Глава 2
23 июня 2026 г., 12:43
Кроули было скучно. За шесть тысяч лет существования он ни разу не испытывал ничего подобного. Скука оказалась глубокой, ядовитой, липкой — греховной даже по меркам ада. От неё не спасали ни сериалы, которые он досматривал только до середины и бросал, ни алкоголь, который давно перестал его брать.
Он привык постоянно чем-то заниматься. Поручения из преисподней, липовые отчёты для начальства, тайные попытки эти отчёты прикрыть, встречи с одним упрямым ангелом, апокалипсис… Да, он не был занят двадцать четыре часа в сутки, в свободное время он отдыхал. Проблема в том, что если отдых становится единственным занятием, он перестаёт быть отдыхом. Превращается в ту самую скуку.
Кроули требовалось движение, разговоры, поступки — пусть даже бессмысленные. Он не знал почему и никогда не пытался понять. Другие демоны спокойно просиживали веками в какой-нибудь трещине между мирами, ангелы могли столетиями медитировать на облаках. А Кроули не мог. Если он бодрствовал, его тело требовало действия. Сон, конечно, спасал, но это всегда было временно, а длительный сон, подобный тому в который он впал в девятнадцатом веке был приятным только пока Кроули непосредственно спал, после пробуждения это оказалось скорее пыткой, ведь его благодать и тело, которые так давно ничего не делали, требовали маниакального количества движения.
Поэтому Кроули продолжил ходить. Сначала по Лондону, потом по окраинам. Он наматывал километры, запоминая каждую трещину в асфальте, но любование землей не приносило должного успокоения и тогда демон стал заглядывать в различные кофейни, клубы, магазины одежды и даже в посудную лавку на Ковент-Гардене. Он заходил в каждое здание, куда можно было легко попасть. Только книжные всегда обходил стороной.
Всё это заняло несколько месяцев. А потом Лондон кончился.
Он подумал о Франции или Италии. Там было прекрасное, не безвкусное, как в Лондоне, вино. В Германию он не совался со времён Второй мировой и ему было любопытно взглянуть, что там стряслось с нацизмом и прочей гитлеровской чепухой, насколько он знал люди благополучно отреклись от этих убеждений и Кроули хотел увидеть это своими глазами. А ещё он никогда не был в современном Китае или в Японии. Россия тоже казалась ему интересной страной для посещения, там можно было бы натворить много демонских дел, даже особо не стараясь. Кроули задумался о посещении Украины или, возможно, Беларуси — тихие, уютные страны. Он мог бы найти домик где-нибудь в лесу и заняться, например, рисованием. Или он наколдовал бы себе игровую приставку — это определенно скоротало бы его время. Он даже представил, как берёт Бентли, сжигает колёсами пару тысяч миль и соблазняет какого-нибудь политика на идиотский закон. Это хоть немного развлекло бы.
Но вместо этого он сидел в кофейне Нины, пока та обслуживала последнего на сегодня клиента, и глотал горячую жижу. Он даже не знал, как называется этот напиток. Нина просто сварила нечто невероятно приторное, с тройной дозой сиропа, поставила перед ним и заявила, что это поднимет ему настроение. Кроули послушно отхлебнул, скривился и мысленно поблагодарил Нину за старания, хотя его настроение оставалось где-то в подвале.
— Ладно, вставай, — Нина подошла сбоку, бесцеремонно взяла его под локоть и рывком подняла со стула.
— Что? Куда? — он попытался сопротивляться, но его уже вели за барную стойку, ловко обходя расставленные коробки с сиропами.
— Знаешь, что люди делают после тяжёлого расставания? — она сунула ему в руки холодную упаковку с молоком. — Забивают время, находят хобби, учатся чему-то новому. Заваливают себя работой так, чтобы к вечеру не оставалось сил думать.
— Я не человек, — напомнил Кроули, перехватывая пакет с молоком удобнее. — И у меня не было расставания.
Нина посмотрела на него с таким видом, будто он только что сказал, что трава фиолетовая.
