У черта за пазухой

      Через два с половиной месяца.       Неро сделал первый шаг утром во вторник. Джейн мыла посуду, повернувшись к нему спиной на какие-то жалкие тридцать секунд, а когда обернулась — он стоял. Не держась за опору, не на четвереньках — просто стоял на пухлых, неустойчивых ножках в центре ковра, раскинув руки в стороны для равновесия. Как маленький канатоходец.       — Неро, не торопись, — тихо сказала она, будто он мог её послушаться.       Он сделал шаг. Потом другой. Третий — уже в её сторону, с пьяной грацией и абсолютно серьезным лицом. На четвертом споткнулся о собственную ногу и плюхнулся на попу, но не заплакал — только уставился на мать с выражением детского триумфа.       Следующие два часа прошли в лихорадочном гуглении на телефоне, пока Неро спал после такого подвига. Джейн перерыла все форумы для молодых матерей, сайты педиатров, медицинские журналы. Сплошные противоречия.       «Дети обычно начинают ходить в возрасте от 9 до 15 месяцев».       «Раннее хождение (до 8 месяцев) может свидетельствовать о повышенном мышечном тонусе или неврологических нарушениях».       «Некоторые дети делают первые шаги уже в 7 месяцев — это вариант нормы, но требует наблюдения».       «Ни в коем случае не стимулировать ходьбу до того, как созреет опорно-двигательный аппарат!»       Ему было чуть больше восьми месяцев. Неро родился крупным и крепким, всегда опережал сверстников по физическому развитию — начал держать голову в месяц, переворачиваться в три, сидеть в пять. Но ходьба. Ходьба — это другое.       Джейн сидела на краю дивана и смотрела на спящего сына. Белые ресницы, пухлые щеки, кулачок возле рта. Восемь месяцев. Он не должен был ходить. Но он ходил.       — Радоваться или паниковать? — спросила она вслух пустую квартиру.       Ответа не последовало. Зато в дверь позвонили ровно через минуту.       Джейн открыла, уже зная, кого увидит. Вергилий стоял на пороге, как всегда, тихий и прямой, со своим странным присутствием, которое заполняло всё пространство вокруг. За последние два с половиной месяца он ни разу не пропустил ни одного визита — приходил каждый день, обычно после полудня, и оставался на час, на два, иногда больше.       — Он идёт, — выпалила Джейн вместо приветствия. — Сегодня утром. Пять шагов.       Вергилий замер. На его лице редко можно было что-то прочитать, но сейчас она заметила — что-то мелькнуло. Удовольствие? Гордость? Он быстрее обычного скинул свои полусапоги и прошел в комнату, к манежу.       Неро спал. Вергилий просто стоял рядом, глядя на сына, и Джейн видела, как его пальцы — обычно такие собранные, готовые к бою — расслабились, повисли вдоль тела.       — Он рано, — добавила она, комкая край футболки. — По всем нормам рано. Я начиталась в интернете… могут быть проблемы с суставами, с позвоночником, тонус может быть повышенным, или наоборот слабость связок, и вообще дети должны сначала ползать, укреплять мышцы спины, а он ползал всего пару недель, а потом сразу встал, и теперь ходит, а ему всего восемь месяцев…       Она замолчала, потому что голос начал предательски вибрировать.       — Я записалась к педиатру на завтра, — добавила тише. — Но сегодня не усну.       Вергилий повернулся к ней. В его глазах не было паники. Но и равнодушия — тоже. Он смотрел внимательно, изучающе, будто видел её впервые — не как случайную женщину из бара, а как мать, которая боится за своего ребёнка.       — Ты боишься за него, — сказал он. Не вопрос — утверждение.       — Да, — ответила Джейн почти шепотом. — А ты? Ты вообще переживаешь?       Он молчал достаточно долго, чтобы она пожалела о вопросе. А потом сказал:       — Я переживаю, когда его нет в поле моего зрения. Даже если знаю, что он здесь, с тобой. Я переживаю, что однажды приду, а его не окажется в манеже. Что он исчезнет, как… — он запнулся, проглотил конец фразы. — Я переживаю каждый раз, когда слышу, как он плачет во сне. Потому что не знаю, что ему снится и могу ли я это остановить.       