение говорило об этом. Неуверенные прикосновения, застенчивые попытки ответить на его грубость лаской. Она не знала, как брать, — только как отдавать.       И это было опаснее любого оружия.       Она сама развела ноги — медленно, краснея в темноте, которую он видел так же хорошо, как днем.              — Идите сюда, — позвала она. — Я не сломаюсь.              И он пришел.       Как в омут.       Как в собственное проклятие.       Как в единственное место, где он мог хотя бы на минуту забыть, кем стал.       Их первый толчок был неуверенным — она охнула, он замер, давая привыкнуть. Ее пальцы вцепились ему в плечи, ногти впились в шрамы. Она дышала часто-часто, как загнанный зверь, но не просила остановиться.              — Все хорошо, — выдохнула она. — Продолжайте.              Он продолжил.       Медленно. Впервые за всю жизнь — медленно. Не так, как он делал все — грубо, напролом, сметая препятствия. А так, будто боялся разбить. Или боялся, что разобьют его.       Джейн стонала — негромко, растерянно. Каждое движение давалось ей с трудом — она не привыкла, не умела расслабляться, но старалась изо всех сил. Для него. Чтобы он не чувствовал себя монстром.              — Ты... — начал он и замолчал, потому что слова застревали в горле.       — Что? — спросила она, задыхаясь.       — Ты не похожа на других.       — Это хорошо или плохо?       — Я не знаю, — признался он. — Спроси меня утром.              Она улыбнулась — сквозь слезы, сквозь боль, сквозь удовольствие, которое только начинало растекаться по телу теплой волной.              — Утром я скажу, что это было лучшее решение в моей жизни.       — Или худшее, — поправил он.       — Какая разница? — Она обхватила его лицо ладонями и притянула к себе. — Главное — мое.              И он поверил.       Хотя не должен был.       Он не был теплым, как обычный мужчина. Жар шел от неё, а он впитывал его, заставляя стонать сквозь сжатые зубы.       Ритм он задал медленный, глубокий, почти гипнотический. Каждый толчок сопровождался тихим гортанным звуком, больше похожим на рык зверя. Джейн цеплялась за его плечи, чувствуя, как реальность плывет. Внутри неё нарастало нечто большее, чем просто возбуждение — давление, тяжесть, словно сама магия подготавливала её тело к чему-то запредельному.       — Сейчас, — выдохнул он ей в висок, и его голос сорвался на шипение. — Не двигайся.       Он замер глубоко внутри, и она ощутила, как его член утолщается у самого основания. Ткани внутри неё растягивались, принимая инородную, гладкую сферу. Это было яйцо. Не сперма, не жидкость, а плотный, ощутимый физически объект, проталкиваемый сокращениями мышц его естества прямо в её лоно. Ощущение было на грани удовольствия и паники: слишком полный, слишком глубоко. Её тело выгнулось дугой, с губ сорвался крик, в котором смешались протест и неожиданная, острая разрядка. Спазм наслаждения прошил её именно в тот момент, когда тяжесть окончательно закрепилась в матке.       Вергилий рухнул на неё, уткнувшись лбом в изгиб её шеи, и она впервые услышала, как он шумно, прерывисто дышит. Агрессия ушла. Осталась только вымотанная оболочка мужчины, который только что совершил непоправимое.       Но как только его тело расслабилось, а сознание на краткий миг затуманилось посткоитальной негой, Джейн, всё ещё пребывающая в шоке от происходящего, перевернула их положение. Вергилий смотрел снизу вверх с выражением абсолютного неверия.       — Что ты делаешь? — процедил он, пытаясь вернуть контроль.       — Заткнись, — прошептала она, прижимая ладонь к центру его груди, где под кожей угадывался нечеловеческий жар. — Ты кончил. Но этого слишком мало.       Она не знала, что на неё нашло. Но вид этого надменного, опасного существа, распластанного на смятых простынях с расширенными зрачками, пробудил в ней какую-то первобытную власть. Она опустилась ниже, изучая губами его шею, ключицы, чувствуя, как сбивается его дыхание. Он был неопытен в ласке. Каждое прикосновение её языка вызывало у него судорожный вздох, рука дернулась, сминая простыню, но он не останавливал её. Впервые за долгое время Вергилий позволил себе потерять контроль, и Джейн, маленькая смертная девушка из бара, переворачивала столы, превращая акт демонического осеменения в нечто взаимное, интимное и окончательно запутанное.

