Look at me

Пресса воняла. Это была удушливая, въедливая смесь из пережженного кофе из автоматов и дорогого селективного парфюма обозревателей первой величины. В моторхоуме «Мерседес» этот коктейль запахов создавал гнетущую атмосферу зала ожидания перед страшным судом, где приговор уже был вынесен, но палачи медлили из чистого садизма. Журналисты смотрели на Кими так, словно этот девятнадцатилетний мальчишка из Болоньи лично выточил чашу Священного Грааля из сверхлегкого углеволокна, а теперь просто стеснялся вытащить её из кармана комбинезона. Отовсюду доносились хлесткие, тяжелые, как свинец, заголовки, вроде «Новый Сенна», «Итальянское чудо в серебряных стрелах», «Наследник великих традиций»* От этих ярлыков у Кими сводило челюсть. Ломило зубы точно так же, как от глотка ледяной воды после тридцатиградусного ада на раскаленной трассе. Ему было всего ничего, его карьера в Королеве автоспорта только начиналась и давала ростки, а его уже аккуратно упаковали в переливающуюся глянцевую обертку, завязали бант из спонсорских контрактов и выставили на витрину как единоличного спасителя всея Брэкли. Вольфф сидел на углу массивного стола из полированного композита. Закинув ногу на ногу, он сиял, словно чеширский кот, который умудрился сожрать не просто зазевавшуюся мышь, а целый независимый профсоюз мышей вместе с их юридическим отделом. Тото говорил о рекордах. Из его уст лилась безупречная, стерильная магия цифр: «Самый молодой чемпион мира. Чистая математика, господа. Математика, помноженная на инженерный гений нашей команды». Кими слушал этот бесконечный, вибрирующий гул голосов и чувствовал, как внутри него кристаллизуется ощущение собственной предметности. Он был вещью. Дорогой, безумно быстрой, филигранно настроенной, но вещью. В этой идеальной корпоративной схеме его личного мнения никто не спрашивал. Хочет ли он этого удушающего, свинцового давления, что ложится на плечи еще до того, как гаснут огни стартового светофора? Готов ли он сдыхать от обезвоживания на симуляторе ради лишней, призрачной сотой секунды на круге, которую Тото потом выгодно продаст титульным спонсорам на закрытом ужине? Антонелли скользил взглядом по лицам репортеров, но не находил там людей, лишь объективы камер и диктофоны, жаждущие крови и сенсаций. В самом углу просторного зала, чуть в тени от безжалостных софитов, стоял Джордж. Мистер Безупречность. Человек с безукоризненной осанкой гвардейца королевы и улыбкой, от которой за версту веяло строгим корпоративным этикетом. Джордж застегнул молнию своего огнеупорного комбинезона до самого подбородка. Этот жест выглядел символично, словно Расселл пытался физически отгородиться, замуровать себя от этого шумного праздника чужого, незаслуженного тщеславия. Кими скользнул по нему быстрым взглядом и тут же отвернулся. В груди, где-то слева под рёбрами, болезненно и остро кольнуло. Это было чертовски несправедливо. До тошноты, до подкатывающего к горлу кома. За этот сумасшедший сезон Кими каким-то чудом, на чистом таланте и юношеской наглости, умудрился выиграть пять гонок. Пять тяжелых кубков красовались на его полке в отеле, но каждый раз, поднимая их над головой под объективами сотен камер, Антонелли чувствовал себя искусным карманником. Вором, который утащил набитый кошелек у слепого старика. Потому что Джордж вкалывал. Вкалывал как проклятый, до кровавых мозолей на ладонях и потемнения в глазах от перегрузок. Расселл знал каждый болт, каждую заклепку в этой капризной машине. Он провел в этой команде свои лучшие годы, выгрызая подиумы. У него было больше опыта, больше чистой, выверенной годами и штормами скорости. И он