Анатомия холодной королевы

Прошло почти три недели с той ночи в ванной, но тело, как назло, оказалось куда более злопамятным, чем разум. Гермиона это поняла в тот момент, когда телефон завибрировал у неё в кармане халата, пока она стояла по локоть в чужой крови и пыталась одновременно удержать Рабастана от попытки самостоятельно вытащить пулю из собственного плеча кухонным ножом. — Если ты ещё раз дёрнешься, я вколю тебе снотворное для лошадей, — процедила она сквозь зубы, не поднимая глаз. — Какая ты всё-таки романтичная женщина. — А ты всё-таки идиот. — Белла говорит, это моя главная черта. — Белла говорит это про половину вашего дома. — Потому что половина нашего дома — идиоты. Телефон снова завибрировал. Коротко. Настойчиво. Гермиона замерла на секунду. Потом ещё на одну. Будто организм узнал номер раньше мозга. Рабастан, лежавший на кухонном столе с окровавленным полотенцем на плече, прищурился. — Не отвечай, если это бывший. — Это не бывший. — Тогда отвечай. Вдруг налоговая. Она уже знала, кто это. Конечно знала. Потому что только один человек в её жизни звонил так — долго, упрямо, будто имел на это право. Экран светился именем: «Папа». Гермиона медленно выдохнула через нос. Белла, стоявшая у окна с сигаретой, даже не повернула головы, но Гермиона слишком хорошо её знала, чтобы не заметить, как чуть напряглись её плечи. Она видела. Она всегда всё видела. — Возьми, — неожиданно сказал Рабастан уже тише. — А то будешь потом смотреть на телефон как вдова на похоронах. — Ты удивительно мудр для человека, который словил пулю из-за спора про парковку. — Во-первых, не из-за парковки. Во-вторых, он первый начал. — Ты ударил его дверью машины. — Это была дипломатия. Телефон продолжал вибрировать. Гермиона сняла перчатки. Пальцы пахли антисептиком и железом. Почему-то именно этот запах всегда делал звонки отца хуже. Будто жизнь специально сталкивала две её версии лбами: девочку из квартиры с жёлтым светом и женщину, которая сейчас зашивала преступников в особняке мафиозной королевы. Она нажала ответ. — Да. Тишина. Тяжёлое дыхание. Потом знакомый сиплый голос: — Мия… Она закрыла глаза. Только он называл её так. Только он мог превратить взрослую женщину обратно в ребёнка одним словом. — Ты пьян. — Не начинай. — Тогда не звони мне в таком состоянии. — Мне нужны деньги. Конечно. Разумеется. Мир был бы не миром без этого. Рабастан тихо присвистнул, поняв всё по её лицу, и демонстративно отвернулся, будто давал ей иллюзию приватности. Белла не отвернулась. Она стояла неподвижно, медленно стряхивая пепел в раковину. — У меня проблемы, — продолжал отец. — Эти ублюдки… — Какие ещё ублюдки? — Я должен… Шум. Грохот. Чей-то смех на фоне. Гермиона почувствовала, как внутри всё начинает натягиваться тонкой проволокой. — Где ты? — Дома. Ложь. Она слышала музыку. Игровые автоматы. Мужские голоса. Господи. Опять. — Сколько? — Немного. — Сколько? Пауза. — Три тысячи. Рабастан подавился воздухом. Белла медленно повернула голову. И вот это уже было хуже всего. Не её взгляд. Не холод. Не злость. А абсолютное молчание. Гермиона уставилась в стену. Три тысячи. Он даже не пытался притворяться. — У меня нет таких денег. Это тоже была ложь. Деньги у неё были. Белла платила ей больше, чем когда-либо платили в больнице. Сначала Гермиона пыталась спорить, отказываться, говорить, что она помогает не ради денег, но после третьей ночной операции, двух сломанных рёбер Драко и попытки Теодора самостоятельно удалить себе швы по видео из интернета Белла просто сказала: «Ты работаешь на меня. Я не использую людей бесплатно». И спор как-то закончился. Теперь у Гермионы была оборудованная медицинская комната, стерильные инструменты, нормальный аппарат УЗИ, холодильник с препаратами и постоянное желание убить половину этого дома за халатность. Особенно Рабастана. Особенно после истории с ножом для масла и швами. — Ты можешь перевести хотя бы часть? — голос отца стал тише. — Пожалуйста. Пожалуйста. Вот оно. Слово, которое всегда работало. Потому что в детстве после «пожалуйста» обычно следовало: «не говори маме» или «я больше не буду». Люди удивительно редко меняются. — Я подумаю, — устало сказала она. — Мия… — Мне нужно работать. Она сбросила звонок раньше, чем он успел ответить. Кухня погрузилась в тишину. Густую. Неприятную. Рабастан осторожно кашлянул. — Ну… если тебе станет легче, я тоже однажды дал в долг бывшей жене. — И? — Она украла мою машину. — Это была не бывшая жена, — сухо заметила Белла. — Это была проститутка из Марселя. — Не разрушай романтику. Гермиона слабо усмехнулась. Только уголком рта. Белла заметила даже это. Конечно заметила. — Закончили? — спросила Гермиона, снова надевая перчатки. — Ты сменила тему быстрее, чем я меняю любовниц, — пробормотал Рабастан. — Потому что моя тема раздражает меня меньше. — О. Тогда это серьёзно. Она промолчала. Потому что если открыть рот ещё раз — голос мог дрогнуть. А она этого не хотела. Не здесь. Не при них. Не при Белле.

