У черта за пазухой

      Прошел год. Может быть, чуть больше.       Вергилий вернулся в мир людей не через пышный портал, не в сиянии демонической мощи, а тихо — босиком ступил на влажную от росы траву где-то на окраине, куда его выплюнула реальность после очередного витка в Преисподней. Он вдохнул земной воздух, такой пресный после серных испарений, и первым делом проверил, на месте ли Ямато. Клинок отозвался знакомой вибрацией, успокаивая.       Фортуна. Он снова здесь. Сам не знал, почему его выбросило именно в этот город. Возможно, искажение пространства. Возможно, что-то иное — зов, который он предпочел бы не анализировать.       Он шел через утренние улицы, накинув капюшон, пряча лицо в тени. Спешить было некуда. Можно найти место, отлежаться, восстановить силы, потом снова…       Детский смех заставил его замереть.       Не просто детский смех — особенный. Он прозвучал как удар колокола в тишине, и что-то внутри Вергилия дернулось, отозвалось, прежде чем он успел это осознать. Он повернул голову.       Сквер. Старые платаны, покосившаяся скамейка. И женщина.       Джейн сидела на траве, поджав ноги, и держала ребенка. Мальчик — совсем крошечный, месяцев пяти-шести, не больше — устроился у неё на руках, агукая и пытаясь ухватить пухлыми пальчиками прядь её волос. Солнечный свет падал на них обоих, и в этом свете волосы ребенка сияли белизной.       Белые, словно первый снег. Как у него.       Вергилий застыл. Воздух вокруг него, казалось, сгустился. В висках застучало. Он смотрел на мальчика — и собственные глаза смотрели на него в ответ. Та же форма, тот же разрез, тот же пронзительный, слишком яркий голубой. Но нос — её. Маленький, аккуратный, чуть вздернутый. Овал лица мягче, чем у Вергилия в детстве, но линия подбородка обещала стать твердой. Человеческая и демоническая кровь, свитые в один рисунок.       Мальчик наконец поймал мамин локон и радостно дернул. Джейн засмеялась — тихо, негромко, что-то ласково приговаривая, и этот смех ударил Вергилия сильнее, чем любой клинок.       Он хотел уйти. Это было разумно. Она его не видела. Она жила своей жизнью. У неё был ребенок — его ребенок — и она, кажется, справлялась без него.       Но ноги не слушались.       Он шагнул вперед. Ветка хрустнула под ногой. Джейн подняла голову.       Улыбка сползла с её лица медленно, лепесток за лепестком, сменяясь выражением, в котором смешались потрясение, страх и — он успел заметить — что-то похожее на облегчение.       — Ты... — выдохнула она, прижимая ребенка ближе к груди. — Ты.       Мальчик, почувствовав перемену в матери, перестал играть с её волосами и обернулся. Увидев Вергилия, он не заплакал. Вместо этого он уставился на незнакомца с тем самым, почти жутким любопытством, свойственным детям с сильной демонической кровью. Ручка разжалась, выпуская локон, и потянулась вперед — в сторону отца.       Вергилий молчал. Он не знал, что говорят в таких случаях. Пятнадцать лет в аду не подготовили его к этому.       — Как его зовут? — произнес он наконец.       Голос прозвучал глухо и надломленно.       Джейн сглотнула.       — Неро, — ответила она почти шепотом, не сводя с него глаз. — Я назвала его Неро. Вергилий смотрел на маленькую ручку, тянущуюся к нему, и мир сузился до этой точки — пяти крошечных пальцев, которые сжимались и разжимались в воздухе, требуя его внимания.       — Неро, — повторил он, пробуя имя на вкус.       Hero. Герой. На языке Данте это прозвучало бы насмешкой, но Вергилий знал латынь — и знал, что для матери каждый ребенок это маленький герой.       Он опустился на корточки. Медленно, без резких движений — не хотел пугать ни её, ни ребенка. Джейн напряглась, прижав Неро плотнее к груди, но не отодвинулась. Она наблюдала за ним, как наблюдают за диким зверем, который внезапно решил подойти ближе.       — Можно? — спросил Вергилий.       Впервые в жизни он спрашивал разрешения. Слова дались с трудом, будто произнесенные на чужом языке.       Джейн колебалась. Потом — едва заметно — кивнула.       Вергилий протянул руку. Не для того, чтобы взять ребенка, а просто чтобы коснуться. Его пальцы, привыкшие к рукояти клинка, к силе, способной разрывать пространство, сейчас двигались с осторожностью, граничащей с благоговением. Кончиками пальцев он коснулся ладошки Неро.       Малыш мгновенно ухватился за его указательный палец и сжал.       У Вергилия перехватило дыхание.       Хватка была неожиданно сильной для человеческого младенца. Демоническая кровь давала о себе знать. Но кроме силы в этом прикосновении было что-то еще — доверие? Признание? Ребенок смотрел на него своими голубыми глазами — его собственными глазами, — и в этом взгляде не было страха.       — Он сильный, — произнес Вергилий.       — Ты даже не представляешь, — ответила Джейн с нервным смешком. — В три месяца перевернул кроватку. В пять — сломал погремушку голыми руками. Врачи говорят, просто активный ребенок. Я говорю — спасибо папочке.              Последняя фраза вырвалась раньше, чем она успела прикусить язык. Повисла неловкая пауза. Джейн покраснела и отвела взгляд.       Вергилий медленно поднялся на ноги. Его тень упала на них обоих, закрывая от солнца.       — Тебе, должно быть, было трудно, — сказал он тихо.       Джейн хотела ответить колкостью — что-то про «не дождешься извинений» или «где тебя носило», но вместо этого у неё задрожали губы. Она сморгнула, прогоняя непрошеную влагу.       — Справлялась, — отрезала она. — Работаю. Снимаю квартиру. Моя мама помогает, когда может.       Неро тем временем отпустил палец отца и потянулся к его серебристым волосам, выбившимся из-под капюшона. Забавный звук — удивленное «гу» — сорвался с его губ, когда он понял, что цвет такой же, как у него.       — Да, — сказал Вергилий, обращаясь больше к сыну, чем к Джейн. — Как у меня.       Джейн поднялась с травы, отряхивая джинсы одной рукой. Неро устроился у неё на бедре привычно и уютно. Она смотрела на Вергилия — на его изодранный плащ, свежий шрам через бровь, которого не было в прошлый раз, и на глаза, в которых плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия.       — Ты пришел... зачем? — спросила она прямо. — Ты вообще знал? О нем?       — Нет, — ответил Вергилий честно. — Я не знал. Я почувствовал... нечто. И пошел на зов.       — Демоническая фигня?       — Демоническая фигня, — подтвердил он с тенью усмешки.       Неро начал хныкать. Ему становилось скучно без движения, и Джейн машинально начала покачиваться из стороны в сторону, успокаивая малыша.       — Здесь есть где поесть? — внезапно спросил Вергилий. — Я... не помню, когда нормально ел.       Джейн вскинула бровь.       — Ты что, напрашиваешься на завтрак?       — Я напрашиваюсь на разговор, — поправил он. — И завтрак был бы... кстати.       Она смерила его взглядом. Тот самый взгляд, которым встречают бывшего, внезапно возникшего на пороге с цветами, которых не заслужил. Но цветов не было. Был только измотанный мужчина, который только что вернулся из ада и впервые увидел своего сына.       — У меня тосты и яичница, — сдалась Джейн. — И растворимый кофе. И не думай, что это что-то значит.       — Я не думаю, — сказал Вергилий, и это было почти правдой.       Они пошли через сквер вместе — Джейн на шаг впереди с ребенком на руках, Вергилий следом, как тень, как страж, как нечто среднее. Неро выглядывал из-за маминого плеча и таращился на странного белого дяденьку, который пах грозой и почему-то казался смутно знакомым.       Вергилий смотрел на них обоих и думал о том, что некоторые вещи невозможно спланировать. Невозможно предусмотреть. Невозможно контролировать.       Но можно попробовать защитить.

