Разнотравье

Осень в том году выдалась особенно жаркая. Солнце раскаляло каменные стены домов, нагревало затянутые ряской сонные воды Горхона. Даже иссушенные листья не опадали на тропинки и мостовые, словно кто-то привязал их к веткам невидимыми ниточками. Казалось, что Город вымер. Только дети радовались такому положению дел. Пустынные улицы манили их, призывали убежать подальше от дома, спрятаться на заброшенном складе или в тени деревьев, придумать очередную ни капельки не жуткую игру. Той осенью одним из детей был Артемий. …Когда им надоело бродить в поисках всякого хлама, они устроились на крыше заброшенного дома. Совсем рядом, за забытым садиком с тонкой оградкой, начиналась степь. Глядя на нее сверху вниз, можно было заметить черные проплешины: летом в тех местах горела трава. Поговаривали, что это к беде. Впрочем, Артемий уже привык, что степняки боятся каждого шороха и во всем видят дурные знаки. Друзья нарвали в саду несъедобных яблок. Гриф соорудил из веток неплохую рогатку и предложил устроить состязание. Стреляли в заколоченное окно дома напротив. У самого Грифа не получилось попасть ни разу, и в порыве гнева он едва не сломал свое творение. Лара выхватила рогатку из его лап в последний момент, и… Одно удачное попадание из трех — слишком мало для дочери ее отца. У Стаха — два безупречных «выстрела», лишь на третий раз его рука дрогнула. Последней настала очередь Артемия. Он сжал теплое дерево и натянул резиновый жгут. — Представь, что это пузо Толстого Влада, — хихикал Гриф у него под боком. — Не мешай ему, — осадил его Стах. — Стреляй, Медведь! Два яблока, одно за другим, с глухим стуком разбились о доску. Лара пошутила, что его могли бы хоть сейчас взять в армию, что заставило Артемия улыбнуться, а его друзей — завистливо ахнуть. Он оценил размер яблока, просчитал траекторию, прицелился и… Попал!.. Но совсем не туда, куда собирался. Совсем. Послышался вскрик, затем — невнятная ругань. У внезапно вышедшего из-за угла человека от удара слетела шляпа. С земли поднялось облако пыли. Лица пострадавшего не было видно, но его высокая угловатая фигура выглядела знакомой… Сердце Артемия упало, а через миг забилось под горлом. Друзья испуганно переглянулись. Труба, по которой Артемий следом за другими спускался с крыши, предательски скрипнула под его весом. — Выходите! — прозвучало с улицы. Гриф дернул его за рукав рубашки и махнул в сторону — мол, давайте сбежим! Артемий был готов сорваться. Через дыру в ограде они могли прошмыгнуть прямо в степь… Стах обвел их строгим взглядом и покачал головой. — Так нельзя. Все равно он узнает, что это были мы. В степи слишком много глаз. Скрипнула калитка. Они вышли на суд один за другим. Исидор Бурах смерил их взглядом, от которого хотелось провалиться под землю. — Кто это устроил? — он отряхнул свою рабочую шляпу от песка. Гриф молчал с таким лицом, как будто это он получил яблоком по голове. Лара вытянулась по струнке, пытаясь слиться со стволом дерева. Повисла тишина, нарушаемая только шелестом сухой листвы. — Простите, пожалуйста, — Стах опустил голову и соврал: — Я… Это я предложил стрелять. — А я выстрелил. Артемий привык брать ответственность за их общие проступки. Пускай отец посадит его под домашний арест на неделю и заставит учиться, он сохранит уважение: и отцовское, и друзей. Потом кто-нибудь из них проберется к дому и передаст по веревочке кулек арахиса, чтобы его отблагодарить, и он почувствует, что все сделал правильно. Он ожидал услышать привычное: «Домой». Но отец пристально оглядел его — взъерошенного мальчишку со ссадиной на щеке — и, поразмыслив, сказал: — Пойдем, поможешь собрать травы. Артемий не поверил своим ушам. Может, если он постарается, ему простят это недоразумение? А шляпу он вечером застирает… Он кисло улыбнулся друзьям и поплелся по залитой солнцем улице вслед за отцом. Стоило им пройти немного, как их окликнули: — Господин Бурах, можно