— Ты человечнее многих людей, Кроули, — она скрестила руки на груди. — А теперь слушай сюда. Я научу тебя варить кофе. Раз уж ты ошиваешься тут почти все время, мог бы помогать мне с клиентами, место того, чтобы щенячьим взглядом, полным вселенской печали, пялится на книжный магазин.
— Я умею делать кофе, — обиженно сказал он, предпочитая полностью игнорировать вторую часть высказывания. — Наливаю кипяток из чайника и бросаю туда ложку растворимого.
— Вот поэтому ты сейчас и будешь учиться.
Нина оказалась беспощадным преподавателем. Кроули метался между кофемашиной, которая шипела на него, как раненый барсук, и капучинатором, выпускающим пар не туда. Он пережёг первую порцию зерен, дым пошёл такой, что сработала противопожарная сигнализация. Вторая попытка закончилась тем, что он перемолол кофе в пыль, и она вылетела из холдера облаком, осев на его чёрных джинсах. На третий раз Кроули с утробным рыком залил водой всю стойку.
— Не дави на поршень как маньяк, — спокойно говорила Нина, наблюдая за ним с безопасного расстояния. — А тампером нужно прижимать с равномерным легким усилием.
— Я демон! — Кроули взмахнул рукой, и ложка сама собой улетела в раковину. — Я должен уметь делать гребаный кофе!
Кроули стиснул зубы. Он жутко хотел доказать Нине, что способен справиться с настолько элементарной задачей, как готовка кофе. Демон даже не совсем понимал зачем ему что-то и кому-то доказывать, но он будто вошел в некий раж и уже не мог остановиться без должного результата. Он сосредоточился на рожке, на том, чтобы распределить молотый кофе без комков. Потом долго и нудно прижимал его тампером, стараясь, чтобы ничего не перекосилось. Потом включил подачу воды и струя пошла ровно, золотисто-коричневая, с густой пенкой крема.
— О, — выдохнул Кроули.
— Не расслабляйся, — велела Нина. — Теперь молоко.
С молоком вышло хуже. Он пытался взбить пену, но капучинатор выдал вместо неё жидкий кипяток с редкими пузырями. Кроули выругался длинно, красиво, на нескольких языках, включая арамейский и уже давно неиспользуемый им енохианский. Вторая попытка дала пену, но такую плотную, что ложка стояла в ней вертикально. На пятый раз Кроули случайно направил пар не в молоко, а в себя, обжёг палец и зашипел по-змеиному. Ожег зажил моментально, но осадок все равно остался, где-то в душе.
Кроули не понимал, почему он не может нормально даже кофе сварить?! Почему ему вечно ничего не удается?!
— Давай ещё раз, — сказал он хрипло.
Нина подняла бровь, но ничего не ответила.
С десятого или пятнадцатого раза (Кроули сбился со счёту) у него получилось что-то похожее на правильную текстуру. Он залил молоко в эспрессо, и на поверхности образовался мутноватый, неровный, но вполне узнаваемый рисунок — что-то среднее между сердечком и расплющенным листом.
— Это ужасно, — прокомментировал Кроули, вглядываясь в кружку.
— Это первый раз, когда ты ничего не поджег, — Нина хлопнула его по плечу. — Считай, что сдал экзамен на троечку.
Кроули уже хотел было огрызнуться, как вдруг осознал, что не помнит, о чём думал последний час. Ни разу он не подумал о Азирафаэле, книжном, демонах, ангелах или о Ней. Он не думал о своих реальных неудачах или о своем горе. Он был полностью сосредоточен на температуре, давлении, и на том, как не дать молоку убежать. Последний час его главной проблемой были подгоревшие зерна, а самой главное неудачей — некрасивый рисунок на пенке. И это было… приятно.
— Хорошо, — сказал он, ставя кружку на стойку. — Ещё раз.
— Серьёзно? — Нина прищурилась.