просто заслужил эти победы всем своим существом. Но команда смотрела сквозь него. Для руководства в Брэкли Расселл незаметно стал качественным, дорогим фоном. Надежным вторым номером, которого никто даже не удосужился официально, лицом к лицу, уведомить о смене его статуса в коллективе. Кими тяжело вздохнул, и этот звук мгновенно утонул в очередном пафосном вопросе итальянского репортера, буквально захлёбывающегося от патриотического восторга. Антонелли ответил что-то стандартное, дежурное, на чистом автомате. Он даже не прислушивался к собственному голосу, звучавшему глухо и чуждо. Все его мысли, словно магнитом, тянуло к прямой, застывшей спине Джорджа. Джордж держал лицо. Это было его главной суперсилой и одновременно самым страшным проклятием. Ни один мускул не дрогнул на его идеальном британском лице, пока Тото распинался перед прессой о «светлом будущем команды в лице юного Кими». Когда брифинг наконец завершился и разношерстная толпа репортеров рассеялась, оставив после себя лишь горы смятых пластиковых стаканчиков и липкие следы от пролитых энергетиков, в моторхоуме воцарилась относительная прохлада. Кими медленно подошел к длинному столу, за которым Джордж в одиночестве перебирал распечатки телеметрии. Здесь приятно пахло кондиционированным воздухом и резкой мятной жвачкой, Расселл всегда жевал её перед тем, как сесть в кокпит, чтобы унять предстартовый мандраж. — Эй, — тихо, почти шёпотом позвал Кими, присаживаясь на самый край соседнего кожаного кресла. — Они идиоты. Ты же сам это прекрасно знаешь, верно? Джордж даже не поднял глаз от сложных графиков. Его длинные, аристократичные пальцы уверенно подчёркивали ярко-жёлтым маркером кривые скорости на апексах двенадцатого поворота. — Это их работа, Кими, — ровным тоном ответил Расселл. — Продавать билеты, делать красивые заголовки и собирать клики. Моя работа — пилотировать эту машину. Твоя — делать абсолютно то же самое. Желательно, быстрее меня. — Но Тото... иногда он же несёт откровенную херню! — Кими эмоционально подался вперёд, его колено в тонкой ткани джинсов почти коснулось бедра Джорджа. Он сам не заметил, как его правая рука непроизвольно потянулась к плечу Расселла. Антонелли аккуратным, смахивающим движением коснулся белой командной рубашки, словно убирая несуществующую соринку. Но пальцы парня задержались на плотной, пахнущей дорогой прачечной ткани чуть дольше, чем того требовали банальные приличия. — Ты был быстрее на втором секторе в третьей практике. Намного быстрее, Джордж. Я видел телеметрию. Твой пилотаж там идеальный. Джордж наконец оторвался от бумаг и поднял взгляд. Его серые, цвета грозового неба глаза казались невероятно усталыми, но глубоко в зрачках всё ещё горел тот холодный, расчетливый штурманский огонёк, который Кими одновременно и пугал до дрожи, и безумно завораживал. Расселл сначала посмотрел на теплую ладонь Кими, всё ещё лежащую на его плече, а затем медленно перевел взгляд в глаза итальянцу. — Скорость в свободных заездах не приносит очков в зачёт чемпионата, Антонелли. Иди отдыхай. Тебе завтра предстоит намотать тридцать кругов на симуляторе, пока твой хваленый образ «нового Сенны» в глазах прессы не превратился в «нового Мазепина». Это прозвучало резко, почти грубо, но Кими лишь открыто, тепло улыбнулся. Ему безумно нравилось, когда Джордж огрызался. Это было прямым доказательством того, что под этой безупречной оболочкой идеального гонщика всё ещё бьется сердце живого, уязвимого человека. Кими не убрал руку. Вместо этого он плавно скользнул ладонью чуть выше, мимоходом задев чуткими пальцами теплую, влажную кожу на шее Джорджа, как бы поправляя