***

Позже, уже ночью, когда дом начал затихать и особняк снова превратился в странное живое существо из скрипящих половиц, приглушённых голосов и янтарного света ламп, Гермиона сидела в медицинской комнате, разбирая препараты, и пыталась убедить себя, что не думает о звонке. Получалось плохо. Очень плохо. Она слишком резко закрыла ящик. Слишком долго смотрела в одну точку. Слишком сильно сжимала пальцами бинт. Потому что проблема была не в деньгах. Никогда не в них. Проблема была в том, что какая-то часть её всё ещё верила: если она будет достаточно хорошей дочерью — он однажды станет нормальным отцом. Это было почти смешно. Почти. В дверь тихо постучали. — Если это Рабастан, я клянусь, я пришью тебя к стулу, — не поднимая глаз сказала Гермиона. — Жаль. Я уже настроилась на романтический вечер. Белла. Гермиона подняла голову. Белла стояла в дверях в тёмной рубашке с закатанными рукавами, и от неё пахло сигаретами, дорогим парфюмом и ночным холодом. Как всегда. Как дом. — Ты опять не спишь, — сказала Гермиона. — Ты тоже. — У меня работа. — У меня тоже. Она вошла внутрь без разрешения, медленно осматривая комнату. Медицинский кабинет всё ещё казался здесь чем-то сюрреалистичным — среди оружия, криминальных схем и людей, способных сломать человеку руку за неправильный взгляд, стояли стерильные лотки, лекарства и аккуратно подписанные контейнеры. Белла однажды назвала это «самой дорогой аптечкой в городе». Теодор — «единственным местом в доме, где Рабастану официально запрещено трогать вещи». Рабастан оскорбился. На две минуты. Белла остановилась возле стола. Провела пальцами по упаковкам шовного материала. — Панси сказала, ты снова заказала оборудование на сумму, за которую можно купить машину. — Потому что ваши люди считают антисептик мифом. — Это мафия, Гермиона, а не курорт. — И всё же мне бы хотелось, чтобы пациенты не приходили ко мне с инфекцией, будто решили лично проверить существование столбняка. Белла тихо усмехнулась. И вот это было опасно. Не её смех. Не её голос. А то, как Гермиона уже автоматически расслаблялась рядом с ней. Будто организм давно выбрал сторону раньше головы. Белла присела на край стола. Слишком близко. Как всегда. — Ты отправишь ему деньги? — спросила она вдруг. Прямо. Без подготовки. Гермиона замерла. Вот. Началось. Она знала этот разговор неизбежен ещё в тот момент, когда увидела имя на экране. — Это не твоё дело. — Верно. — в голосе Беллы проскользнула сталь, — Это не моё дело. Но я вижу, как это на тебя действует. — Как это на меня действует? — Ты дрожишь. Гермиона посмотрела на свои руки. Они действительно дрожали. Она сжала их в кулаки и убрала под стол. — Я просто устала. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Белла смотрела на неё с той же спокойной внимательностью, которая всегда выводила Гермиону из себя. Как будто она видела больше, чем та хотела показывать. — Он снова попросил денег? — спросила Белла. — Ещё раз говорю, это не твоё дело, — повторила она, вставая из-за стола. — Я разберусь сама. Она вышла из кабинета быстрее, чем нужно, чувствуя спиной взгляд Беллы, который оставался на ней даже после того, как она закрыла за собой дверь. Она знала, что Белла права. Это бесило сильнее всего.