Это было больше, чем Вергилий говорил за всё время их знакомства. Джейн моргнула, прогоняя странную влажность в глазах.       — Я не думала, что ты…       — Что я что? — он чуть склонил голову. — Волнуюсь? Беспокоюсь? Думаешь, я каменный?       — Ты сам себя таким показываешь.       — Возможно. Это привычка. — Он бросил короткий взгляд на спящего Неро. — Не самая хорошая. Но я… учусь.       Неро завозился во сне, и оба взрослых инстинктивно замерли, боясь разбудить. Малыш перевернулся на животик, поджал ноги под себя — поза, в которой обычно ползают, — и снова затих.       — Он часто так делает, — заметил Вергилий. — Спит в позе «лягушки».       — Это нормально для его возраста, — машинально ответила Джейн. Потом подумала и добавила: — Впрочем, что для его возраста нормально, я уже не уверена.       Вергилий отступил от манежа и направился на кухню. Джейн услышала, как включился чайник — он научился им пользоваться пару недель назад, и это было до странности трогательное зрелище. Когда он вернулся, в руках у него были две кружки и пачка печенья. Он поставил всё на жунальный столик, устроился на краю дивана, оставив достаточно места для неё.       Она села рядом. Не потому, что хотела. Просто ноги не держали.       — Что говорит твоя мама? — спросил Вергилий, отпивая кофе.       — Говорит, что я зря переживаю. Что её соседка по коммуналке в молодости родила мальчика, который в семь месяцев побежал. Соседке сейчас восемьдесят пять, мальчику под семьдесят, и он, по словам мамы, «здоров как бык, только лысый».       Вергилий издал короткий звук — почти смешок.       — А мой… — он помедлил, — мой брат начал ходить в девять месяцев. Мы были близнецами, но он всегда немного опережал. Я догонял потом. В других вещах.       Джейн впервые слышала о брате. Вергилий никогда не рассказывал о семье. Она знала только, что он один, что родителей нет, что детство было «сложным», и это всё.       — А ты сам? Во сколько пошёл?       — Не помню. Наши… родители не записывали такие вещи. — Он сказал это спокойно, но Джейн почувствовала за этим спокойствием что-то старое и тёмное. Она не стала копать. Не её дело. Или уже её?       — Завтра схожу к врачу, — повторила она, возвращаясь к тревоге. — Пусть посмотрит. Может, направят к неврологу, на массаж…       — Если будут проблемы — мы их решим, — сказал Вергилий. Небрежно, будто речь шла о сломанном кране, а не о возможных патологиях у младенца. Но в этой небрежности Джейн почему-то услышала уверенность.       — «Мы»? — переспросила она, поднимая бровь.       — Ты, я, врачи. — Он помолчал. — Если ты не против «мы».       Джейн хотела сказать, что против. Что он — просто наблюатель, гость, чужой человек, который приходит и уходит. Что она справлялась без него и справится дальше. Но Неро снова завозился во сне, и она услышала, как он бормочет что-то нечленораздельное — и в этом бормотании вдруг отчётливо прозвучало «па-па-па». Неосознанно. Просто набор звуков. Но у неё сжалось горло.       — Я подумаю, — ответила она.       Вергилий кивнул. Это было честнее, чем «да» или «нет».       Неро проснулся через полчаса, когда солнце уже клонилось к закату. Он сел в манеже сам, растрепанный, с красной щекой, на которой отпечатался шов от простыни. Увидел Вергилия — и не заплакал. Не заулыбался. Просто уставился своим тяжелым, изучающим взглядом.       А потом встал. На ноги. Без опоры.       Джейн ахнула. Вергилий замер.       Неро сделал шаг. Второй. Третий — уже увереннее, чем утром, будто за несколько часов отрепетировал у себя во сне. На четвёртом он пошатнулся, но Вергилий оказался рядом раньше, чем Джейн успела моргнуть. Он не схватил ребёнка, просто подставил ладонь — Неро опёрся на неё, как на перила, и продолжил движение.       Пять шагов. Шесть. К краю манежа.       — Молодец, — тихо сказал Вергилий.       