воротничок рубашки, который и без того сидел безукоризненно. — Пошёл ты, Расселл, — беззлобно, с мягким итальянским акцентом отозвался Кими, нехотя поднимаясь с кресла. — Я буду быстрее тебя на симуляторе. Просто для того, чтобы ты злился ещё сильнее. — Посмотрим, — коротко бросил Джордж ему вдогонку, утыкаясь обратно в монитор. Но Кими, уже разворачиваясь у дверей, успел заметить, как едва заметно, буквально на долю миллиметра, дёрнулся вверх угол губ британца. Всего один миллиметр. Но для Антонелли этот крошечный знак стоил дороже всех его пяти побед в текущем сезоне. Гран-при Барселоны встретил гонщиков удушающим, липким и вязким маревом Каталонии. Трасса Монтмело в этот уик-энд была похожа на гигантскую раскаленную сковороду, на которой с характерным шипением плавились и разлагались нежные шинные составы «Пирелли». В боксах команды плотным саваном стоял тяжелый запах горелого карбона, едкого пота механиков и высокооктанового бензина. Этот специфический коктейль Кими ненавидел всем сердцем с дождевых картинговых времен, но сегодня он казался особенно токсичным. Для Кими эта гонка бесславно закончилась на последних кругах. Машина просто умерла, превратившись в недвижимый кусок углепластика на выходе из поворота. Антонелли остался один на один со зноем, вынужденный созерцать свое поражение и слушать яростные, перемежающиеся отборными матами тирады механиков в наушниках радиосвязи. Когда он, понурив голову, вернулся в паддок, его мгновенно окружила плотная, непробиваемая стена из личных пресс-атташе, Тото Вольффа и тренеров по физподготовке. Его утешали с таким надрывом, словно у него на глазах умерла любимая собака. Тото усердно хлопал его по поникшим плечам, без умолку твердил на камеру, что «техника подвела будущего чемпиона», а инженеры с виноватыми, бледными лицами совали Кими в руки планшеты с телеметрией, поминутно доказывая, что его пилотажной вины в этой поломке нет ни на йоту. Кими было откровенно плевать. Он сидел на высоком барном стуле в самой глубине прохладных боксов, стянув тяжелый верх комбинезона до пояса. Рукава были завязаны на бедрах, а сам он неотрывно смотрел на большие экраны официального хронометража. Там, на раскаленном до пятидесяти градусов асфальте Монтмело, Джордж Расселл творил настоящее, осязаемое чудо. Его болид сегодня тоже был бесконечно далек от идеала, но Джордж мертвой хваткой держал темп лидеров. Это была его сотая гонка с Мерседес. Значимый, тяжелый юбилей, о котором вся команда, сокрушаясь из-за схода своего «золотого мальчика», кажется, напрочь позабыла. Джордж пересёк финишную черту вторым, уступив победителю какие-то крохи. Механики в боксах лениво, словно делая одолжение, похлопали в ладоши. Пара человек неторопливо подошла к пит-уолл, но подавляющая часть инженеров всё еще сидела плотным кольцом вокруг Кими, ожесточенно споря о причинах падения давления в гидросистеме. Тото уже стоял перед камерами Sky Sports. Он картинно сокрушался о потерянном месте Антонелли, лишь вскользь, словно между прочим, упомянув, что «Джордж сегодня тоже провел весьма неплохую гонку». Кими смотрел на этот триумф лицемерия, и внутри него, где-то в самой глубине солнечного сплетения, закипала ярость. Ему до судорог в пальцах хотелось схватить свой тяжелый шлем и с размаху швырнуть его в эти ухмыляющиеся, сытые лица телевизионщиков. Когда Джордж наконец вернулся из закрытого парка, он выглядел абсолютно истощённым. Кожа казалась мертвенно-бледной, под глазами залегли темные круги от дикого, нечеловеческого напряжения сил, а комбинезон насквозь промок от липкого пота. Расселл получил свой заслуженный кубок за второе