***

Гермиона спустилась на кухню, надеясь найти там тишину и кофе. Вместо этого она нашла Джинни и Блейза, которые стояли у плиты и спорили о чём-то с такой страстью, будто речь шла о спасении мира. — Нет, — сказала Джинни. — Ты не кладёшь соль в начале. Ты кладёшь её в конце. Это базовое правило приготовления яичницы. — Это неправда, — ответил Блейз. — Я так готовил всю жизнь, и никто не жаловался. — Потому что люди, которые ели твою яичницу, просто вежливо умирали внутри. Гермиона остановилась у двери, наблюдая за ними. Джинни была в огромной футболке и растрёпанных волосах, с ложкой в руке, которой она размахивала как оружием. Блейз стоял рядом, тоже в футболке, но выглядевшей на нём так, будто он собирался на светское мероприятие, а не стоял у плиты в шесть утра. — Ты всегда такая уверенная в своей правоте? — спросил Блейз. — Только когда я права, — ответила Джинни. — А если ты не права? — Такое никогда не случается. Гермиона фыркнула, и они оба повернулись к ней. — Ты выглядишь так, будто собираешься кого-то убить, — сказала Джинни. — Что случилось? — Ничего, — сказала Гермиона. — Ты врёшь. — Постоянно. Джинни посмотрела на неё внимательно, но не стала задавать вопросов. Она подошла к шкафчику и достала кружку, налила кофе и протянула Гермионе. — Держи. — Спасибо. Гермиона взяла кружку, чувствуя тепло через керамику. Джинни вернулась к плите и продолжила спорить с Блейзом, теперь уже о том, что лучше — масло или оливковое масло. — Оливковое масло, — сказала Джинни. — Масло, — возразил Блейз. — Ты хочешь, чтобы яйца плавали в масле? — Я хочу, чтобы они были вкусными. — Тогда слушай меня. Гермиона смотрела на них и неожиданно почувствовала лёгкую зависть. Они были такими простыми. Они спорили о яйцах, а не о том, стоит ли продолжать спасать человека, который разрушил твою жизнь. Они могли смеяться и злиться друг на друга, не думая о том, что за углом может ждать пуля или предательство. Она села за стол и сделала глоток кофе. Он был горьким, но горячим. Она почувствовала, как тепло разливается по телу, и это было приятно. — Ты в порядке? — тихо спросила Джинни, подходя к ней. — Да, — сказала Гермиона. — Просто устала. — Ты всегда устаёшь, когда не хочешь говорить. Гермиона подняла на неё взгляд. — Я не хочу говорить. — Я знаю. — Джинни села напротив. — Но я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. И если ты захочешь поговорить, я буду рядом. Гермиона почувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Она не знала, что сказать. Она просто смотрела на Джинни и чувствовала благодарность. — Спасибо, — сказала она. — Всегда. Гермиона сидела на кухне одна, когда дверь открылась. Блейз зашёл внутрь и сел напротив неё, держа в руках чашку кофе. Он смотрел на неё так, будто хотел что-то сказать, но не знал, как начать. — Ты выглядишь так, будто не спала, — сказал он наконец. — Я и не спала. — Я знаю. Гермиона смотрела на него, и он чувствовал, что она не хочет говорить о том, что случилось. — Ты знаешь, что мы все здесь, чтобы помочь тебе? — спросил он. — Да. — Она устало улыбнулась. — Спасибо. — И ты знаешь, что мы все сломанные, правда? — сказал он. — Мы все здесь такие. Мы просто научились жить с этим. Ты тоже научишься. Гермиона смотрела на него. Она не знала, что сказать, но она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое. — Спасибо, — сказала она снова. — Всегда.