— Ты хотела меня занять, — Кроули почувствовал, как губы сами собой складываются в усмешку. — Заняла. А теперь научи меня делать эту дрянь с кардамоном, которую вон та дама в углу пьёт уже час. У неё лицо как у человека, который видит Бога.
Нина фыркнула и начала объяснять новый рецепт, а Кроули внимательно слушал. И впервые за долгое время он совершенно не скучал.
Демон был так занят своим новым хобби, что не заметил чужого присутствия в Бентли. Он ощутил странную энергию от машины, но скинул это на ее обычное беспокойство или новую выходку. Бентли в последний год вытворяла странные вещи, так что он лишь пожал плечами и продолжил свой урок начинающего баристы для чайников.
В этот же момент Мэгги занялась тем, на что отважился бы не всякий. Она устроилась на водительском сиденье Бентли, положила ладони на руль и заговорила. Она чувствовала себя немного сумасшедший, ведя диалог с машиной, но с другой стороны год назад она узнала, что ее добрый арендатор был ангелом, а новый друг Нины — демон, так что разговор с машиной уже не был самым странным событием ее жизни.
— Я знаю, — начала она мягко, — что Чайковский и Бах — это гении. Безусловно, я с тобой даже не спорю. Но, понимаешь… — она запнулась, подбирая слова, — у Кроули сейчас внутри всё сломалось и классика эту поломку не починит.
Бентли молчала, но Мэгги почему-то отчётливо ощутила исходящее от неё напряжение, как будто собеседник затаил дыхание и ждёт. Она не была уверена, что машина действительно её слышит, но решила действовать будто так и есть.
— Ему нужно отвлечься, — продолжала Мэгги, поглаживая рычаг переключения передач. — Ему нужно как можно меньше напоминаний о мистере Фелле, потому что он… ну он уже не вернется и ты наверняка понимаешь это.
Она замолчала и дала машине время. Мэгги просто сидела, иногда что-то тихо поговаривая, иногда просто слушая тишину. Она разрешила Бентли погрустить, каким-то невероятным образом она ощущала, что машина действительно чувствует именно это. Скучает по прежним поездкам, по уверенной руке хозяина, по тому времени, когда всё было просто. Скучает по ангелу из книжного.
— Я понимаю, — прошептала Мэгги в конце. — Но если ты сейчас включишь ему то, что любит он или… или то что он привык слышать от тебя… он быстрее придёт в себя. Ты же хочешь, чтобы он пришёл в себя?
Долгое молчание. Мэгги уже начала думать, что ничего не вышло и сейчас придётся вылезать из машины с чувством полной нелепости, но потом что-то едва заметно щёлкнуло в динамиках. Короткий, почти неслышный звук. Мэгги приняла это за согласие в сотрудничестве и осторожно, боясь спугнуть, убрала руки с руля.
Спустя несколько часов, поздно ночью, Кроули наконец выбрался из кофейни. Под веками пекло от усталости, но внутри впервые за долгое время было тихо. Он забрался в Бентли, привычно провёл ладонью по рулю — машина ответила лёгкой вибрацией — и повернул ключ зажигания.
Из динамиков грянул Queen.
Не увертюра, не симфония, а тот самый голос Меркьюри, полный наглой, красивой тоски и нежелания сдаваться. Кроули замер, не выпуская ключа. Бровь поползла вверх. Он терпеть не мог Queen, но впервые в жизнь, эта музыка вызвала не отвращение или раздражение, а удивительное чувство счастья.
— Что за… — прошептал он, но договорить не успел.
Потому что понял, что это была Мэгги. Он ощущал тень ее присутствия в машине. Демон закрыл глаза и сосредоточился. Он чувствовал, что Мэгги сидела с его машиной, с его упёртой, старомодной, в последний год помешанной на классике, машиной и уговаривала её. Час. Может, больше. И Бентли согласилась.
Кроули откинулся на сиденье. Губы дрогнули не в привычную змеиную усмешку, а во что-то другое, чему он и названия не знал. Он нажал на газ, и автомобиль мягко выехал на тёмную улицу. До боли знакомый вокал разрывал ночную тишину, а Кроули вдруг подумал, что возможно, только возможно, у него действительно есть друзья.