место, безупречно отстоял всю положенную по регламенту официальную процедуру интервью, но когда он зашёл в прохладное помещение моторхоума, никто не бросился к нему с поздравлениями. Все были заняты. Все до хрипоты обсуждали, почему у Кими Антонелли упало давление в системе. Джордж молча, ни на кого не глядя, прошёл мимо стойки с прохладительными напитками, взял пластиковую бутылку негазированной воды и направился в глубь коридора, к своей крошечной комнате отдыха. Кими, не говоря ни слова, резко поднялся со своего места и пошел следом за напарником, демонстративно проигнорировав возмущенный окрик собственного физиотерапевта. Комната Джорджа была спартанской и тесной: небольшой рабочий стол, пара жестких стульев, узкий кожаный диванчик и ростовое зеркало с подсветкой. Здесь отчетливо пахло разогревающим массажным маслом, ментолом и свежевыстиранным огнеупорным трикотажем. Джордж сидел на диване, бессильно откинув голову на серую стену, и прикрывал глаза. На его коленях неловко лежал большой серебряный кубок за второе место. В этой полутемной, тусклой комнате он выглядел как забытая, никому не нужная детская игрушка. Кими быстро перешагнул порог и закрыл за собой дверь на защёлку. Щелчок механизма прозвучал в замкнутом пространстве неожиданно громко, сродни выстрелу. Джордж не открыл глаз, но Кими заметил, как его рваное дыхание на секунду сбилось с ритма. — Если ты пришёл сюда для того, чтобы похвастаться подробностями отказа твоей машины, Антонелли, то выбери для этого другое время, — глухо, с хрипотой сказал Расселл. — Я сейчас сниму эти тяжелые ботинки и запущу одним из них прямо в твою кудрявую голову. — Это твоя сотая гонка, Джордж, — тихо, но удивительно твердо произнес Кими. Он подошел ближе и без колебаний опустился на корточки прямо перед Расселлом, лицом к лицу, так близко, что их колени в гоночных комбинезонах плотно соприкоснулись. — Надо же, оказывается, наш итальянский вундеркинд умеет считать до ста, — едко съязвил Расселл, но глаза всё-таки открыл. В этих серых глазах не было настоящей злости. Там плескалась лишь бездонная, высасывающая все жизненные силы пустота. Усталость человека, который раз за разом бьется головой о бетонную стену корпоративного равнодушия. — Команда занята, Кими. Им нужно во что бы то ни стало починить твою прекрасную машину к Австрии. А второе место для старого коня — это так, мелкая погрешность в их глобальной статистике. — Да пошли они все нахуй, — чётко, чеканя каждое слово и не заботясь о своем сильном итальянском акценте, произнёс Кими. Он протянул руки и без какого-либо устного разрешения начал аккуратно расстегивать жесткие липучки на гоночных перчатках Джорджа, которые тот от нечего делать снимал и надевал снова и снова. Пальцы Антонелли действовали на удивление уверенно, хотя глубоко внутри у него всё дрожало от непонятного волнения. — Они слепые, глухие и просто ублюдки, Джордж. Ты проехал космическую гонку. И ты это знаешь. Джордж замер всем телом. Он послушно позволял Кими бережно стягивать с себя плотную, пропитанную потом ткань перчаток. Когда ладони Расселла наконец освободились, Кими не убрал свои руки. Он продолжал держать длинные, покрытые жесткими мозолями от руля пальцы британца в своих ладонях, слегка, едва ощутимо потирая большим пальцем тыльную сторону его правой кисти. Это было странно. Это полностью выходило за рамки любых привычных командных отношений, прописанных в строгих контрактах «Мерседеса». Но Кими физически не мог остановиться. Ему в эту секунду было жизненно, отчаянно необходимо коснуться Джорджа. Передать ему хотя бы крошечную часть того человеческого тепла, той искренней