BLYTHE HOLLOW: A GIFT BEYOND

      Город Блайт-Холлоу, сонный и пропитанный запахом прелой листвы, встречал октябрьское утро серой пеленой тумана. Для обычного человека улица Грэйвс-стрит, с её покосившимися, но ухоженными домами, выглядела бы просто старомодной. Но для Максима Николаевича Левина она была забита народом. Прямо на проезжей части, не обращая внимания на редкие автомобили, стоял мужчина в нелепом камзоле XVIII века и сосредоточенно нюхал воображаемый цветок. На крыльце дома напротив ссорилась пара призраков, чьи голоса напоминали шелест помех в старом радиоприёмнике. — С добрым утром, мистер Левин, — пробормотал Максим, проходя сквозь призрака-почтальона, который десятилетиями пытался доставить письмо в уже несуществующий дом №13. Холодок, пробежавший по телу, был привычным, как утренний душ.       Сам Максим, высокий и сутуловатый парень с вечно встревоженным взглядом тёмных глаз, совсем не походил на героя. Его русые волосы торчали в разные стороны, а любимая толстовка с капюшоном служила скорее психологической защитой от мира живых, чем от холода. Мир мёртвых был куда проще и понятнее. Они не обзывали его «психом» и не крутили пальцем у виска. Их проблемы, как правило, были незаконченными делами, а не жестокими шутками.       Дома было не лучше. С кухни доносился звон посуды и громкий, хорошо поставленный голос бабушки. — Максим, ты опять разговаривал со своей «кошкой»? — в дверном проёме стояла Тамара Петровна, женщина с железной хваткой и громким, как у актрисы провинциального театра, голосом. Она придерживала на бедре сковородку. — Я же просила, не делай этого при соседях! Ты и так уже прослыл городским сумасшедшим, внучок, не усугубляй. — Но я не разговаривал с кошкой, ба, — Максим вздохнул, насыпая в миску хлопья. — Я говорил с бывшим хозяином этой сковородки. Он просил передать, что ты неправильно её прокаливаешь, нужно на пару минут дольше.       Тамара Петровна побледнела, затем побагровела и, пробормотав что-то про «бесовское отродье», удалилась на кухню. Она любила внука, но его «особенность» пугала её до чёртиков. В их роду это передавалось через поколение, и она молилась, чтобы чаша сия миновала её семью. Не миновала.       За завтраком работал телевизор, настроенный на местный канал. Ведущая с натянутой улыбкой рассказывала о подготовке к ежегодному фестивалю в память о суде над ведьмами — главному туристическому аттракциону Блайт-Холлоу. — …и напоминаем, что центральным событием станет инсценировка казни ведьмы! На роль Агги Престон, по традиции, выбрана ученица местной школы. В этом году это… — Максим нажал кнопку выключения, не дослушав.       Агги. Это имя тяжёлым камнем лежало на всём городе. Триста лет назад одиннадцатилетнюю девочку обвинили в колдовстве и казнили. С тех пор Блайт-Холлоу жил с оглядкой на эту мрачную страницу своей истории, превратив трагедию в балаган. И только Максим знал, что Агги не просто исторический персонаж. Её боль, её гнев и её неупокоенная душа были реальны. Он чувствовал её иногда — ледяной, бездонный гнев, исходящий от старого дуба на окраине леса, где, по легенде, её похоронили.       Дорога в школу была для Максима настоящей полосой препятствий. Он старался идти быстро, низко опустив голову, но от судьбы не уйдёшь. У ворот его уже ждали. — О, глядите, Левин идёт! Опять с духами беседовал? Что они тебе сказали? Что ты провалишь контрольную? — раздался гнусавый голос.       Перед ним, загородив проход, стоял Никита Турчин, школьный задира, смазливый блондин с вечной ухмылкой и свитой из двух подпевал. Турчин обожал шоу «Битва экстрасенсов» и, видимо, компенсировал отсутствие таланта к чему-либо, кроме подлости, насмешками над тем, кто, по его мнению, был жалким подражателем. Он не верил в сверхъестественное, считая всех участников шоу шарлатанами, а Максима — просто городским дурачком. — Отойди, Никита, — спокойно сказал Максим, глядя сквозь него. Прямо за плечом Турчина стоял призрак пожилого учителя, показывая обидчику неприличный жест. — А то что? Привидение нашлёшь? — хохотнул Никита, толкая Максима в плечо. Учебники полетели в грязь.       