И от этой мысли не хотелось сбежать. Совсем.
***
Она училась. Многие думают, что Она всегда всё умела. Всеведущий значит, и всевластный, и всезнающий. Но правда проще и грустнее: всеведение давало лишь знание, голые факты, разложенные по полочкам бесконечного разума. Беда в том, что этих фактов накопилось столько, что удержать их одновременно не получалось даже у Неё. Знания рассыпались по поверхности сознания, как галька по дну. Она знала, но не воспринимала. Знала, но не умела применить. Никто не рождается с опытом. Даже Бог. Она никогда ничего не делала прежде, поэтому Она училась. Так же медленно, так же сбивчиво, как любое другое создание. Первым стал Рауэль. Она вложила в него чистую Жизнь, и он получился живым, ярким, экспрессивным. Он смеялся, когда искры пробегали по его пальцам, и хмурился, когда что-то шло не так. Она любила его. Любила той любовью, которой еще не было дано название. Но Рауэль вечно задавал вопросы. Откуда? Зачем? А если попробовать иначе? Она терпеливо отвечала, но внутри росло смутное беспокойство. Люцифера она создала следом. Взяла Пустоту и добавила в неё частичку себя и он получился великолепным. Он был до ужаса послушным, но при этом дерзким и жадным до всего нового. Он не просил разрешения — он брал. И вечно спорил с Рауэлем. — Подожди, нет, это так не работает, — Люцифер нахмурился, сверкнув белёсыми глазами. Он стоял, широко расставив ноги, будто готовился к драке. — Откуда ты знаешь, как это работает? — Рауэль упёр одну руку в бок, второй величественно сжимая древко Косы. — Я дарую жизнь. Я знаю, как она работает. — Конечно, знаешь, — Люцифер закатил глаза. — Тогда почему ты вечно спрашиваешь? — Я хочу знать больше! — Рауэль топнул ногой, и от этого по невидимому полу пошла лёгкая рябь. Она наблюдала за ними, склонив голову набок. Спор был милым, почти трогательным, но Она поняла, что хочет видеть в своём новом мире что-то другое. Не только огонь вопросов и жар желаний. Она вновь взяла энергию пустоты — холодную и податливую — и добавила частичку Света — того самого, который принёс с собой Люцифер. А потом призвала Рауэля, и он послушно коснулся нового сосуда остриём Косы. Жизнь влилась в форму мягко, без рывков. Так родилась Михаил. Первый вздох Михаила оказался ровным и спокойным. Она не расправляла крылья с треском, как Люцифер, и не смеялась звонко, как Рауэль. Вместо этого она открыл глаза — ясные, внимательные — и первым делом нахмурилась, глядя на двух своих братьев, которые вновь начали спорить. Михаил подошла к ним мягким, скользящим шагом. Она просто встала между Люцифером и Рауэлем, положила одну руку на плечо одного, другую на плечо другого и тихо что-то сказала. Спор иссяк мгновенно. Люцифер дёрнул плечом, но не отстранился. Рауэль неохотно кивнул. Тогда Бог поняла: она на верном пути. Она взяла Порядок, которым была Михаил, Свет Люцифера и Пустоту. Смешала их в новых пропорциях, долго подбирала баланс, чувствуя, как каждая часть сопротивляется или, наоборот, льнёт к другой. И когда Рауэль вдохнул жизнь в очередной сосуд, на свет явился Гавриил — Слово. Гавриил открыл рот раньше, чем глаза. Из его горла вырвался чистый, звонкий звук — не имя, не слово, а сама возможность речи. Он будет её посланником, расскажет всем о Ней и о Её деяниях. Гавриил тут же повернулся к ней и произнёс: «Мама», — и в этом одном слоге уместилась целая вечность благоговения. Потом была Рафаэль — Исцеление. Она создала ее, уже заглядывая вперёд. Её окончательные творения будут хрупкими. Она ещё не знала, что это будут за создания, но знала, что им понадобится лечение. Рафаэль