гордости, которую у Расселла сегодня так цинично отобрали все те люди, что остались там, за закрытой дверью. — Ты заслужил эту победу, — прошептал Кими, не поднимая глаз и внимательно изучая костяшки пальцев Джорджа. — Не я. Ты — лучший пилот в этой команде, слышишь? Джордж молчал очень долго. Так долго, что Кими начал отчетливо слышать, как за тонкой пластиковой стеной моторхоума натужно гудит мощный дизельный генератор соседнего бокса. Потом Расселл тихо, как-то надрывно вздохнул, и его длинные пальцы впервые совершили ответное движение, они слегка, но ощутимо сжали ладонь Кими. — Антонелли, ты просто идиот, — тихо, уже без прежней ядовитой иронии сказал Джордж. — Ты действительно пришёл сюда, чтобы утешать меня? Пилота, который старше тебя на добрую половину карьеры и опытнее в сто раз? Ты хоть понимаешь, как... жалко это выглядит со стороны? — Мне плевать, как это выглядит со стороны, — Кими резко поднял голову. Их лица оказались в опасной, интимной близости. Он отчетливо чувствовал горячее дыхание Джорджа, улавливал запах его пота, смешанный с ароматом мятной жвачки. На высоком лбу Расселла ярко отпечатался глубокий красный след от швов огнеупорного подшлемника. Кими, повинуясь какому-то нелепому, абсолютно глупому, но непреодолимому импульсу, протянул свободную руку и аккуратно, подушечками пальцев провёл по этому красному следу, словно пытаясь физически разгладить, стереть эту отметину боли с его кожи. Джордж перехватил его запястье. Хватка британца была крепкой, надежной, но вовсе не причиняла боли. — Кими, прекрати это, — голос Джорджа стал заметно глуше, в нём появилась странная, непривычная вибрация. — Иди к Тото. Он наверняка уже ищет своего золотого мальчика. — Пусть ищет сколько угодно, — Кими даже не подумал убрать руку, его пальцы всё ещё продолжали невесомо касаться влажного виска Джорджа. — Я хочу побыть здесь. С тобой. Если, конечно, ты не против. Джордж смотрел на него долгие, бесконечные секунды. Словно пытался разгадать какой-то невероятно сложный, запутаный ребус, написанный на лице этого девятнадцатилетнего итальянца с горящими глазами. Затем он медленно, почти нехотя отпустил запястье Кими и снова устало откинулся затылком на серую стену, закрывая глаза. Но ладонь Кими из своей руки он так и не выпустил. Вся настоящая жизнь в формульном паддоке состоит из сотен таких мелких, незначительных деталей, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не попадают в объективы многомиллионных телекамер. Болельщики на трибунах и у экранов видят лишь ослепительный блеск кубков, брызги дорогого шампанского на подиуме и суровые, сосредоточенные лица стратегов на пит-уолл. Они не имеют ни малейшего понятия о горьком вкусе абсолютно пресной овсянки в семь часов утра в пустом моторхоуме, резком запахе спиртового дезинфектора в тесных массажных кабинетах, о том, как нечеловечески тяжело иногда бывает просто доползти на негнущихся ногах до своего гостиничного номера после выматывающего десятичасового медиа-дня. Шёл дождь. Настоящий, типичный, нудный и бесконечный дождь, который за пару часов превратил сочную зеленую траву в жидкое, серое месиво. Кими искренне ненавидел такую погоду. В его родной Италии серое небо хотя бы иногда пыталось согреть. Они сидели в самом дальнем, темном углу инженерного центра. Разбор телеметрии после свободных заездов затянулся далеко за полночь. Инженеры до хрипоты спорили об углах атаки заднего антикрыла для квалификации, Тото Вольфф еще три часа назад уехал на роскошный ужин с какими-то важными азиатскими спонсорами, а пилоты просто сидели рядом на жестких офисных стульях, тупо уставившись в