***

Белла вернулась в кабинет и закрыла дверь. Она стояла у окна, смотрела на город и думала о том, что видела. Гермиона была сломлена. Не той слабостью, которую можно было бы исправить словами или деньгами. Она была сломлена тем, что продолжала спасать человека, который её уничтожал. Белла не знала, что делать с этой мыслью. Она хотела защитить Гермиону, но она не могла защитить её от неё самой. Она не могла заставить её перестать отвечать на звонки. Она не могла заставить её перестать любить человека, который её бил. Она сжала пальцы в кулак. Ей нужно было что-то сделать. Но она не знала что.

***

Гермиона сидела на крыльце особняка, когда зазвонил телефон. Она посмотрела на экран. Тот же номер. Она смотрела на него несколько секунд, прежде чем ответить. — Да? — Гермиона, я знаю, что я тебя уже просил, но... — Ты уже просил. — Я знаю, но я не знаю, куда мне ещё обратиться. Пожалуйста... Гермиона закрыла глаза. Она знала, что должна сказать «нет». Она знала, что он снова врёт. Она знала, что он снова использует её. Но она не могла. — Сколько? — спросила она. Он назвал сумму. — Я переведу тебе сегодня, — сказала она. Она не сказала «нет». Когда она положила трубку, её руки дрожали. Она сжала их в кулаки и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела вдаль, чувствуя, как внутри неё что-то умирает. Она не знала, сколько времени прошло. Но когда она услышала шаги за спиной, она не обернулась. — Ты ему перевела? — спросила Белла. Гермиона кивнула. — Я знала. — Тогда зачем ты спрашиваешь? — Потому что я хочу, чтобы ты поняла: он никогда не перестанет просить. И ты никогда не перестанешь давать, пока не перестанешь надеяться, что он изменится. Гермиона подняла на неё взгляд. — Ты не знаешь, каково это. — Знаю, — сказала Белла. — Я знаю, каково это, когда человек, который должен тебя защищать, причиняет тебе боль. Я знаю, каково это, когда ты всё ещё любишь его, даже когда он ломает тебя. Я знаю всё это. И я знаю, что единственный способ перестать страдать — это перестать пытаться его спасти. Гермиона смотрела на неё. — Я не могу. — Можешь. Ты просто не хочешь. Гермиона не ответила. Она просто сидела и смотрела вдаль, чувствуя, как внутри неё что-то медленно умирает. И она знала, что Белла права. Она знала, что должна была перестать. Но она не могла.

