Творион. "Чудачка Эвелин" (1 книга цикла)

Несколько недель до…       Кабинет Давида Люссьера в Творионе не имел ничего общего с его офисом в Путвурде. Он располагался на самой верхушке гигантского дерева — там, где ветви уже начинали соприкасаться с небом. Снаружи шумела цветная крона, и отблески ее листвы играли на всем, к чему прикасался солнечный свет, — и на самом дереве, и внутри него.       Все здесь было выточено из живого дерева: пол с его мягкими вековыми кольцами, потолок, сплетенный из тонких переплетающихся ветвей, стол, который казался выросшим недалеко от окна. Цветочные деревянные светильники, свисавшие на витых лозах над столом директора, освещались не электричеством, а целым созвездием крошечных светлячков, чьи полупрозрачные тельца пульсировали мягким золотистым светом, отбрасывая на стены и потолок причудливые танцующие тени.       Когда Давид принимал студентов из Путвурда, стена с левой стороны от стола образовывала проход, а сам кабинет раздвигался вдоль своей оси, увеличиваясь на десятки метров, будто ветви огромного дерева расширялись, но лишь внутри кабинета. Из деревянного пола, словно живые существа, вырастали кресла, пустившие корни в половицы. Комната превращалась в большой зал, и даже круглое окно, которое на самом деле было обычным дуплом со стеклом, увеличивалось в размере. Стоило же Давиду остаться в одиночестве, как стены вновь смыкались, словно зарастали ветками, возвращая кабинету прежние скромные очертания и уют, который он так любил.       По всей круглой оси стен, от пола до самого свода, тянулись деревянные полки с книгами различных размеров: древние фолианты в потрескавшихся кожаных переплетах, тонкие манускрипты с золочеными корешками, увесистые тома с серебряными застежками. Каждый том в этой коллекции был когда-то бережно отобран прежней директрисой Твориона, Аллгустой Госст.       От этого места веяло спокойствием, которое поселилось здесь еще с тех времен, когда она была жива и он называл ее своей любимой тетушкой. Ее присутствие ощущалось в каждом уголке: в расстановке книг, в едва уловимом аромате трав, даже в скрипе половиц. Порой Давиду чудилось, будто эксцентричная, но бесконечно мудрая старушка все еще здесь, а ее дух сливается с самой сущностью Твориона, наблюдая за ним с молчаливой улыбкой.       «Как жаль, что тебя больше с нами нет».       Его кабинет служил ему не только местом уединения — это место являлось порталом между двумя мирами. Давид понимал свою ответственность перед обоими. Он хранитель этого портала и на ошибку права не имел. Быть директором Путвурда и Твориона одновременно, задача не из легких, но выбора не было, да и не видел он никакой другой судьбы для себя уже.       Давид стоял у окна и молча наблюдал с высоты пятидесяти метрового дерева за любимым городом Гудвиллем. Как бы ему хотелось сейчас вернуться в то беззаботное время, когда он был счастлив и мог позволить себе любые шалости. Сейчас он уже не тот мальчишка, что бегал по кривым улочкам Гудвилля с ободранными коленками и вечно растрепанной шевелюрой, цепляясь за подолы торговок и выпрашивая у пекаря горячие спиральки с карамелью и корицей.       Тот мальчишка — босоногий и звонкоголосый — верил, что мир создан исключительно для него одного. Он воровал пенцы из сада старого Горбуна Тибальда, который придумал самый вкусный сорт и самостоятельно выращивал их. Только у него они были с цветными сладкими дольками, каждая из которых обладала своим вкусом и цветом. Он сбегал от матушкиных выговоров на самую верхушку Твориона, залезал в открытое дупло и прятался в любимом месте — этом кабинете, где Аллгуста встречала его всегда одинаково: с лукавой усмешкой и дымящейся кружкой молока с медом.       — Опять от матери прячешься, негодник? — спрашивала его она.       На столе Давида каждое утро стояла такая же кружка с горячим молоком и медом, естественно, несравнимая со вкусом того напитка, который был подан из любимых рук Аллгусты. Воспоминания о ней одолевали его часто, несмотря на то что он был ей никем, от слова совсем. Они просто подружились и понимали друг друга во всем, без лишних слов. Даже его мать была не в силах влиять на него так, как влиял один лишь взгляд этой великой женщины, или колдуньи, как твердили жители города. только в одном вопросе он был с ней категорически не согласен…       Давид считал огромной ошибкой Аллгусты то, что она открыла этот портал для мира людей. Он никак не мог понять и смириться с этим решением, хоть и понимал, что она никогда ничего не делала просто так. Конечно причина было, но ни одной логичной ему в голову не приходило.       Мысли Давида перебил шелест листвы.       Плотно сплетенные между собой ветки стены с правой стороны от стола расступились, образуя проход из Твориона в кабинет.       Марвония вошла, поправляя складки своей темно-синей переливающейся мантии. После проход снова зарос, словно там никогда и не было никакого пустого пространства. Женщина преклонных лет выглядела статно и строго. Ее аккуратно убранные волосы были собраны в тугой пучок. Серебристые нити седины проступали на висках, но лишь подчеркивали ее достоинство и авторитет.       — Ты хотел поговорить со мной?       — Здравствуй, мама, да. — Давид отошел от окна и отодвинул кресло для матери, чтобы она присела. — Я хочу поговорить с тобой о Саллуре, если ты не против. Это важно для меня.       — Спустя пятнадцать лет после ее исчезновения? С чего бы это стало для тебя важно сейчас?       — Я никогда не задавал тебе неудобных вопросов мама, но сегодня мне необходимы ответы на несколько. Все знают, что вы были неразлей вода — ты ее лучшая подруга. Пожалуйста, скажи мне честно: ты что-нибудь знаешь о ее местонахождении?       — Во-первых: бывшая подруга, — напомнила Марвония. — Интересно… Так тебе нужна Саллура или две броши, которые, как все здесь считают, она украла?       — Эти броши принадлежат Твориону! Обе исчезли в тот день. И да, я, как и все жители Гудвилля, считаю, что Саллура украла их. Пока у меня нет оснований считать иначе.       — Я в это не верю! — отрезала Марвония.       — Ты понимаешь, что она может использовать их? Кто знает, может, она что-то замышляет и просто выжидает момента. Неужели тебя не волнует судьба Твориона, да и всего Виллингсвилла?!       — Выжидать пятнадцать лет? Не смеши меня, Давид. И не смотри на меня так! Я не знаю, где Саллура! Надеюсь, родной сын не будет подозревать меня в чем-то?!       — Ясно, ты так и будешь ее защищать! А ведь она и тебя обманула!       Марвония отвернулась, дав понять, что больше ничего не хочет слушать.       — Ладно… только прошу тебя, будь осторожна.       — В день «Великой Потери» случилась ужасная трагедия для всех нас. Я потеряла подругу, а ты — любимую наставницу и свою невесту. Я понимаю, как тебе больно и как сильно ты хочешь наказать виновника.       — Дело не в этом! Не только в этом… Я опасаюсь за Творион и за всех, кто живет здесь. Я не хочу, чтобы история повторилась. Броши нужно отыскать и вернуть! Только это гарантирует нам всем безопасность!       — Надеюсь, что ошибаюсь, но я почти уверена, что Саллура погибла в тот день, — спокойно ответила женщина.       — Тела не нашли. И, смею напомнить, ни одной броши времени тоже!       — Ну все, хватит! Я не понимаю, почему ты так зацепился за Саллуру и веришь в то, что о ней выдумывают эти гудвилльские недоумки! Ничего не доказано! И вообще! Аллгуста доверяла ей, а она никогда не ошибалась в людях!       — Вот тут ты ошибаешься. Людлам доверять нельзя, история доказала это! Зря Аллгуста открыла этот портал, позволив им ступить в наш мир. Я никогда не смогу понять, зачем ей это было нужно. А теперь она умерла… Это все по вине ее ученицы! Она подпустила ее слишком близко, да и ты тоже.       Марвония посмотрела на сына тревожным взглядом и спокойным голосом добавила:       — Я всего лишь занимаюсь новоприбывшими людлами, Давид! Я не люблю интриги, ты это знаешь. закрыть портал ты не можешь и изменить что либо тоже, а если хочешь искать виновницу, то лучше задай себе вопрос: где сейчас находится твоя без пяти минут невеста Алливра?! Ведь она тоже исчезла в день Великой потери! Я могу задать те же вопросы и тебе. Почему она скрывается столько лет от тебя? Может, это она прихватила обе брошки и сбежала? Ты не задумывался об этом?       — Алливра здесь ни при чем! — крикнул Давид. Между ними повисла минутная тишина.       — Прости, мама… Но тут я уверен! Не будем больше об этом.       — Это все?       — Расскажи какая она была, чем интересовалась, какие-нибудь ее секреты, личные вещи       — Все, что можешь вспомнить. Пожалуйста…       — Вряд ли это поможет.       — И все же… Я просто хочу понять, стоит ли нам опасаться ее.       — Ну чтож, я помню с каким восхищением обсуждали испытание Саллуры. Для всех гудлов это было что-то сверхъестественное. Она понимала, но не боялась отличатся. Она видела перед собой только возможности и перспективы. Я еще думала, что на ее месте, попав в совершенно чужой мир, я бы не справилась с таким давлением со всех сторон. Кто-то восхищался, но большинство боялись и сторонились Саллуру. Она старалась не обращать большого внимания, потому что все здесь ее восхищало, и сдаваться, чтобы потерять все, что она уже успела так полюбить, была не намерена. Саллура часто говорила, что чувствует себя в Гудвилле как дома, будто всегда жила здесь. У нее был такой стержень и такая уверенность в себе, что можно было позавидовать.       Видимо, поэтому Аллгуста обратила на нее внимание и приняла к себе на личное обучение. Подругой она была отличной, но потом мы уже редко виделись. Она много трудилась, ей было нелегко. Я это понимала. Саллура показывала мне свои работы. Мне очень нравилось, как она рисовала. Она любила наш мир и вдохновлялась им.       — Если Саллура так любила наш мир, почему вышла замуж за человека?       — Чувствам не прикажешь. Когда Саллура вышла замуж и родила дочь, стало труднее. Она чаще уходила в мир людей. Держать в секрете от семьи ее другую жизнь было нелегко. Но она справлялась с этой ношей. Творчество помогало ей справляться со всеми невзгодами. Она рисовала на протяжении всей своей жизни. Прятала свои работы там, дома, и там же начала много писать.       — Стоп, здесь подробнее. Она рисовала наш мир и уносила эти иллюстрации домой, в Нантвилль?       — Да, должно быть, у нее накопилось много рисунков за все время. Интересно, остались ли у них еще ее работы?       Марвония заметила, как лицо ее сына изменилось.       Давид довольно покачивался в своем кресле и улыбался.       — Я сказала что-то странное?       — Нет. Извини за то что заставил вспомнить прошлое, и за мысль будто ты что-то от меня скрываешь. Я тебе благодарен за эту информацию. Не смею больше задерживать тебя, мама. Давид встал и подал матери руку, помогая подняться. Он проводил ее до стены, которая вновь образовала проход.       — Спасибо за помощь, мама, эта информация была для меня полезна — с довольной улыбкой сказал он ей вслед.       Марвония вышла из кабинета, и стена снова заросла ветками и листьями, образуя плотную преграду.       Давид довольно потер ладони. Теперь он знал, как действовать.       — Ну что ж… Один звонок — и ты сама прибежишь ко мне с брошью!!