родилась с руками, которые сами тянулись к чужим ранам. Она коснулась плеча Рауэля и тот удивлённо моргнул, потому что усталость, о которой он и не подозревал, вдруг исчезла. На шестой раз Она создала Уриила — Истину. Она получилась худой, темной, вдумчивой, но ее взгляд пронизывал насквозь. Уриил не умела лгать, не умела умалчивать. Она всегда знала, где правда, и будет справедлива. Она решила, что Уриил станет наставником для будущих ангелов — поможет им следовать Плану. Она ещё не знала, в чём суть Плана, но знала, что он будет. Седьмым стал Касмиэль — Тайна. Он вышел из рук Бога с плотно закрытыми глазами и улыбкой, которую невозможно было прочитать. Касмиэль умел хранить молчание. Он поможет ей скрыть то, что должно остаться невидимым. Восьмой — Йофиэль — Красота. Когда она открыла глаза, всё вокруг на миг стало ярче, сочнее. Даже пустота обрела оттенки. Йофиэль огляделась, вздохнула и улыбнулась, потому что даже в этом ещё несотворённом мире она нашла, чем восхититься. Она сделает новый мир воистину прекрасным в Её глазах. Девятый — Разиэль — Магия. Его пальцы искрились, когда он шевелил ими. Он принесёт в новый мир частицу особенного, доступного не всем. Разиэль тут же принялся переливать искры с ладони на ладонь, хихикая, как ребёнок. Рауэль, как будто почувствовав с ним связь, тут же оказался рядом и они вместе стали наблюдать за крупицами волшебства, которые удавалось создавать Разиэлю. И последним стал Самаэль — Любовь. Она создавала его дольше всех. Возилась с пропорциями, добавляла то света, то пустоты, то магии. Когда Самаэль открыл глаза, он посмотрел на каждого из девяти братьев, и в его взгляде было столько тепла, что даже Люцифер смущённо отвернулся. Самаэль никогда ни с кем не спорил и никогда никому не перечил, он просто был рядом и само его присутствие успокаивало. Десять архангелов. Десять столпов будущего мира. Все вместе они принесут туда гармонию или, по крайней мере, ей так казалось. Если бы Она на секунду остановилась. Если бы замерла посреди этого сияющего круга, закрыла глаза и заглянула внутрь себя — туда, где знание лежало ровными слоями — Она бы нашла истину, которую пока не хотела замечать. Она бы поняла, что Порядок и Любовь противоречат друг другу; что Истина никогда не уживётся с Тайной; что Свет предполагает Тьму, а раз Тьмы нет нигде, она вырастет изнутри самого Света; что Слово можно истолковать на десять разных ладов. Она бы увидела, что Жизнь не подчиняется никакому Плану. Но Она не стала останавливаться. Вместо этого Она смотрела на свои юные творения: на то, как Михаил объясняет правила поведения, как Люцифер шепчет что-то Самаэлю, а тот кивает и улыбается. Как Гавриил уже рассказывает Рафаэлю что-то важное, размахивая руками. Как Уриил стоит чуть поодаль от всех и перешептывается о чем-то с Касмиэлем. Как Йофиэль поправляет складки на одеянии Разиэля, пока тот продолжает сыпать искрами из пальцев. Она смотрела на Рауэля, который стоял по правое плече от Нее и любовался своими новыми братьями. Она наслаждалась этим зрелищем. Полной грудью вбирала в себя их голоса, их движения, их живую, несовершенную, прекрасную возню. И не думала о том, что гармония, составленная из противоречий, долго не продержится. Потому что Она училась. А учиться значит иногда ошибаться.***