И тут произошло неожиданное. Между Максимом и Никитой встала хрупкая фигурка. — Турчин, тебя в другом месте, случаем, не ждут? Кажется, твой мозг ушёл на обед без тебя.       Это была Ангелина Изосимова. Девушка с тёмными, собранными в низкий хвост волосами и пронзительным взглядом зелёных глаз, в которых словно плясали искры. Ангелина не была ни популярной, ни изгоем. Она просто существовала немного в другой плоскости. О её способностях ходили легенды: говорили, что она может найти потерянную вещь, лишь раз взглянув на её владельца, и видит «суть» человека. Она никогда не участвовала в травле, но и не вступалась открыто. До этого дня. — Изосимова, ты чего защищаешь этого психа? Или вы два сапога пара? Медиум и ведьма? — съязвил Никита, но уверенности в его голосе поубавилось. — Я тебе не ведьма, — спокойно, но с металлом в голосе произнесла Ангелина, делая шаг вперёд. — Но я совершенно точно вижу, что ты боишься. Страх, Турчин, имеет очень специфический запах. У тебя он пахнет дешёвым дезодорантом и мокрой псиной. А теперь отойди. Нам нужно в класс.       Никита, встретившись с ней взглядом, словно обжёгся. Он что-то буркнул себе под нос и, пихнув одного из своих дружков, удалился. — Ты как? — Ангелина повернулась к Максиму, и её взгляд смягчился. Она не смотрела на него с жалостью или брезгливостью, как другие. Её взгляд был изучающим, но тёплым. Она смотрела так, будто видела не странного парня, а нечто большее. — Нормально, — Максим поднял учебники. — Спасибо. Но не стоило. Они теперь и к тебе прицепятся. — Ко мне и так цепляются, — она пожала плечами. — Говорят, что я дочь колдуньи. Мол, моя мать, — она кивнула куда-то в сторону, — «та самая» участница «Битвы». А это, знаешь ли, накладывает отпечаток. Люди в маленьких городах любят вешать ярлыки.       Максим знал. Её мать, Елена Голунова, была легендой ещё до того, как стать звездой телеэкрана. Женщина с тяжёлым, мистическим прошлым и способностями, которые пугали обывателей. Ангелина унаследовала её дар, но, в отличие от матери, не стремилась к публичности. — Знаешь, — вдруг сказала Ангелина, когда они вместе шли по коридору, — я всё думаю… Почему ты не уедешь отсюда? В городе столько боли, столько… отголосков. Я их не вижу, как ты, но чувствую. Особенно в октябре. Словно сам воздух наэлектризован гневом и страхом. — Ты чувствуешь? — удивился Максим. Он привык к своему одиночеству, к тому, что его мир — это только его бремя. Слова Ангелины стали крошечной трещиной в стене непонимания, окружавшей его. — Да, — Ангелина остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Сильнее всего — от старого дуба на Гиблой поляне. Там такая концентрация тоски и ярости, что у меня начинается мигрень, стоит приблизиться. Говорят, там похоронена та самая девочка, Агги Престон. Та, которую…       Договорить она не успела. В кармане у Максима зажужжал телефон. Номер был незнакомый. — Алло? — голос Максима дрогнул. — Максим… — в трубке раздался надрывный, свистящий кашель. — Максим, это дядя Александр.       Максим замер. Дядя Саша, брат его покойной матери, был в их семье кем-то вроде мифа. Сумасшедший отшельник, общающийся с духами и обвиняемый во всех смертных грехах. Максим не видел его много лет. — Дядя Саша? Что случилось? Ты где? — Слушай внимательно, времени мало. Мой дар… Он почти иссяк. Я больше не могу сдерживать… Агги. Ты должен прочитать книгу. Сегодня же, на закате. Могилы семерых проклятых, ты должен…       Связь оборвалась, оставив после себя гудки и липкое, холодящее душу чувство приближающейся беды. — Что случилось? — встревоженно спросила Ангелина, видя, как побледнел Максим. — Кажется, — медленно произнёс он, сжимая в руке телефон, — моя жизнь только что стала ещё более странной. Мне нужно найти книгу. Моего дяди. И, кажется, я знаю, где её искать.       Максим развернулся и почти бегом бросился к выходу из школы. Ангелина, поколебавшись лишь секунду, последовала за ним. Она чувствовала, что привычный мир Блайт-Холлоу готов рухнуть, и этот странный, одинокий парень — ключ ко всему. А ещё она чувствовала, как откуда-то издалека, из-за грани реальности, доносится тихий, леденящий душу детский смех, полный вековой обиды и предвкушения мести.