Неро поднял голову и посмотрел на отца снизу вверх. В его глазах не было благодарности. Только настойчивость.       Джейн сидела на диване, поджав губы, и чувствовала, как внутри неё смешиваются два совершенно разных чувства. Радость — от того, что её ребёнок растёт, развивается, ходит, когда другие только ползают. И страх — чёрный, липкий, иррациональный. Вдруг у него что-то не так? Вдруг это симптом? Вдруг он никогда не сможет бегать нормально, потому что суставы не выдержат?       — Он выглядит здоровым, — сказал Вергилий, будто прочитав её мысли.       — Внешность обманчива, — буркнула Джейн.       — Не всегда.       Неро добрался до края манежа и плюхнулся на попу, тяжело дыша после такого марафона. Улыбнулся — беззубой, щербатой улыбкой — и протянул ручонки к Вергилию. Требуя, чтобы его взяли. Не спрашивая, а именно требуя.       Вергилий посмотрел на Джейн.       — Можно?       — Ты уже взял его однажды. В прошлую среду. Я не запрещаю, просто… аккуратно.       Он поднял сына так, будто тот был сделан из стекла. Неро тут же ухватил его за серебристую прядь, свисавшую на лоб, и дёрнул — сильно. Вергилий даже не поморщился.       — С характером, — повторил он любимое.       — В кого бы, — вздохнула Джейн.       Она смотрела на них — беловолосого мужчину с младенцем на руках, таких неуместных в её маленькой квартире с обоями в цветочек и дешёвыми шторами. И вдруг подумала: а ведь он, наверное, прав. Внешность бывает обманчива. Но иногда — только иногда — за ней скрывается именно то, что кажется.       Она всё равно пойдёт к педиатру завтра. И всё равно будет переживать каждую ночь. Но сейчас, глядя на то, как Неро вцепился в отцовскую рубашку и не собирается отпускать, она позволила себе просто порадоваться.       Всего на минуту.       Педиатр оказалась женщиной лет пятидесяти, с добрым, но усталым лицом и быстрыми руками. Она осмотрела Неро, покачала его на коленке, проверила рефлексы, заставила поползать по кушетке и встать, держась за палец.       — Ну что, мамочка, — сказала она, снимая очки. — Ваш мальчик — исключение, а не правило. Мышечный тонус в норме, суставы подвижные, связки крепкие. Да, он начал ходить раньше большинства детей. Да, за ним нужно будет внимательно наблюдать. Но это не патология. Просто… такой темп.       — То есть всё хорошо? — переспросила Джейн, не веря.       — Всё в пределах индивидуальной нормы. Некоторые дети пропускают этап ползания — это редко, но бывает. Ваш Неро ползал, хоть и недолго. Я бы посоветовала мягкий общеукрепляющий массаж курсом, больше времени на полу для игр — пусть тренирует спину лёжа. И перестаньте читать форумы. Материнская тревога заразительна, и дети её чувствуют.       Джейн выдохнула так глубоко, будто не дышала весь приём. Неро в этот момент сидел на пеленальном столике и с увлечением пытался снять с себя носок.       — Спасибо, — сказала она. — Огромное.       На выходе из поликлиники её ждал Вергилий. Он отказывался заходить внутрь — «я буду ждать снаружи, там слишком много людей» — и теперь стоял у крыльца, прислонившись к колонне.       — Ну? — спросил он, не поворачивая головы.       — Индивидуальная норма, — повторила Джейн, и это прозвучало как приговор, только хороший. — Ей нужен массаж. И чтобы я перестала гуглить.       — Разумный совет.       — Ты бы тоже не гуглил на моём месте.       Вергилий посмотрел на неё — коротко, с какой-то новой ноткой в глазах. И ничего не сказал. Просто взял у неё из рук сумку с вещами Неро, перекинул через плечо и пошёл рядом по направлению к дому.       Неро в коляске довольно гулил, пиная одеяло ножками. Теперь, когда он научился ходить, лежать ему казалось совершенно невыносимым.       — Знаешь, — сказала Джейн, когда они свернули в их переулок, — я всё равно буду переживать. Даже если врачи говорят, что всё в порядке. Так устроены матери.       — Знаю, — ответил Вергилий.       И она почему-то поверила, что он действительно знает.