Кроули обжил квартиру Нины быстрее, чем сам ожидал. Когда она узнала, что он спит в Бентли вместе с растениями, то предложила ему ночевать у неё, но демон отказался — он слишком сильно любил свою машину и в ясные ночи предпочитал сворачиваться клубком на кожаном сиденье. Однако он перетащил все свои растения в квартиру Нины, зная, что там им будет удобнее и по вечерам всё чаще оказывался на продавленном диване подруги. Они вместе смотрели глупые сериалы, пили вино и лениво переругивались. — Не-е-ет, — протянул Кроули, уставившись в экран. На нём Иззи страстно целовалась с Алексом, а призрак Денни стоял в углу и смотрел на это пустыми глазами. — Она не могла. — Могла. И сделала, — спокойно ответила Нина, помешивая чай, который, кажется, был разбавлен водкой или, возможно, коньяком. Девушка не совсем следила за тем, что конкретно демон добавляет в ее напитки, полностью доверяя ему. — Это отвратительно, — сказал Кроули, но его взгляд остался прикованным к экрану. — Ты демон. Тебе должно нравиться. — Мне и нравится, — Он пожал плечами. — Но всё равно считаю, что мы смотрим какой-то ужас. — Это ты выбрал «Анатомию страсти». Кроули замялся, почесал затылок. — Да… но я думал, ну не знаю… что там будут любовные драмы, скандалы, может, кто-то кого-то бросит. А не призраки и пение во время операций. — Сам придумал мюзиклы, сам расхлёбывай, — Нина пожала плечами с видом судьи, выносящего приговор. — Мюзиклы не должны были стать чем-то плохим, — пробурчал Кроули себе под нос, но больше спорить не стал. Нина, что не удивительно, оказалась в восторге от его мелких чудес. Хочешь вино под сериал? Пожалуйста, щелчок пальцами и бокал полон. Омлет на завтрак? Легко. В квартире скопилась пыль? Un momento и воздух становится свежим, а поверхности блестят. Кроули старался не злоупотреблять — старые привычки не позволяли тратить чудеса на ерунду. Но Нина стала его другом. А друзьям он отказывать не умел. Однако однажды чудеса его подвели. В ту ночь Кроули, как обычно, устроился в Бентли. Он растянулся на заднем сиденье, накрыл лицо пиджаком и провалился в тягучую, без снов, тьму. Было тепло, машина тихо вибрировала, убаюкивая. А потом резко, с металлическим скрежетом, распахнулась водительская дверь. Кроули подскочил, ударившись головой о потолок. Пиджак сполз на пол. На водительском сиденье уже был кто-то чужой. Тяжёлый, плотный мужчина в дорогом костюме. Он с силой захлопнул дверцу. Этот звук ударил по ушам, и Бентли мелко задрожала, будто её обидели. — Какого… — прошипел Кроули, пытаясь сфокусировать взгляд. — Всегда мечтал о классике, — низко, с хрипотцой, произнёс незнакомец. Он провёл ладонью по панели, и Кроули передёрнуло от этого жеста. — Уверен, владельцы таких машин любят немного поиграть. Кроули сел ровно, упёршись спиной в дверцу. В груди медленно разгоралось раздражение, замешанное с тревогой. — В игры на ловкость и удачу, — продолжил мужчина, повернув к нему лицо. Короткая стрижка, тяжёлая челюсть, глаза без единой искры. — Ни в жизнь, — отрезал Кроули. Голос прозвучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Это мой дом. Проваливай. — Конечно, я не могу тебя заставить, — незнакомец не двинулся с места. — Но я мог бы… — он плавно повернул голову к окну. — Поджечь этот маленький книжный и посмотреть, как он полыхнёт. Сердце Кроули пропустило удар. В следующую секунду оно забилось где-то в горле, крупно и больно. Перед глазами на миг вспыхнули воспоминания о пожаре, о дыме, о запахе горелой бумаги, который он потом не мог выветрить из ноздрей несколько недель. — Я просто вижу, как часто ты здесь спишь, — незнакомец говорил неторопливо, смакуя каждое слово. — Как заходишь туда. Присматриваешь за ним. — Я не отдам Бентли, — выдавил Кроули, хотя уже понял, что это ложь. Книжный он не отдаст. Книжный — это последнее, что осталось от Азирафаэля. Последний кусок, за который можно зацепиться и этот