***

             Они сидели на её крохотной кухне. Вергилий — за шатким столом, покрытым клеенкой в цветочек, Джейн — напротив, прижимая к себе Неро, который мирно посапывал, наконец-то утомившись.       Вергилий произнес это почти нейтрально: что одной ей будет трудно с ним справляться. Что мальчику понадобится руководство. Что он, Вергилий, мог бы…       Джейн взорвалась.              — Я не собираюсь отдавать тебе ребенка! — её голос сорвался на крик, но тут же упал до яростного шепота, чтобы не разбудить сына. — Ты даже не представляешь, как я намаялась, когда его вынашивала!              Она прижала спящего Неро ближе, будто одно лишь присутствие Вергилия угрожало забрать его.       — Это только мой ребенок, слышишь? Хоть ты к нему и причастен, мне плевать. Он только мой. Я носила его девять месяцев, я рожала его одна, я просыпалась к нему каждую ночь, пока ты... — она осеклась, задохнувшись воздухом. — Где ты вообще был?!       Вергилий молча смотрел на неё. Синие глаза оставались непроницаемыми, но челюсть сжалась плотнее.       — И к черту твоих чертей! — Джейн почти выплюнула последнее слово. — Все эти твои пафосные фразы про «дитя» и прочую мистическую чушь, которую ты нес в баре. Знаешь что? Ты просто мужик, который пропадал непонятно где. И это еще мягко сказано.       Неро завозился во сне, нахмурив крошечные бровки. Джейн машинально начала покачиваться, успокаивая его, но взгляд от Вергилия не отвела.       — Нет, я все понимаю. У нас была превосходная ночь. На один раз. Ни ты, ни я не знали друг о друге. Я не ждала от тебя ничего — ни утром, ни через месяц, ни через год.       Она перевела дыхание. Голос дрогнул.       — Но когда я узнала, что беременна, было поздно делать аборт. Срок уже вышел. И знаешь, что самое страшное? Я понятия не имела, кто ты. Что ты за человек. Какие у тебя наследственные болезни, какие гены. Я просто переспала с незнакомцем, и вот — результат.       Она кивнула на спящего мальчика.       — Ты не можешь себе представить, как я переживала за его здоровье. Каждое УЗИ — с замиранием сердца. Каждый скрининг — как приговор. Я не знала, что от тебя ожидать. Алкоголизм? Сердечные патологии? Психические отклонения? Ты красивый мужик, но это ничего не гарантирует. Я молилась — хотя вообще-то не верующая, — молилась, чтобы он родился здоровым. И он родился. Обычный мальчик.       Она замолчала. В кухне тихо тикали настенные часы.       Вергилий не двигался. Он сидел, сложив руки перед собой, и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно беспомощным перед человеческой речью. Её слова были простыми, земными, лишенными всякой демонической подоплеки, и именно поэтому пробивали сильнее клинка.       Он хотел сказать ей правду. Что она переживала зря — он не алкоголик, не сумасшедший, по крайней мере не в человеческом смысле. Что наследственность у ребенка самая что ни на есть выдающаяся.       Но как объяснить женщине, которая не верит в демонов, что её сын — потомок Спарды? Что его сила — не патология, а наследие?       — Ты права, — произнес он наконец.       Джейн моргнула.       — Что?       — Ты права, — повторил Вергилий. Его голос звучал ровно, но в нем появилась новая, непривычная интонация. Усталое признание. — Я не имею права требовать ничего. Ни ребенка, ни твоего времени, ни даже этого кофе.       Он кивнул на нетронутую чашку перед собой.       — Ты справлялась одна. Ты родила его. Ты вырастила его до этого момента. И я... — он запнулся, подбирая чуждое слово, — я уважаю это.       Джейн смотрела на него с подозрением.       — Что, и всё? Не будешь спорить? Угрожать? Требовать свои отцовские права?       — Нет.       — Почему?       Вергилий помолчал. Потом поднял глаза — и впервые она увидела в них не холод, а что-то другое. Что-то похожее на усталость, которая копилась годами.       — Потому что ты говоришь правду. Я пропадал. Я не был рядом. Я не заслужил права называться его отцом. Но...       Он бросил короткий взгляд на спящего мальчика. Белые ресницы, щека прижата к маминому плечу, маленький кулачок сжимает край её блузки.       — Но я хотел бы попробовать заслужить. Если ты позволишь.       Джейн долго смотрела на него. Потом покачала головой — не отрицая, а скорее не веря, что все это происходит на её кухне в восемь утра.       — Ты странный, Вергилий.       — Я знаю.       — И я тебе не доверяю.       — Я знаю.       — И ты не останешься здесь жить, если ты вдруг на это рассчитывал.       — Я знаю.              Неро проснулся, захныкав. Джейн машинально начала его укачивать.       — Но... — она вздохнула, — кофе ты можешь допить. И, наверное, ты можешь... прийти завтра. Посмотреть на него. Просто посмотреть.              Вергилий кивнул. Это было больше, чем он заслуживал.       И гораздо больше, чем он ожидал.              

***

             Прошла неделя. Для Вергилия время текло иначе — годы в аду приучили его не считать дни, — но эта конкретная неделя почему-то ощущалась весомо. Семь коротких визитов. Семь чашек кофе на шаткой кухне. Семь возможностей увидеть, как его сын смотрит на него.       И сегодня Неро снова смотрел.       Джейн устроилась в углу дивана, поджав ноги, с книгой в одной руке и кружкой чая в другой. Неро лежал на одеяле, расстеленном прямо на полу, в окружении мягких игрушек, погремушек и пластикового жирафа, которого он упорно пытался засунуть в рот. Но стоило Вергилию войти — тихо, без стука, он всегда входил тихо, — как жираф был забыт.       Маленький карапуз замер. Погремушка выпала из разжавшейся ладошки. Голубые глаза — отцовские глаза — уставились на гостя с тем самым странным, цепким вниманием, которое Джейн до сих пор не могла объяснить.              — Привет, — сказал Вергилий, обращаясь к ребенку.              Неро моргнул. Потом издал короткий звук — не плач, не гуление, а что-то среднее, похожее на приветственный возглас. И успокоился.       Джейн опустила книгу, наблюдая.       Это было необъяснимо. С другими людьми Неро вел себя как обычный младенец — капризничал, плакал, тянулся на руки или, наоборот, отворачивался. Соседка, заходившая пару раз, удостоилась десятиминутного рева. Врач в поликлинике — получасовой истерики. Даже бабушка иногда не могла его утихомирить.       Но когда приходил Вергилий, Неро затихал. Просто затихал и смотрел. Следил за каждым движением с серьезностью, которая пугала и умиляла одновременно. Будто оценивал. Будто ждал чего-то.              — Он тебя изучает, — произнесла Джейн, отпивая чай.       — Это взаимно, — ответил Вергилий, опускаясь на корточки рядом с одеялом.              Он не пытался взять ребенка на руки. Не сюсюкал. Не корчил рожиц. Он просто сидел рядом, позволяя Неро привыкать к своему присутствию. Иногда заговаривал — коротко, ровным тоном, как со взрослым. Рассказывал что-то незначащее: о погоде, о воробье за окном, о том, что часы в кухне отстают на три минуты.       Неро слушал.       Сегодня Вергилий протянул руку, чтобы поправить сползший носок на крошечной ноге. Неро проследил за движением, но не запротестовал. Однако когда Вергилий, выпрямляясь, невольно качнулся ближе к Джейн — их плечи почти соприкоснулись, — настроение мальчика переменилось мгновенно.       