мне с вами? В голосе Стаха слышалась надежда. Все в его облике, начиная от закатанных рукавов рубашки и заканчивая не по годам осмысленным взглядом, говорило о серьезности его намерений. Исидор Бурах даже не обернулся. — В другой раз. Артемий увидел, как Лара положила руку поникшему Стаху на плечо, и почему-то его сердце забилось быстрее. Иногда ему было странно наблюдать за тем, как общаются эти двое. Он видел между ними что-то, для чего пока не мог подобрать нужных слов. Гриф тем временем уже смылся с оставшимися яблоками. Артемий с Исидором шли по улице, окруженные громадами домов. От нагретой за день брусчатки тянуло жаром. Артемий будто видел их двоих со стороны — морщины-линии на усталом отцовском лице, свои веснушки и побелевшие за лето волосы. Душный Город отпускал их, и впереди начиналась Степь. Стоило им шагнуть в колючую траву, как рядом с ними, словно из ниоткуда, возникли люди — черноволосая женщина и пара детей в лохмотьях. Она что-то сказала отцу, но Артемий не смог разобрать слов. Он и раньше не владел степным языком в совершенстве, а после того, как сроднился с городскими ребятами, начал его забывать. Он понимал из речи только отдельные фразы и слова: «мүү юүмэн», «бэрхэ»… Дети прятались за спину матери и недоверчиво косились на него, словно он, Артемий, был здесь лишним. Когда они столь же быстро исчезли из поля зрения, он спросил отца, чего степнячка хотела. — Мазь от ветрянки. Я сказал, чтобы она зашла за ней завтра. Ты разве сам не понял? — Теперь понял. Исидор Бурах цокнул языком. Он считал, что место Артемия здесь — под палящим солнцем. Среди дурманящих трав, острых камней и странных людей, близких и непонятных. В такие моменты между отцом и сыном возникало напряжение. Но разве Артемий виноват, что в степной культуре его интересуют не язык и правила, а праздники, еда и украшения? Он отошел в сторону и занялся поиском трав. Все-таки предсказание обеспокоенных старцев отчасти сбылось: из-за степных пожаров твири в этом году уродилось мало. Черная, бурая… Прямо как волосы и глаза той степнячки. Что, если Артемий не сможет стать таким же уважаемым человеком, как отец? Пальцы слушались плохо. Стебли твири ускользали из-под них. Закончив, Артемий передал отцу набитый травами мешок и, помедлив, спросил: — Как ты считаешь, люди из Уклада презирают меня? — Не презирают, — Исидор Бурах покачал головой и смахнул пот со лба. — Они понимают, что ты молодой и неопытный, поэтому относятся к тебе снисходительно. — Мне придется добиться их уважения, — повторил Артемий слышанные неоднократно слова. — Без этого я не смогу видеть Линии. — Без этого ты вообще ничего не сможешь. Артемий попробовал сосредоточиться: взял красный стебелек, потер жилистые листья. Представил, что это — часть чего-то большего, кровинка огромного существа, дарующего жизнь всему вокруг... Тогда он впервые ощутил, как сквозь тело, подобно электрическому разряду, пробегает сила, дарованная землей. Солнце грело мягко-мягко, так что до него хотелось дотронуться кончиками пальцев. Небо было окрашено во все оттенки меди, и только вдалеке, там, где оно соприкасалось с землей, клубилась вечерняя тьма. Мир, состоящий из Города и его окрестностей, казался безумно большим. И степь была не страшна, потому что рядом всегда был тот, кто присматривал… Если постараться, получится вернуться в то время? Артемий закрывает лицо руками, и ему это удается — всего на вдох, пока дурманящий аромат выжигает его внутренности. Он видит под сомкнутыми веками золотые лучи. Чувствует их тепло. Слышит знакомый голос. Целый миг он в степи не один. Но чудеса, как и эффект от твири, быстро кончаются. *** Ночь ветрена и холодна. Светятся только фонари Города — уютные и безнадежно далекие, как воспоминания. С такого расстояния они кажутся безобидными: и не подумаешь, что Город охвачен чумой. Сегодня травы не звенят. Они плачут и воют, каждая на свой лад, как больные в полевом