мерцающие экраны рабочих ноутбуков. Кими откровенно и безбожно засыпал. Его кудрявая голова сонных мыслей так сильно клонилась вниз, к столу, что он уже пару раз едва не стукнулся носом о клавиатуру. В какой-то момент, окончательно потеряв контроль над телом, он просто перестал бороться с неумолимой гравитацией и плавно сместился вправо. Его голова мягко, с глухим вздохом опустилась прямо на широкое плечо Джорджа. Расселл заметно вздрогнул. Его правое плечо инстинктивно напряглось, замерло в воздухе на долю мгновения. Кими даже сквозь накатывающий тяжелый сон почувствовал это резкое движение напарника, но вместо того, чтобы испуганно отстраниться и извиниться, он лишь теснее, с кошачьей грацией прижался к нему. Антонелли уткнулся носом в мягкую, пахнущую кондиционером ткань серой командной кофты Джорджа. От Расселла пахло чем-то благородным, древесным, очень спокойным и стабильным, этот едва уловимый запах подействовал на измотанного Кими лучше любого сильного снотворного. Джордж не отодвинулся. Он продолжал неподвижно смотреть в экран своего ноутбука, его левая рука мерно, с сухим стуком щёлкала кнопками мышки, изучая сложные графики микросцепления шин с трассой в повороте. Но его правое плечо оставалось абсолютно неподвижным, каменным, служа надежной и безопасной опорой для заснувшего напарника. Через полчаса, когда измотанные инженеры наконец устало объявили долгожданный перерыв, один из молодых специалистов хотел было громко окликнуть спящего итальянца, но Джордж резко, предостерегающе поднял левую руку, властным жестом призывая всех в комнате к абсолютной тишине. — Оставьте его в покое, — очень тихо, одними губами сказал Расселл, плавно переводя взгляд на растрёпанную, темную макушку итальянца на своем плече. — Он сегодня вымотался до предела. Я сам его разбужу, когда мы полностью закончим с графиками. Инженеры удивленно переглянулись между собой, но спорить не решились. В Брэкли все прекрасно знали, что Расселл — парень со стальным характером. И если Мистер Безупречность говорит оставить парня в покое, лучше беспрекословно подчиниться и выйти из комнаты. Когда просторная комната инженерного центра окончательно опустела, а тяжелая пластиковая дверь за последним сотрудником закрылась, Джордж наконец позволил себе полностью расслабиться. Он медленно повернул голову и очень тихо, почти невесомо, одними губами коснулся мягких кудрявых волос Кими. Это не было поцелуем в привычном, плотском смысле этого слова. Скорее минутная, непозволительная слабость, инстинктивный жест защиты, негласного покровительства и глубокой, запрятанной им на самый дальний, недоступный круг подсознания нежности. — Маленький дурак, — едва слышно прошептал Джордж в полумрак пустеющего инженерного центра. — На какую же ерунду ты тратишь свои душевные силы... Кими во сне что-то неразборчиво пробормотал на своем родном итальянском, забавно пошевелился и внезапно обнял крепкую руку Джорджа обеими ладонями. Он крепко прижал её к своей груди, словно это была самая дорогая, самая ценная вещь во всем паддоке, которую у него в любой момент могли силой отобрать эти холодные люди снаружи. Расселл лишь тяжело вздохнул, устроился поудобнее на неудобном, жестком стуле и прикрыл глаза. Он решил для себя, что детальная телеметрия третьего сектора вполне может подождать до семи часов утра. В конце концов, его сотая гонка в карьере была уже позади. А впереди у них двоих было еще бесконечно много кругов, которые им суждено было пройти вместе по этой раскаленной асфальтовой ленте. Даже если один из них прямо сейчас упорно делал вид, что абсолютно ничего не понимает в происходящем между ними.