ублюдок, как будто, это знал. — Я лишь предлагаю честную игру, — мужчина развёл руками. — Хватит, — Кроули щёлкнул пальцами, мысленно приказывая наглецу исчезнуть. Ничего не произошло. Он щёлкнул ещё раз, с силой, почти вывихнув сустав. Тишина. Ни вспышки, ни сквозняка, ни даже намёка на чудо. В голове вдруг зашумело. Это был не голос, скорее треск помех, внутри которого чётко, холодно и безлично проступило: «Ваш счёт чудес более не активен. Подите прочь». — О, блядь, — прошипел Кроули. Его пальцы вцепились в обивку сиденья. — Мои юристы состряпали вот это, — незнакомец извлёк из внутреннего кармана плотный лист, испещрённый мелким текстом, и помахал им перед носом демона. — Мы сыграем один раз и всё. Кроули смотрел на контракт и чувствовал, как внутри закипает ненависть. Густая, чёрная, настоящая — такая, какой не было со времён Падения. Он хотел не просто прогнать этого человека. Он хотел, чтобы тот исчез из вселенной. Чтобы никогда не существовал. Чтобы ни одна его клетка не посмела больше дышать в одном мире с Бентли и книжным магазином. — Если выиграешь — я уйду, — продолжил мужчина, не замечая или не боясь ярости демона. — Ничего не загорится. Это был шантаж. Чистый, откровенный шантаж. Книжный магазин на одной чаше весов, Бентли на другой. Две вещи, которые Кроули не желал отдавать ни за что на свете. Демон сжал зубы так сильно, что заныла челюсть. Он хотел ответить что-то острое, уничтожающее, но слова застряли в горле. — А если проиграешь — я забираю машину. Идёт? Кроули тяжело выдохнул. Без чудес, какой у него был выбор? Этот мужчина явно был серьезным человеком и два его охранника снаружи подтверждали это. Такие люди не бросаются пустыми угрозами, так что если Кроули откажется — магазин Азирафаэля точно полыхнет. Демон, все еще чувствуя распирающее его желание избавиться от этого человека, коротко мазнул рукой по воздуху, как бы говоря: «чёрт с тобой, давай, играем, только отстань». И в этот миг незнакомец изменился. Его лицо вдруг обмякло, глаза потеряли фокус, стали стеклянными, пустыми. Он медленно, будто во сне, убрал контракт обратно в карман. — Ладно, — произнёс он совершенно другим голосом — тихим, почти извиняющимся. — Я понял. Это твой дом, ты не хочешь играть. Тогда я оставлю тебя… машину… и книжный. Больше мы не увидимся. Не дожидаясь ответа, мужчина открыл дверь, вылез из Бентли и зашагал прочь. Шаги затихли через несколько секунд, растворились в ночном Лондоне. Кроули остался сидеть на заднем сиденье, тяжело дыша. Он перевёл взгляд на свои руки, которые слегка дрожали. Неужели чудо сработало? Неужели счёт разблокировали? Он осторожно щёлкнул пальцами, желая бокал вина. Ничего. Ещё раз, но уже сильнее. Опять ничего. Кроули уставился на опустевшее водительское кресло. Запах чужого одеколона уже выветрился. Тишина стояла такая плотная, что в ушах звенело. Что это было? Кроули не стал дожидаться ответа. Он перебрался на переднее сиденье и завел двигатель одним движением. До дома Нины было пять минут езды, но Кроули вжал педаль в пол и уложился в три. Он взлетел по лестнице, перешагивая через две ступеньки, сунул ключ в замок, провернул его и ввалился в прихожую. Скинул ботинки прямо у порога, даже не зажигая свет — ориентировался на ощупь. Прошёл на кухню, нашарил выключатель. Люминесцентная лампа моргнула и залила помещение мертвенно-белым светом. Кухня у Нины была маленькой, заваленная коробками из под различной готовой еды, вперемешку со столовыми приборами. Кроули отодвинул стул, сел и уставился на свои руки. Ему нужно было место для эксперимента. И тишина. Он точно сотворил