госпитале. Артемий тоже заплакал бы, если б мог. После того, что случилось несколько минут назад, он вконец сбился с пути. Побег не удался. Аглая мертва. Куда ему теперь идти? Вернуться в Город? Там больные, там дети, его талгур. Там он нужен — еще чуть-чуть, и ему удастся что-нибудь придумать, кого-то спасти… Или Артемий может не отправляться вообще никуда. Лечь на траву прямо здесь и забыться во сне, зная, что доверенные ему люди умирают один за другим. Прежде ему в голову не пришла бы такая мысль, но после пережитых дней… Он обессиленно садится. Обшаривает внутренние карманы — пара бинтов и темно-зеленая фляга, на дне которой болтаются остатки твирина. Артемий морщится. Этой гадкой травы кругом слишком много, и от нее уже тошнит. Не надо было ему уезжать из Города. Вообще. Если бы он не пошел учиться, а остался дома — то, может, все было бы хорошо? Он бы как-нибудь предотвратил первую вспышку болезни, и вторую тоже… Отец был бы жив, и друзья, и Аглая… Вид ее обмякшего тела до сих пор маячил перед внутренним взором. Жаль, Артемий не попросил солдат пристрелить и его заодно. *** Женщина в строгом платье на красном фоне. Черные травы плющом оплетают ее точеное лицо. Руки сложены на груди, брови трагически сведены к переносице — но, судя по румянцу на скулах, она жива. Такую картину было бы приятно увидеть в мансарде Петра. Разглядывать каждую деталь, любоваться моделью, понимать, что кровь — всего лишь алая краска. Совсем не похоже на то, что Артемий собирался купить в гостиную, но почему-то цепляет. — Кто это такая? — указал бы он на полотно в позолоченной раме. Может, у него хватит денег на эту картину? Он будет хранить ее в кабинете… Стаматин бы криво оскалился и зевнул, откинувшись на спинку кресла. Сегодня он такой же, как и всегда — пьяный и грустный. — Сам не знаю. Очередной морок из не самых приятных снов. *** Но Петр уже ничего не напишет. Зря Артемий вспомнил об этом… А впрочем, на дне осталось несколько горьких капель. *** Аглая приезжает в Город инкогнито, без охраны и подчиненных. Да и что может случиться с ней в этом захолустье? Путешествие по степи было долгим и утомительным, и после него хочется отдохнуть. Ее встречает тишина поздней осени, туман и серое здание Станции. Унылый провинциальный пейзаж. Перрон кажется безлюдным, но стоит Аглае отойти от новенького вагона, как ее окружает толпа детей. Они галдят, обзываются, наперебой что-то просят и пытаются вырвать из ее рук записную книжку. «Какого черта?» — возмущается Аглая, отмахиваясь от шпаны дорожной сумкой. Она прикусывает губу, вспоминая строчку из заметок путешественника: «Держитесь подальше от местной детворы». Она бросает мимолетный взгляд на поезд. Как бы ни хотелось сесть обратно и уехать, сначала нужно завершить несколько дел. Задача Аглаи элементарна — опросить нужных людей о том, что происходит в Городе. Удостовериться, что хотя бы часть слухов о «чудесах» правдива. И, конечно, заполнить с десяток скучных отчетов… Если хоть что-то из письменных принадлежностей останется при ней. Вдруг она слышит оклик: — Эй, а ну разойдитесь! Нечего к людям приставать. Дети тут же теряют интерес к Аглае и ватагой бегут к показавшемуся из-за угла мужчине. Молодой, но лицо хмурое, недружелюбное, сразу видно — провинциал. Походка армейская. Он достает из-за спины сверток, показывает его детям, но не спешит отдавать. — Артемий починил наш парово-оз! — вопит толпа. — Не отдам, пока не извинитесь перед тетей! Аглая смеется, прикрыв рот рукавом. Тетя? Так ее еще не называли! — Простите моих ребят, — говорит Артемий, оглядывая ее внимательно и удивленно; так, словно видел где-то раньше. — Они не слишком воспитанные. Вы приехали к кому-то? — К коменданту. — К Сабурову? Я могу вас проводить. Они идут по улицам и обсуждают Город. Артемий рассказывает про Многогранник и про Собор. Аглая ему не верит. Как в этой глуши, полной косых заборов и отколовшейся