Бровки сошлись к переносице. Губки поджались. В голубых глазах мелькнуло выражение, слишком сложное для пятимесячного ребенка, — что-то собственническое, возмущенное.              — Ой-ой, — пробормотала Джейн, заметив перемену. — Кажется, кто-то не в духе.              Вергилий проследил за её взглядом и чуть отодвинулся. Неро расслабился, но лишь самую малость.              — Любопытно, — сказал Вергилий.       — Что именно?       — Он ревнует.              Джейн фыркнула.              — Глупости. Ему всего пять месяцев. Он не понимает...              Вергилий, в качестве эксперимента, снова чуть приблизился к ней — просто подался корпусом, сокращая дистанцию на несколько сантиметров.       Неро издал возмущенный вопль и перевернулся на живот с такой скоростью, что Джейн ахнула. Малыш подполз к краю одеяла — подполз! когда он научился ползать? — и вцепился в руку Вергилия обеими ручонками. А затем, к вящему изумлению обоих взрослых, укусил.       Зубов у него еще не было — только десны, твердые и влажные. Но челюсти сжались с неожиданной силой. Вергилий почувствовал давление, которое для обычного ребенка было бы невозможным. Оно не причинило боли — его кожа была куда прочнее человеческой, — но ощущение оказалось весьма... ощутимым.              — Неро! — Джейн отставила кружку и бросилась к сыну. — Нельзя кусаться! Фу!              Она попыталась разжать крошечные челюсти, но мальчик держал мертвой хваткой, косясь на Вергилия с выражением праведного гнева. Дескать, знай свое место, беловолосый, мама — моя.       Вергилий, ко всеобщему удивлению, усмехнулся. Коротко, скупо, уголком губ — но усмехнулся.              — Сильный, — повторил он слово, которое произнес в их первую встречу. — И с характером.       — Это не смешно! — возмутилась Джейн, наконец вызволяя его руку из плена беззубых десен. — Он укусил тебя! Он никогда никого не кусал!       — Значит, я особенный.       — Ты невыносимый.              Неро, все еще хмурясь, позволил матери взять себя на руки. Но едва она прижала его к груди, как он тут же успокоился, уткнулся носом в изгиб её шеи и засопел — будто выиграл битву и теперь мог отдыхать.       Вергилий потер укушенное место. На коже не осталось и следа, но фантомное ощущение сохранилось.              — Он защищает тебя, — произнес он задумчиво.       — От тебя?       — От любого, кто подходит слишком близко. — Вергилий помолчал. — Это инстинкт. Я... читал о таком.              Врать Джейн становилось все сложнее, но говорить правду пока было нельзя. Она не поверит. Назовет сумасшедшим. Запрет ему видеться с сыном.              — Может, просто ты ему не нравишься, — предположила Джейн, поглаживая Неро по белой макушке.       — Может быть, — согласился Вергилий. — Но я готов работать над этим.              Джейн посмотрела на него долгим взглядом. Мужчина, которого она встретила в баре год назад, говорил пафосные загадки и выглядел как персонаж готического романа. Мужчина, который сидел сейчас на её ковре с обслюнявленной рукой, выглядел... растерянным. Почти человечным.              — Он укусил тебя еще дважды за эту неделю, — напомнила она. — В понедельник за большой палец. В среду за запястье. Я считаю.       — Я тоже считаю, — кивнул Вергилий. — В понедельник я подал тебе чашку. В среду помог поднять упавшую книгу. Сегодня подошел слишком близко. Закономерность очевидна.       — И что ты намерен делать?       — Продолжать, — ответил он просто. — Рано или поздно он привыкнет.              Или нет, подумал Вергилий, глядя на сына, который уже засыпал на плече у Джейн, но даже во сне продолжал хмуриться в его сторону.