***

Следующая неделя выдалась суетливой. Джейн носилась между работой, поликлиникой, массажистом и домашними делами, а Вергилий — странное дело — стал появляться чаще. Не то чтобы она его приглашала. Просто в один из дней он пришёл с пакетом продуктов, потом ещё с одним, а потом протянул ей ключи.       «На случай, если я приду, а тебя не будет дома, — сказал тогда. — Оставлю продукты и уйду».       Джейн хотела возмутиться, но ключи взяла. И он действительно их использовал — открывал дверь сам, тихо раздевался в прихожей, ставил пакеты на кухне и только потом объявлял о своём присутствии коротким «Я здесь». Никогда не врывался. Никогда не заставал врасплох. Почти никогда.       В тот день она забыла запереть дверь изнутри на щеколду. Утро начиналось как обычно — Неро проснулся в шесть, покормился, потом снова уснул, а к десяти разорался так, что Джейн бросила все дела. Она устроилась в кресле, поджав ноги, расстегнула пуговицы на блузке и приложила сына к груди.       Неро ел жадно, с каким-то звериным сосредоточением, сжимая крошечные кулачки у её груди. Джейн смотрела на него — на белые ресницы, на то, как ходит его кадычок при глотании, как он иногда отрывается, чтобы перевести дух, и снова припадает. В эти минуты мир исчезал. Не было работы, счетов, тревог по поводу раннего хождения. Был только этот маленький горячий комок у её сердца, доверчивый и жадный одновременно.       Она улыбалась. Сама не замечая того — тепло, расслабленно, со всей той беззащитностью, которую никогда не позволяла себе показывать при посторонних.       Именно в этот момент щёлкнул замок.       Джейн подняла голову. Вергилий стоял в проходе между прихожей и комнатой, замерев с пакетами в руках. Один пакет был с овощами — из него торчал пучок укропа. Второй, подозрительно шуршащий, с чем-то хрустящим. Он не двигался. Не дышал, кажется.       Его взгляд скользнул по её лицу — и задержался. На той самой улыбке, которую она не успела спрятать.       Джейн покраснела мгновенно и густо. Попыталась прикрыться — но куда там, Неро и не думал отпускать сосок, возмущённо засопел и зачмокал громче, будто назло. Она схватила пелёнку, набросила на себя сверху, но выглядело это жалко.       — Ты… — начала она и осеклась.       Вергилий молчал. Потом медленно, очень медленно поставил пакеты на пол — один, второй. Выпрямился. Его лицо было непроницаемо, но что-то в том, как он сжал челюсть, выдавало напряжение.       — Я звонил, — сказал он глухо. — Три раза. Ты не открыла.       — Телефон в другой комнате, — выдохнула Джейн. — Я кормлю. Ты не мог постучать?       — Я постучал. Ты не ответила. — Он помолчал. — Я подумал, что вы спите, и не хотел будить звонком.       Логично. Бесило, что логично. Она дала ему ключи, он не врывался, а предупредил. Просто она не слышала. Просто он застал её в самый уязвимый, самый интимный момент — не сексуальный, а какой-то первобытно-материнский, где она была совершенно беззащитна перед этим маленьким существом.       Неро, почувствовав, что мать отвлеклась, отпустил грудь и повернул голову в сторону отца. Губы у него были мокрые, щека с отпечатком от блузки. Он уставился на Вергилия своим вечным изучающим взглядом, но ревности на этот раз не проявил — только зевнул и снова припал к груди, всем видом показывая: это моё, но ты можешь смотреть.       — Отвернись, — попросила Джейн. Голос дрогнул.       Вергилий не отвернулся. Вместо этого он сделал шаг вперёд — осторожно, как к дикому зверю, — и сел на край дивана напротив кресла. Теперь он был близко. Очень близко. Джейн сжалась, вжалась в спинку кресла, но отступать было некуда.       — Я не хотел… — начал он.       — Ты не мог предупредить? Нормальные люди предупреждают!       — Я пытался, — его голос был ровным, но в нём появилась та самая интонация, которую Джейн называла про себя «почти человеческой». — Ты так на него смотрела… Я не думал, что ты меня услышишь.       Он помолчал.       — Ты смотрела на него так, будто… — он запнулся, подбирая слово, — будто он единственное, что имеет значение.       — Потому что это так, — отрезала Джейн. — И не смотри на меня так.       — Как?       — Как будто увидел что-то, чего не должен был.       Вергилий опустил взгляд. На свои руки, сложенные на коленях. На ковёр. Потом снова поднял — на неё, но теперь не на лицо, а на плечо, на пелёнку, на макушку Неро.       — О нас тоже также заботились, — сказал он тихо. — Нас с братом… Я не помню матери. Вообще. Ни лица, ни голоса. Только смутно — запах. Что-то тёплое. Может быть, молоко. Может быть, нет.       