штукатурки, может находиться нечто величественное? И вещает про чудеса не ученый или архитектор, а уездный врач… Да так вдохновенно вещает, что в исключительность этого места хочется верить. Город тонет в молочном тумане. С волнообразных крыш стекают потоки воды. Последние листья падают на землю, превращаясь в бурую кашу. В такую погоду хочется греться у камина с хорошей книгой, а не шлепать по лужам, слушая сказки про степных жителей и языческих божеств. Аглая умело скрывает дрожь. Ее волосы липнут ко лбу, а лакированные ботинки сереют от грязи. Она жалуется, что в таком виде не сможет встретиться с комендантом и осведомляется, есть ли в городе гостиница. — Нормальной гостиницы нет, но, если вас не напряжет, то можете остановиться у меня, — Артемий неловко отводит взгляд. — Правда, у меня дома дети, но я попрошу их не шуметь. Аглая поднимает брови. Вот об этом ей тоже нужно будет написать в отчете? «По приезде в Город я первым делом пошла в гости к человеку, похожему на маньяка…» К сожалению, в такую погоду думать о том, чтобы найти нормальный постой, не приходится. Ее проводник отворяет калитку, и Аглая идет следом… Поскальзывается, чуть не падает в лужу, но ее спасает вовремя подставленный локоть. Артемий одной рукой придерживает ее за плечи, второй убирает выбившуюся из прически прядь с ее глаз. Столичные Власти приговорили бы его к казни за такое грубое нарушение субординации. Но сегодня Аглая не Инквизитор, а обычная путешественница; и они с Артемием не в Столице, а на пороге его старого дома. Никакие Власти их здесь не достанут. Она заправляет волосы за ухо и не хмурится впервые за долгое, долгое время. *** Нет, нет, такого быть не могло… Это всего лишь идеи лихорадочно догорающего воображения. И все же, было бы хорошо, если бы Аглая хоть раз взглянула на него… Вот так. Как же холодно. *** Вечер. Артемий выходит из Госпиталя — недавно его открыли в одном из опустевших домов рядом с Театром. Из приоткрытых дверей доносится музыка и голоса репетирующих актеров. Самым тяжелым временем, не считая первых дней после конца эпидемии, был конец зимы. Привезенные запасы кончались, из-за погодных условий цепочки снабжения были нарушены, и на время жители вспомнили о том, что такое голод. Даже в Приюте не во все дни был хлеб, о чем Лара плакалась у Артемия в гостях. А он говорил ей: «Не грусти, Форелька, помнишь, как раньше бывало? И ничего, продержались». Зима кончилась, и степь зазеленела. Только теперь горожане в полной мере ощутили, что все ужасы позади. Артемий никуда не торопясь бредет вдоль реки. Знакомое место. Он вспоминает трепет в голосе второго врача. Опущенные уголки губ. Резкость в движениях, когда тот вкладывал в пересохшие губы больного яд… Вдруг ноги останавливаются сами собой. Артемий замечает на камне аккуратно сложенный черный плащ. Он оглядывается по сторонам, но не видит нигде его хозяина. В груди болезненно щелкает. Не мог же он… Даниил обнаруживается неподалеку. Он неподвижно сидит на земле и, не замечая ничего вокруг, смотрит на воду. Он был человеком, который, в отличие от Артемия и его приятелей, так и не нашел места в Городе. Он здесь не имел ничего своего. Путь в Столицу для него был заказан, если не навсегда, то на время. Ехать куда-то еще он не захотел сам: сказал, что хватит с него перемен. Даниил осматривал пациентов в Госпитале, отвечал за соблюдение санитарных норм — но на улицах почти не появлялся. Артемий звал его провести Новый год со своей компанией, на что получил ответ: «Если хочешь, после празднования приходи ко мне в Омут. Выпьем чаю, поговорим». Тогда Артемия поразило то, что Даниил упрятал свои научные приблуды в подсобку. Большую часть оставленных Евой вещей он тоже куда-то дел, из-за чего просторные комнаты опустели. Тишину в доме нарушало только назойливое тиканье часов. Даниил выглядел рассеянным и избегал зрительного контакта. На вопрос, собирается ли он продолжать научную