чудо. Прогнал того ублюдка без щелчка, без пальцев, без всякой видимой причины. Но как? Откуда? Кроули потряс головой, разминая затекшую шею. Потом закрыл глаза, сделал медленный, глубокий вдох и сосредоточился. Вино. Он хочет вина. Бутылку красного, сухого, терпкого, такого, чтобы обожгло горло. Щелчок. Тишина. Кроули подождал секунду, потом осторожно приоткрыл один глаз; второй. На столе перед ним ничего не изменилось — всё те же коробки, кружка Нины с отбитой ручкой, солонка. — Чёрт, — выдохнул он едва слышно, стараясь не разбудить хозяйку. Ещё щелчок. Ничего. Ещё. И ещё. Кроули закусил губу и принялся щёлкать с интервалом в пару секунд — раз, два, три, четыре… Пальцы начали ныть от напряжения, но он не останавливался. Пятнадцать раз подряд. Пятнадцать пустых щелчков, после которых в воздухе не происходило ровным счётом ничего. — Да что ж тебя… — прошипел он, срываясь с шепота на обычный уровень звука. Злость поднялась из груди, сжала горло. Он резко встал, отодвинув стул так, что тот со скрежетом проехал по линолеуму, и с размаху пнул ножку соседнего стула. Тот жалобно звякнул и отлетел к холодильнику. — Я просто хочу вина! — почти прокричал он, чувствуя, как в голове пульсирует кровь. — Это просто вино! Ничего сложного! Он взмахнул обеими руками — резко, отчаянно, с такой силой, что чуть не опрокинул коробку с чашками. И в этот миг, прямо в воздухе, на полпути между его пальцами и столом, начала собираться бутылка. Она не появилась со вспышкой, не возникла резко. Она собралась из ничего, из пустоты, из его злости и желания. Сначала обозначились контуры, тёмное стекло, потом этикетка, потом тяжёлое донышко. Бутылка мягко, почти ласково опустилась на столешницу, чуть качнувшись. Кроули замер. Руки так и остались вскинутыми вверх. — Да что за блядство… — выдохнул он, не веря своим глазам. Он медленно опустил ладони. Пальцы дрожали. Самая обычная бутылка, с пробкой, с тёмной жидкостью внутри, стояла на столе. Он протянул руку, коснулся стекла. Это было реально. Ладно. Это сработало. Но как? Кроули глубоко вдохнул, пытаясь унять сердцебиение. Закрыл глаза. Он сконцентрировался, сжал желание в кулак внутри себя, сделал его острым, как лезвие. Стакан — это самое важное, что может сейчас появиться в его жизни. Без стакана вино бесполезно. Стакан нужен. Нужен. Нужен. И потом, очень легко, почти небрежно, он провёл рукой по воздуху. Это был скользящий жест, будто он стирал пыль с невидимой полки. Открыл глаза. Стакан стоял рядом с бутылкой и Кроули не смог сдержать усмешку. — Ну надо же… — прошептал он. Чудо сработало. Без доступа к преисподней, без адского счета, без разрешения бывшего начальства. Он сам, своими руками, отключенный от системы, сотворил вино и стакан. Кроули не понимал, как это работает. Не знал, откуда взялась энергия. Но одно он понял чётко и бесповоротно: эта способность чертовски полезная. И, возможно, самая опасная в его жизни. Он наполнил стакан, залпом выпил и почувствовал, как по телу разливается тепло. Он поняла, что больше действительно не связан ни с Раем, ни с Адом. Он полностью свободен в своих действиях, желаниях и чудесах. Его новая способность, определенно, нуждается в тренировке и полировке, но с этим он справится. Возможно, ему стоит побеспокоиться о том откуда у него эта способность и как такое вообще возможно, потому что такое точно было невозможно, но он решил: если это что-то страшное, ужасное и приведет к непоправимым последствиям, то это либо не его проблема, либо проблема его будущего "я". А пока он может в полной мере насладиться новопреобретенной полной свободой.