Джейн перестала дышать.       Он никогда не говорил о матери. Ни слова за всё время. А теперь сидел в двух метрах от неё, с пакетами овощей на полу, и рассказывал такое, от чего у неё защемило под ложечкой.       — Поэтому, — продолжил Вергилий, — я, наверное, смотрел так, как смотрел. Не на тебя. На… это. — Он кивнул на Неро, который уже задремал у груди, выпустив сосок и расслабившись. — На то, как он тебя видит. Как ты с ним. Я не знал, что так бывает.       В комнате стало очень тихо. Даже часы на стене, казалось, замерли. Неро сопел, причмокивая во сне. Джейн всё ещё держала пелёнку, прикрывая грудь, но внезапно острота неловкости притупилась, сменившись чем-то другим. Болью. За него. За того маленького мальчика, которого никто не кормил, не держал вот так, не смотрел на него с такой материнской жадностью.       — Вергилий, — позвала она мягко.       Он поднял глаза. В них не было обычной стали — только усталость и что-то похожее на зависть. Или на сожаление.       — Я не знаю, что тебе сказать, — честно призналась Джейн. — Мне жаль, что у тебя так было. Правда жаль. Но я не могу это исправить.       — Я не прошу исправлять.       — А что ты просишь?       Вергилий долго молчал. Неро во сне икнул, и оба взрослых инстинктивно посмотрели на него — маленький, тёплый, сытый, совершенно беззащитный и при этом невероятно сильный.       — Ничего, — ответил наконец Вергилий. — Я не умею просить. Просто… останься здесь. Не уходи. Не исчезай, как она.       Джейн не поняла, к кому относилось «останься» — к ней или к Неро. Может быть, к обоим.       — Я никуда не исчезаю, — сказала она твёрдо. — У меня съёмная квартира, мать в двух остановках, работа в десяти минутах ходьбы и ребёнок, который только что научился ходить. Мне исчезать некогда.       Вергилий почти улыбнулся. Почти.       — Это хорошо, — сказал он, поднимаясь с дивана. — Я пойду разберу продукты. Укроп в холодильник?       — Да. И хлеб — в хлебницу, не в пакете, а то зачерствеет.       Он кивнул и ушёл на кухню. Джейн осталась сидеть в кресле, прижимая к себе спящего Неро, и чувствовала, как медленно отпускает напряжение. Сердце всё ещё колотилось, но уже не от смущения. От чего-то более сложного.       Она перевела взгляд на дверной проём, откуда доносился звук переставляемых банок. Вергилий что-то бормотал себе под нос — кажется, ругал пластиковые пакеты, которые не хотели открываться.       Джейн вздохнула, поправила блузку, застегнула пуговицы и бережно переложила сына в переносную кроватку. Неро даже не проснулся — только нахмурился во сне и сжал кулачки.       — Маленький деспот, — прошептала она, укрывая его одеялом.       Потом встала и пошла на кухню. Вергилий стоял у открытого холодильника, пытаясь втиснуть пакет с яблоками на переполненную полку. Увидев её, он замер на секунду, но ничего не сказал.              — Я помогу, — Джейн подвинула его плечом в сторону и за пять секунд переложила продукты так, что всё влезло. — Нужно было просто убрать старую капусту.       — Я не хотел трогать без спроса.       — Ты уже с ключами ходишь, а капусту боишься выбросить.       Вергилий ничего не ответил. Только взял тряпку и начал вытирать пролитую воду на столешнице — сосредоточенно, методично, как будто от этого зависела чья-то жизнь.       Джейн смотрела на него. На его широкие плечи, на серебристые волосы, падающие на глаза, на руки, которые умели держать меч (она видела однажды, как он тренировался в парке, и долго потом не могла забыть), а теперь протирали кухонный стол.       — Вергилий, — окликнула она.       Он поднял голову.       — Ты можешь приходить и без продуктов, — сказала она. — Если хочешь. Просто приходи. Необязательно каждый раз что-то нести.       Он выпрямился. Тряпка замерла в его руке.       — Я знаю, — ответил он. — Но так мне легче.       — Что легче?       — Быть здесь.       Джейн не нашлась, что сказать. Поэтому она просто налила ему кофе, себе тоже, и они сели за кухонный стол — друг напротив друга, как в тот первый раз, только теперь между ними было не неловкое молчание незнакомцев, а что-то тёплое и неоформленное. Как сырное тесто перед выпечкой. Ещё не пирог, но уже не просто мука и яйца.       Неро завозился в кроватке и снова затих.       — Он спит, — сказал Вергилий.       — Он спит, — подтвердила Джейн.       И они сидели в этой тишине, пили кофе и не смотрели друг на друга — потому что смотреть было почему-то страшнее, чем молчать.