У черта за пазухой

      Прошло ещё два месяца. Неро почти исполнилось десять месяцев, и он превратился в маленький ураган на коротких ножках. Он уже не просто ходил — он бегал. Ну, как бегал: неуклюже, косолапо, с риском навернуться на каждом шагу, но с такой скоростью, что Джейн приходилось быть начеку постоянно.       И у неё были для этого силы.       Странно было это признавать. Ещё три месяца назад она превратилась в тень, в механическую куклу, которая двигалась от кроватки до кухни и обратно на автопилоте. А теперь…       Теперь она высыпалась. Не каждую ночь, конечно, Неро всё ещё просыпался — иногда зубы, иногда просто кошмары, иногда хотел пить. Но теперь у неё был кто-то, кто мог встать вместо неё. Кто мог взять ребёнка на руки и ходить с ним по комнате, пока она спит. Кто менял подгузники так, будто это было боевым заданием, и даже научился готовить не только яичницу, но и суп.       Вергилий остался. Не в переносном смысле — он физически жил в её квартире уже больше месяца. Спал на краю кровати, поверх одеяла, и только после того, как Джейн в третий раз поймала его дремлющим в кресле с затекшей шеей, она не выдержала:       — Либо ты ложишься нормально, либо я выгоняю тебя к чёрту. Выбирай.       Он выбрал нормально. Но первое время лежал как аршин проглотил — на спине, руки по швам, глаза в потолок. Джейн делала вид, что не замечает. Со временем он расслабился, начал поворачиваться на бок, перестал просыпаться от каждого шороха.       И Джейн поймала себя на том, что привыкает.       Не только к его присутствию. К его запаху — чистому, с ноткой чего-то острого, похожего на грозу. К его дыханию — ровному, глубокому, которое успокаивало лучше всяких колыбельных. К тому, как он по утрам, ещё сонный, прижимал к себе Неро, если тот заползал на кровать.       Это было опасно.       Джейн поняла это в один из вечеров, когда Вергилий вернулся из магазина с пакетом продуктов и, скинув полусапоги, прошёл на кухню. Она сидела за столом с чашкой чая и смотрела на него.       Он был… красивым. Она знала это всегда, ещё с той ночи в баре. Но тогда красота была чужой, пугающей — как у статуи или картины. Сейчас она стала другой. Стала привычной. От этого — ещё более опасной.       — Ты смотришь, — заметил Вергилий, раскладывая продукты. — Я испачкался?       — Нет. Просто задумалась.       Он не стал допытываться. Никогда не допытывался, давал ей пространство, и это тоже было странно — мужчина, который не лезет в душу, но при этом стирает пелёнки и ходит в аптеку за детским сиропом.       Джейн отвела взгляд. Но мысли остались.       Она поймала себя на том, что ждёт его возвращения. Что радуется, когда слышит щелчок замка. Что смотрит на его руки — сухие, сильные, с длинными пальцами — и вспоминает, как эти руки держали её за затылок в тот вечер, когда она плакала.       Ей было стыдно.       Это неправильно — хотеть мужчину, который стал для неё просто… помощником. Другом. Соседом по несчастью. Он не делал никаких намёков, не приближался, не говорил ничего двусмысленного. Только однажды, когда она забыла надеть халат, выходя из душа, и столкнулась с ним в коридоре, его взгляд задержался на её плечах на долю секунды дольше обычного. Но он тут же отвернулся и спросил, не нужно ли купить шампунь.       Просто. Как. Автомат.       И это бесило. Потому что она не понимала — он действительно не замечает её как женщину? Или замечает, но молчит из вежливости? Или, что хуже, из жалости?       — У тебя сегодня выходной? — спросил Вергилий, выныривая из кухни. — Я имею в виду, ты не выглядишь уставшей.       — Спасибо, — она криво усмехнулась. — Ты делаешь мне комплименты по-своему.       — Это был не комплимент. Констатация факта. — Он сел в кресло напротив, вытянул ноги. Неро возился на ковре, перебирая кубики. — Ты стала другой. Более… живой.       Джейн почувствовала, как щёки теплеют. Чёрт.       — Это ты меня такой сделал, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Оплатил квартиру. Дал отдохнуть. Забрал на себя половину дел. Я наконец-то не чувствую себя роботом.       Вергилий пожал плечами, словно речь шла о чём-то незначительном.       — Это было необходимо.       — Для тебя? Или для меня?       Он посмотрел на неё долгим взглядом. Джейн выдержала. Но внутри всё трепетало — как в тот раз, когда она впервые сказала ему «переспим?» в баре. Только тогда была пьяная бравада, а сейчас — трезвое, пугающее осознание.       — Для нас, — ответил он наконец.       Неро уронил кубик, и оба перевели взгляд на ребёнка. Малыш нахмурился, поднял игрушку, снова уронил. Экспериментировал с гравитацией.       — Знаешь, — начала Джейн и замолчала.       — Что?       — Ты не должен был оставаться. После того, как я накричала. Ты мог уйти, и я бы поняла. Но ты не ушёл.       — Я уже говорил — я не ухожу.       — Но почему?       Вопрос повис в воздухе. Неро, устав от кубиков, пополз к дивану, чтобы использовать его как опору для вставания. Вергилий смотрел на сына, но Джейн чувствовала, что он думает о чём-то другом.       — Потому что, — произнёс он медленно, — я не хочу быть тем, кто уходит.       Она ждала продолжения. Но его не последовало.       Вергилий встал, подхватил Неро, который уже тянул руки к отцу, и понёс его на кухню — кажется, готовить ужин. Джейн осталась сидеть, обхватив остывшую чашку.       — Чёрт, — прошептала она в пустоту.       Она хотела его. Физически. По-настоящему. Не как отца своего ребёнка, не как помощника, не как соседа. Как мужчину. И это желание росло с каждым днём, с каждым его «я приготовлю ужин», с каждым разом, когда он случайно касался её руки, передавая тарелку.       Но она боялась. Не его — себя. Своей благодарности, которую легко спутать с любовью. Своей усталости, которая могла затуманить голову. Своей потребности в ком-то, кто просто есть рядом.       А вдруг это не настоящее? Вдруг ей просто нравится, что кто-то заботится о ней, платит за квартиру, даёт возможность дышать? Вдруг когда всё наладится, она поймёт, что не чувствует ничего, кроме признательности?       Но по вечерам, когда Неро засыпал, а они оставались вдвоём в тусклом свете торшера, Джейн ловила себя на том, что смотрит на губы Вергилия. И вспоминает ту ночь. И хочет, чтобы это повторилось — но уже без алкоголя, без пафосных фраз про детей, без той странной, почти ритуальной отстранённости. Просто так. Потому что они оба этого хотят.       Хочет ли он?       Она не знала. Вергилий никогда не говорил о своих чувствах. Ни разу. Только действия — холодные, правильные, необходимые. Он был идеальным помощником. Идеальным отцом. Идеальным… кем угодно, только не любовником.       В пятницу вечером Неро уснул рано — сказалась долгая прогулка в парке. Вергилий сидел на диване с книгой (теперь он читал что-то про детскую психологию, потому что «ребёнок должен развиваться правильно»). Джейн мыла посуду и вдруг поймала себя на том, что специально двигается медленно. Чтобы он смотрел.       Он смотрел. Она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, не такой, как обычно. Когда она обернулась, Вергилий уже уткнулся в книгу.       — Ты сегодня какой-то… — начала она.       — Какой?       — Не знаю. Другой.       Он закрыл книгу, положил на журнальный столик.       — Может быть.       Джейн вытерла руки, подошла к дивану, села на противоположный конец. Расстояние между ними было приличным — целый метр, но ей казалось, что воздух между ними искрит.       — Вергилий, — сказала она. — Ты когда-нибудь думал о… ну… о нас? Не о Неро. О нас.       Он замер. Медленно, очень медленно повернул голову. Его синие глаза были совершенно серьёзны.       — Постоянно, — ответил он. — И это проблема.       Джейн сглотнула.       — Почему проблема?       — Потому что я не знаю, что ты чувствуешь. Благодарность? Привычку? Жалость? — Он говорил ровно, почти без интонаций, но в последнем слове проскользнуло что-то острое. — И я не хочу ошибиться. — Ты думаешь, я могу тебя жалеть? — Ты уже пожалела однажды. В ту ночь. Когда сказала, что я не умею любить.       Джейн поморщилась, будто её ударили.       — Я не должна была этого говорить. Я была уставшей и злой. Ты…       — Ты была права, — перебил он. — Я не умел. Но теперь… — Он замолчал, провёл рукой по лицу, жест, которого она никогда не видела. — Теперь я учусь. И каждый раз, когда ты смотришь на меня, я не знаю — это часть урока или… что-то ещё.       Джейн вдруг стало легко и страшно одновременно. Она подвинулась ближе. Вергилий не отодвинулся.              — А если я скажу, что это не благодарность? — прошептала она. — Не привычка. Не жалость.       — Тогда я скажу, что ты не знаешь, во что ввязываешься. — Он повторил почти дословно то, что сказал в баре год назад. Но теперь в его голосе не было предупреждения. Было что-то похожее на мольбу.       Джейн коснулась его руки. Холодной, как всегда, но под пальцами ей почудился жар.       — Может, я хочу ввязаться. Снова. Но на этот раз осознанно.       Вергилий смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то дикое — тот самый зрачок, который, как ей показалось тогда, сузился вертикально. Но сейчас она списала это на игру света.       — Если мы сделаем это, — сказал он тихо, — пути назад не будет. Я не уйду. Никогда. Даже если ты попросишь.       — Звучит как угроза.       — Это обещание.       Джейн замерла. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на его лицо — острое, бледное, с тенями под глазами — и думала о том, как сильно изменилась её жизнь за последние полгода. От одинокой матери с недосыпом до женщины, у которой есть мужчина, готовый остаться навсегда.       — Поцелуй меня, — сказала она. — Не так, как в баре. По-настоящему.       Вергилий наклонился медленно, будто давая ей время передумать. Его губы коснулись её — сначала осторожно, почти невесомо, будто пробуя. А потом он прижался сильнее, и Джейн почувствовала, как дрожит его рука на её затылке.       В этом поцелуе не было ничего от той ночи. Ни пафоса, ни демонической отстранённости. Только он — растерянный, неуверенный, почти человеческий — и она, которая наконец перестала бояться, что это сон.       Когда они отстранились, Неро заворочался в кроватке. Ничего страшного — просто перевернулся на другой бок. Но звук разбил тишину, и Джейн тихо рассмеялась.       — Он у тебя с таймингом, — сказал Вергилий.       — Весь в папу.       Она не уточнила, что имела в виду. И не стала отодвигаться. Так они и сидели — рядом, плечом к плечу, глядя на спящего сына, и Джейн думала: «Вот чёрт. Кажется, я влюбилась по-настоящему. В этого странного, холодного, неуклюжего мужчину, который пахнет грозой и читает книги по педиатрии».       И, на удивление, это не пугало. Совсем.