***

Когда она вернулась в дом, Джинни и Блейз всё ещё спорили на кухне. Блейз теперь учил Джинни правильно резать овощи, и она яростно сопротивлялась его советам. — Это слишком мелко! — возмущалась Джинни. — Это не мелко. Это правильно. — Ты хочешь, чтобы суп был просто кашей? — Я хочу, чтобы овощи готовились равномерно! Гермиона прислонилась к дверному косяку и почувствовала, как уголки губ поднимаются в лёгкой улыбке. Они спорили так, будто это было самым важным в мире. И это было почти комично. Она подошла к столу и села напротив них, чувствуя, как тепло их присутствия согревает её. — Вы двое спорите как старая супружеская пара, — сказала она. — Мы не супружеская пара, — возразил Блейз. — Мы просто друзья, — добавила Джинни. Гермиона смотрела на них с лёгкой улыбкой. — Конечно, — сказала она. — Просто друзья. Они переглянулись. Джинни нахмурилась. Блейз улыбнулся. — Мы просто друзья, — повторил он. Гермиона покачала головой, но ничего не сказала. Она знала, что они говорят неправду. Но ей нравилось видеть, как они пытаются убедить друг друга в этом. Они спорили о глупостях, и Гермиона чувствовала, как их присутствие помогает ей отвлечься. Но она знала, что это лишь временное облегчение. Она всё ещё слышала звонок отца в ушах. Она всё ещё чувствовала тяжесть на душе. И она знала, что это не закончится, пока она не перестанет надеяться. Когда она поднялась наверх, она посмотрела на телефон. Он лежал на столе, молчаливый и тёмный. Она хотела его выключить. Она хотела забыть о нём. Но она знала, что не сможет. Она снова возьмёт трубку. Она снова даст деньги. Она снова будет надеяться. Это была её слабость. И она не знала, как с ней бороться.