карьеру, с едкой усмешкой ответил, что в гробу ее видал. Да и кому нужны его исследования? Остаток встречи они молчали. Возможно, на Даниила повлияло то, что он остался в Омуте один. С тех пор, как Ева покинула свое жилище, даже соседская детвора перестала играть у пруда. Район опустел. Не стоило Даниилу запираться в четырех стенах, тем более в этом мрачном доме, ох как не стоило… Артемий думает, прежде чем окликнуть его. — Ойнон! — Нет ответа. — Данковский, чтоб тебя!.. Тот оборачивается медленно. Артемий чувствует, как по спине пробегает холодок. Он боится того, что Даниил перестанет и с ним общаться. Боится, что однажды увидит в его глазах пустоту. Но в темном взгляде отражаются лучи закатного солнца — теплого, как в детстве. Даниил хлопает ладонью по земле, приглашая присесть рядом с собой. Он оглядывается по сторонам, будто что-то ища, и после недолгого молчания спрашивает: — Где Многогранник? — В смысле — где? Ты с ума сошел? Артемий хмурится — не нравятся ему такие разговоры. Кажется, еще немного, и Даниил припомнит ему снос Башни, и они пособачатся как в старые-недобрые… — Нет, ты меня не так понял, — Данковский нервно трет виски. — Я хотел спросить: где он был? Я помню, что видел его с этого берега, просто забыл направление. — Вон за тем домом. А тебе зачем? Решил вспомнить былое? — Да. Вроде того. Даниил утыкается лицом в сложенные на коленях руки. Видок у него измученный, и вряд ли это только из-за работы. Артемий молчит, думая о том, как бы его поддержать, не прибегая к алкоголю и прочим нездоровым вещам. Не это Даниилу нужно, а внимание — вот только какое? Артемий мог бы предложить ему вместе собрать шкаф для Госпиталя, но понимает, что эта идея нежизнеспособна. Он осторожно интересуется: — Ойнон, чем займешься вечером? — Книжку почитаю, в шахматы поиграю, — бурчит Даниил в рукав. — Как и всегда. «В шахматы? И без меня?» — сердится Артемий, а потом он вспоминает, что вообще-то играть не умеет. Надо будет попросить его научить, когда Даниил будет в настроении. — А в Театр сходить не хочешь? — В Те… атр? Он поднимает на Артемия красные глаза. Вот дурак! Этого врача самого бы — и на больничную койку. — Ну да. Мы с тобой каждый день слышим звуки репетиций, а так ни разу там не были, с тех пор как… Все кончилось. — Больно надо! — Я тоже не театрал, сам знаешь. Просто видел по дороге афишу. Сегодня комедию ставят. Не думал идти, но за компанию, знаешь… Даниил проводит пальцем поперек своей шеи: — Так позови кого-нибудь, кому от этого места не дурно! По крайней мере, он уже не выглядит таким подавленным; на его лице проступает румянец. Артемий радуется своей маленькой победе. Он отмечает, что для поддержания хрупкого душевного равновесия Данковского надо почаще злить. — А с тем, кому не дурно, мне идти не хочется. Мне с тобой надо! В общем, решай, ойнон, дело твое. На том берегу реки женщина развешивает по веревкам белье. Лают собаки. Солнце прячется за изогнутой крышей дома, и воздух пахнет свежестью. Какой же их Город бывает хороший… Налетает ветер: все-таки весна еще не полностью вступила в права, и в темное время суток бывает зябко. Даниил резко встает, натягивает плащ и поправляет брошь на шейном платке. Интересно, если подарить ему новую, он будет ее носить? Даниил глядит сверху вниз, ухмыляется. Наконец-то он похож на того, прежнего себя, по которому Артемий… Скучает? — Дарвин с тобой! В Театр так в Театр. Я готов. Артемий знает, что этот человек подходит Городу, даже если сам того пока не осознает. *** Невозможно. Дождь хлещет в лицо. Нет сил подняться. Артемий видит, как Даниил стоит возле него: голова опущена, плащ промок до нитки. Вода стекает по черным волосам, по обескровленному лицу, по ссутуленным плечам, и змеями уползает в землю. Артемий кричит его имя, но сквозь белый шум Даниил не слышит его. Артемий тянет к нему руку, пока еще теплую. Даниил достает из-за пазухи револьвер. *** Даниил сидит