***

      Рассвет прокрался в комнату серыми полосами сквозь щели в жалюзи. Джейн открыла глаза резко, без привычной утренней неги — сказалась выпитая накануне дрянь и ночь, которую тело помнило в мельчайших деталях. Она поморщилась, ощутив липкую испарину на коже и запах — их общий, пряный, с ноткой чего-то нездешнего.       Вергилий спал.       Впервые она видела его лицо расслабленным. Во сне он казался моложе, но не мягче — хищная грация никуда не делась, просто затаилась. Одеяло сползло до пояса, открывая бледную кожу и россыпь старых шрамов. Джейн на секунду залипла, разглядывая точеный профиль, но тут же одернула себя.       Так, Джейн. Собралась.       Она действовала тихо, как воровка. Трусики нашлись под кроватью, джинсы — у двери. Лифчик застегивался непослушными пальцами, свитер натянулся через голову, путая и без того растрепанные волосы. Никаких записок, никаких номеров телефона на салфетке. Это был просто секс — пусть и самый крышесносный в её жизни. Просто алкоголь. Просто случайность. Незнакомец из бара, который говорил странные вещи и смотрел так, будто видел её насквозь.       Господи, Джейн, прекрати.       Сумочка нашлась под перевернутым стулом. Она закинула лямку на плечо и уже взялась за дверную ручку, когда обернулась в последний раз. Вергилий не пошевелился. Его дыхание оставалось ровным, мерным. Только пальцы чуть дернулись во сне, будто сжимая невидимую рукоять.       Дверь закрылась с тихим щелчком.       На улице пахло выхлопными газами и вчерашним дождем. Утренний свет резал глаза, и Джейн зажмурилась, нашаривая в сумочке солнечные очки. Голова гудела, во рту стоял мерзкий привкус, но где-то глубоко в мышцах еще жила приятная истома — эхо прошедшей ночи.       Она поймала свое отражение в витрине закрытой кофейни. Растрепанная, с размазанной тушью и припухшими губами. Классический «прогулка стыда», только стыдно почему-то не было. Было... странно.       Окей. Лучший секс в моей жизни. По пьяни. С мужиком, которого я видела впервые и, надеюсь, в последний раз. Бывает.       Мысли о контрацепции мелькнули и успокоились привычным ритуалом: таблетки она принимала исправно, третий год как по расписанию, без пропусков. Организм под контролем. Спонтанность спонтанностью, а за этим она следила. Джейн даже хмыкнула, вспомнив, как Вергилий говорил что-то пафосное про «носить дитя». Перепил, очевидно. Или просто из тех, кто любит грязные разговорчики с претензией на драму.       Она свернула к автобусной остановке. Город просыпался — первые машины, редкие прохожие, запах свежей выпечки из открывшейся булочной. Обычная жизнь накатывала привычной волной, смывая остатки ночного безумия.       Сегодня четверг. У неё смена с десяти. Нужно заскочить домой, принять душ, привести себя в порядок. Обычные заботы. Обычный день. Обычная девушка.       Джейн достала телефон, пролистала сообщения от подруги, которая интересовалась, куда она вчера пропала. Написала короткое: «Жива. Долгая история. Расскажу позже».       Автобус подошел ровно по расписанию. Она села у окна, прислонилась виском к прохладному стеклу и прикрыла глаза. Никаких продолжений. Никаких поисков загадочного незнакомца. Это была одна ночь, вырванная из контекста, яркая вспышка, которая уже становится воспоминанием.       Где-то наверху, в съемной комнатушке бара «У черта за пазухой», Вергилий открыл глаза и обнаружил пустую половину кровати. Он не удивился. Лишь провел ладонью по смятым простыням, на которых еще хранился её запах, и усмехнулся в потолок.