***

Когда она вошла в свою комнату, она заметила свет в кабинете Беллы. Она могла бы пройти мимо. Могла бы сделать вид, что ничего не видит. Но она подошла к двери и постучала. — Войдите, — сказала Белла. Гермиона открыла дверь. Белла сидела за столом, смотрела на неё. — Я знаю, что ты думаешь, — сказала Гермиона. — И что же я думаю? — Что я не могу отпустить его. Белла посмотрела на неё внимательно. — Я думаю, что ты пытаешься спасти человека, который не хочет быть спасён. И я знаю, как это больно. — Это не потому, что я слабая, — сказала Гермиона. — Я и не говорила, что ты слабая. — Ты думала это. — Нет. — Белла покачала головой. — Я думала, что ты не можешь разрешить себе перестать о нём заботиться. Это другое. Гермиона смотрела на неё. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то новое. — Если я перестану о нём заботиться... — начала она. — То что? — То я предам ту маленькую девочку, которая всё ещё надеялась, что он изменится. Что он станет тем отцом, которым должен был быть. Если я перестану... значит, я признаю, что он никогда не изменится. И я не знаю, как с этим жить. Белла смотрела на неё долго. Очень долго. В тишине кабинета слышно было только тиканье старых часов на стене и далёкий шум дождя за окном. Гермиона видела, как Белла медленно перевела взгляд на свои руки, лежащие на столе, — на татуировки, на шрамы, на сбитые костяшки. И поняла, что та собирается сказать что-то важное. Что-то, что она никогда не говорила раньше. — Я тоже долго не могла отпустить, — тихо сказала Белла. Гермиона замерла. Она не ожидала этого. Беллатрикс Блэк никогда не говорила о своём прошлом. Никогда не жаловалась. Никогда не показывала слабости. И сейчас она делала это специально — для неё. — Твою мать, — осторожно сказала Гермиона. Белла кивнула, но не сразу заговорила. Она смотрела куда-то в сторону, на тени за окном, будто видела там что-то, что было скрыто от других. — Моя мать была красивой, — сказала она наконец. — Не той красотой, которую показывают в фильмах. Тихая. Слабая. Она всегда улыбалась, даже когда ей было больно. Я ненавидела эту улыбку. Потому что знала, что за ней — синяки, слёзы, страх. Но она улыбалась. Всегда. Чтобы мы не боялись. Чтобы мы думали, что всё хорошо. Гермиона слушала, не дыша. Она видела, как Белла говорит это с лицом, на котором не было эмоций — как будто она рассказывала о ком-то чужом. Но Гермиона видела её пальцы. Они сжимали край стола так сильно, что побелели костяшки. — Мой отец избивал её, — продолжила Белла. — Не просто бил. Он ломал её. Годами. Она пыталась уйти, но он находил её. Угрожал убить нас, если она уйдёт. И она оставалась. Ради нас. Она думала, что защищает нас, оставаясь с ним. Она замолчала. Голос Беллы дрогнул. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Гермиона услышала это. Она видела, как Белла сглотнула, как замерла на секунду, будто борясь с чем-то внутри себя. — Я помню её руки, — сказала она. — Вечно в синяках. Она прятала их под длинными рукавами даже летом. Говорила, что ей холодно. А я всё понимала. Я была маленькой, но я всё понимала. Я видела, как она стирает кровь с пола. Как она шепчет по ночам, что всё будет хорошо. Как она умирала внутри каждый день. Она снова замолчала. Теперь уже на дольше. Гермиона видела, как её грудь медленно поднимается и опускается — она дышала глубже, чем обычно, сдерживая что-то, что не хотела показывать. — Когда мне было семнадцать, он ударил её так сильно, что она упала, — сказала Белла. — И больше не встала. Врачи сказали, что это был сердечный приступ. Но я знала правду. Она не выдержала. Её сердце просто перестало биться. Потому что она устала бояться. Потому что она слишком долго терпела. Гермиона почувствовала, как внутри неё всё сжимается. Она видела, как тяжело Белле говорить это. Как каждое слово даётся ей с трудом. Как она держится, чтобы не сломаться. — Я стояла над её могилой и думала о том, что не смогла её спасти, — сказала Белла. — Я ненавидела себя. Долго. Очень долго. Я думала, что если бы я была старше, сильнее, если бы я не боялась его, я могла бы что-то сделать. Но я ничего не сделала. Я просто смотрела. Как она умирала каждый день. И не могла остановить это. Она подняла глаза и посмотрела прямо на Гермиону. В них не было слёз — только холодная, почти пугающая ярость. — Я поклялась на её могиле, что никогда не буду такой, как она. Никогда не позволю мужчине ломать меня. Никогда не буду жертвой. И я сдержала слово. Но я до сих пор не могу простить себя за то, что не спасла её. Гермиона смотрела на неё. Она не знала, что сказать. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то новое — уважение, боль, понимание. — Ты не виновата, — сказала она тихо. — Ты была ребёнком. — Я знаю, — сказала Белла. — Но это не делает боль слабее. Просто... я научилась жить с этим. Она замолчала, и тишина между ними стала густой, тяжёлой, но уже не чужой. Они сидели рядом, и каждая из них думала о своём — о матерях, которых не смогли спасти, о боли, которую они носили внутри, как старые шрамы, которые никогда не заживают до конца. — Я не знаю, как перестать пытаться спасти его, — сказала Гермиона наконец. — Ты не должна переставать сразу, — сказала Белла. — Ты должна начать с малого. Сказать «нет» один раз. Потом ещё раз. И ещё. А потом ты заметишь, что он перестал звонить. Что он нашёл кого-то другого. И ты почувствуешь облегчение. Гермиона смотрела на неё. — А если я не смогу? — Тогда я буду рядом, — сказала Белла. — И буду напоминать тебе, что ты не обязана его спасать. Что ты не предаёшь ту маленькую девочку, когда перестаёшь страдать. Ты просто наконец выбираешь себя. Гермиона смотрела на неё. Она чувствовала, как внутри неё поднимается что-то новое. Она не знала, что это, но чувствовала, что это важно. Это была надежда на то, что она сможет перестать пытаться спасти отца. И она знала, что Белла будет рядом.