за столом, подперев щеку рукой, и размышляет над карточкой пациента. Отблески от лампы, которую он притащил из Омута, играют на его лице — бледном, но расслабленном. Он неподвижен, как статуя: только ресницы двигаются вверх и вниз, когда он моргает, и тихонько шуршат страницы справочника под его пальцами. Он в своем кабинете Госпиталя как влитой. Повсюду его хлам — бесчисленные книги, статуэтки, высушенные цветы. Все это не имеет отношения к медицине, зато имеет какую-то непонятную ценность для самого Данковского. В этих мелочах — весь он. И кабинет его почти что живой. За окном, покрытым изморозью, в медовом свете фонаря падает снег. Фикус на подоконнике увешан стеклянными игрушками в виде рогатых бычков. Спичка постарался? Зимняя магия хрупкая, кажется, раз вздохнешь — и мир треснет, распадется на части. Но думать об этом не хочется. Артемий зевает, свешивает ноги с узкой кушетки и заворачивается, как в кокон, в больничное одеяло. На улице дубак, ветер задувает в щели под крышей. Как Даниил не мерзнет в одной рубашке? Может, ему тоже зябко, но он так сосредоточен на работе, что не замечает холода? Артемий, кажется, немного болен. Его знобит так, словно он тонет в ледяной воде. Но разве это повод унывать? Скоро выходные, и он, как обещал, будет строить с детьми снежную крепость. И кое-кого еще они привлекут к постройке, даже если этот кто-то станет брыкаться. Все же не дело круглыми сутками в кабинете сидеть. Он встает и, ежась от сквозняка, сбрасывает одеяло: — Я схожу за чаем, ойнон. — Угу. Мне с молоком. Захвати еще остатки шоколада, того, столичного. — Ну конечно. Столичного. Даниил отрывает взгляд от планшета и, щурясь, улыбается. *** Артемий лежит на земле. Он больше не видит Даниила. В поглотившей мир темноте он вообще ничего не видит и не ощущает, только слышит грохот дождя. Теперь, когда реальность потонула в ливне, в степи остались только Артемий и та, кто всегда рядом. Та, кто выслушает, поймет, впитает в себя всю боль и распустит на месте кровавых пятен самые нежные цветы. Артемий кричит в пустоту, пока не срывает голос. Безнадежно. Он поворачивает голову набок и слушает гул земли, низкий и протяжный. Она отвечает ему. Она отвечает! Ей тоже больно. Она тоже плачет. Он слушает, слушает, слушает… и слышит. Где-то далеко. Шаги. Быстрые, нервные. Отчаянные. Так по земле ходит только один человек. Даниил в зараженном Городе. Он жив, ему не нужна помощь, его не нужно спасать. Его плащ то тут, то там мелькает черным пятном на фоне тревожно перемигивающихся окон. Артемий чувствует, что должен быть там, рядом с ним. Сражаться плечом к плечу. Это их общая борьба, и выйти из нее так позорно он не посмеет. Он подтягивается на локтях, пытается встать. Вода заливает лицо, мешает дышать, ее хочется содрать с себя, как старую кожу. Прежде он никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Ему кажется, что на него смотрят все — маленькая Лара с надутыми щеками, угрюмые Стах с Грифом. Аглая строго склоняет голову: «И это все, на что ты способен, Бурах?» Жители Города. Все, кто его любил. Где-то там, среди них, наверное, есть и его отец. Артемий поднимается. Отряхивается от земли. Пока они с Даниилом живы, а Город не сметен с земли… Разве его последние мечты не могут стать реальностью? Или то, что ему привиделось — это ее фрагменты? То, что было раньше. То, чему уже не суждено сбыться. И то хорошее, светлое, что может стать явью, если Артемий найдет в себе силы расправить плечи и сделать шаг. Травы шелестят, что все еще впереди. Что борьба не окончена. Среди дыма, хаоса и разрухи осталось то, что нужно сохранить любой ценой. Он тихо шепчет: «Спасибо». Мать Бодхо принимает его благодарность и переливчато шелестит в ответ. Пускай она ведет его. Артемий — менху, и Линии укажут ему единственный верный путь. Когда-нибудь они будут вместе — но не сейчас, не завтра и не через год. А пока ему придется вернуться в Город.