Наваждение

После возвращения в Нью-Йорк Кэролайн снова исчезла в работе, словно Парижа, дождливого утра, похода в аптеку и того короткого разговора с Никлаусом Майклсоном никогда не существовало. Уже на следующий день её ждала съёмочная площадка, затем интервью, потом встреча с представителями студии, вечером — ужин с людьми, имена которых она забыла почти сразу после знакомства. Деймон снова двигал её по расписанию, как дорогую фигуру на шахматной доске, и Кэролайн, слишком уставшая для сопротивления, просто делала то, что от неё требовалось. Улыбалась. Позировала. Благодарила. Подписывала документы. Иногда ей казалось, что её тело давно научилось жить отдельно от неё самой. Клаус, в отличие от неё, Париж забывать не собирался. Он слишком хорошо помнил её смех в кофейне, слишком хорошо помнил, как она выглядела ранним утром без макияжа, в простой серой толстовке, с усталыми глазами и небрежно собранными волосами. Именно такой она почему-то осталась в его памяти сильнее всего. Не женщина в бриллиантах, не всемирно известная актриса, не безупречная Кэролайн Форбс с журнальных обложек, а та девушка, которая сидела рядом с ним, держала в руках стакан кофе из маленькой парижской кофейни. Через три дня после возвращения Клаус вызвал Энзо в свой кабинет. Был вечер, за окнами медленно темнело, город снова зажигал огни, а на столе перед ним лежали уже не фотографии Кэролайн, а документы, связанные с её контрактом. Энзо вошёл без стука, как обычно, но, едва взглянув на папки, понял, что разговор будет не о делах. — Я начинаю думать, что мне стоило сразу отказаться от твоей просьбы собрать информацию о ней, — спокойно произнёс он, опускаясь в кресло напротив. — По крайней мере тогда я мог бы сделать вид, что не имею отношения к этому безумию. Клаус даже не поднял на него взгляд. Он продолжал читать один из документов, медленно проводя пальцем по строкам, словно каждая цифра раздражала его всё сильнее. — Не драматизируй. — Я не драматизирую, Ник. Я констатирую факт. Ты сидишь в своём кабинете и изучаешь контракт актрисы, как будто собираешься провести враждебное поглощение. — Именно это я и собираюсь сделать. Энзо замолчал. Несколько секунд он просто смотрел на Клауса, ожидая, что тот усмехнётся или хотя бы даст понять, что шутит. Но Клаус не шутил. Он вообще редко шутил в таком состоянии. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, и именно это всегда настораживало сильнее всего. — Ты хочешь выкупить её контракт? — наконец спросил Энзо. — Да. — У Деймона Сальваторе? — Да. — И ты правда думаешь, что он согласится? Клаус поднял взгляд. — У каждого человека есть цена. — У Деймона тоже есть цена, но я не уверен, что она будет выражаться только в деньгах. Кэролайн для него не просто клиентка. Она его главный актив. Его репутация. Его витрина. Его доказательство того, что он умеет создавать звёзд. — Значит, предложим ему сумму, которая заставит забыть о сентиментальности. Энзо медленно откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на друга. В его взгляде не было насмешки. Только осторожность человека, который слишком хорошо понимал, насколько далеко может зайти Никлаус Майклсон, если чего-то действительно хочет. — Ник, ты называешь это сентиментальностью? Деймон не держит её из любви. Он держит её потому, что она приносит ему миллионы. И будет приносить ещё долгие годы. Клаус закрыл папку. — Тем проще. — Проще? — Да. Люди, которые думают только о деньгах, обычно предсказуемы. — А если он откажет? На губах Клауса появилась едва заметная улыбка. Холодная, спокойная, почти опасная. — Тогда он окажется менее разумным человеком, чем я думал. Энзо несколько секунд молчал, а затем тихо выдохнул. Он хотел сказать, что это плохая идея. Хотел напомнить, что Кэролайн не вещь, которую можно передать из одних рук в другие. Хотел указать на очевидный факт: Клаус уже сейчас смотрит на всю ситуацию слишком собственнически. Но он знал, что в этот момент любые предупреждения будут бесполезны. Клаус принял решение. А когда Никлаус Майклсон принимал решение, мир вокруг обычно начинал подстраиваться под него — добровольно или нет. — Хорошо, — наконец произнёс Энзо. — Я организую встречу. — Нет. Энзо нахмурился. — Нет? — Я сам с ним поговорю. На следующий день Деймон Сальваторе приехал в офис Michaelson Global ровно в назначенное время. Он выглядел безупречно: дорогой костюм, уверенная походка, спокойная улыбка человека, который привык считать себя хозяином любого разговора. Впрочем, стоило ему оказаться в кабинете Клауса, эта уверенность стала чуть более осторожной. Деймон был достаточно умён, чтобы понимать, с кем имеет дело. Никлаус Майклсон не был очередным продюсером, которому можно продать мечту о кассовом успехе. Он был человеком, который мог купить целую студию лишь потому, что ему не понравился тон переговоров. — Мистер Майклсон, — произнёс Деймон, протягивая руку. — Рад новой встрече. Признаюсь, после Парижа я надеялся, что наше сотрудничество продолжится. Клаус пожал его руку коротко и указал на кресло напротив. — Садитесь. Деймон сел, сохраняя улыбку. — Если речь о проекте, мы уже готовим обновлённые финансовые прогнозы. Кэролайн сейчас на пике. Следующие два года будут невероятно прибыльными, особенно если правильно выстроить международную стратегию. Клаус слушал его молча. Чем больше говорил Деймон, тем сильнее в нём росло холодное раздражение. Не из-за цифр. Цифры Клаус уважал. Его раздражало другое: Деймон говорил о Кэролайн так, словно обсуждал не женщину, а акцию, которая удачно выросла на рынке. — Я хочу выкупить её контракт, — спокойно произнёс Клаус, когда Деймон наконец замолчал. Улыбка на лице Деймона застыла. — Простите? — Контракт Кэролайн Форбс с вашим агентством. Я хочу его выкупить. Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Деймон смотрел на него так, будто пытался понять, правильно ли расслышал. Затем медленно усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней лёгкости. — Боюсь, это невозможно. — Невозможно — слишком громкое слово. — В данном случае вполне точное. Кэролайн связана с агентством долгосрочными обязательствами. У нас контракты со студиями, рекламодателями, брендами. Её расписание расписано на годы вперёд. — Все обязательства можно закрыть. — Не все. Клаус слегка наклонил голову. — Назовите сумму. Деймон посмотрел на него внимательнее. Теперь он уже не улыбался. — Вы правда думаете, что всё можно купить? — Почти всё. — Кэролайн не продаётся. Эта фраза прозвучала почти благородно. Почти. Если бы Клаус не видел его отчёты, не читал переписки, не знал, как часто Деймон отказывал ей в отдыхе ради очередного контракта, возможно, он даже оценил бы попытку. Но Клаус знал слишком много. — Любопытно слышать это от человека, который последние восемь лет именно этим и занимается, — тихо произнёс он. Деймон напрягся. — Я построил её карьеру. — Вы построили систему, в которой она не может сделать шаг без вашего разрешения. — Я сделал её звездой. — И убедили себя, что это даёт вам право владеть её временем. Деймон откинулся на спинку кресла, и в его взгляде наконец появилось раздражение. — Послушайте, мистер Майклсон. Я понимаю ваш интерес. Правда. Кэролайн производит впечатление. Она производит впечатление на всех. Но вы не первый богатый мужчина, которому захотелось почувствовать себя спасителем. Разница лишь в том, что большинство из них быстрее понимают: Кэролайн Форбс — это не женщина, которую можно просто забрать красивым жестом. — Вы ошибаетесь, если думаете, что я прошу. Деймон медленно прищурился. — А вы ошибаетесь, если думаете, что я отдам самый дорогой проект своей жизни просто потому, что вам так захотелось. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Клаус несколько секунд изучал человека перед собой. Деймон был умён, жаден, самоуверен. И слишком сильно привык к тому, что Кэролайн принадлежит его расписанию, его контрактам, его решениям. Он действительно не собирался отпускать её. Не из привязанности. Не из заботы. Из страха потерять главный источник собственной власти. — Хорошо, — наконец сказал Клаус. Деймон едва заметно расслабился, решив, что разговор окончен. Но Клаус продолжил: — Тогда мы пойдём другим путём. — Каким ещё путём? — Вы узнаете. Деймон поднялся с кресла. На его лице снова появилась деловая улыбка, но теперь она выглядела натянутой. — Надеюсь, это не угроза. Клаус тоже поднялся. — Нет, мистер Сальваторе. Это предупреждение. Когда Деймон ушёл, Энзо вошёл в кабинет почти сразу, словно всё это время находился неподалёку. Он бросил взгляд на закрывшуюся дверь, потом на Клауса. — Судя по его лицу, он отказал. — Да. — И ты, конечно, спокойно примешь этот отказ? Клаус подошёл к окну и посмотрел вниз, на город. — Конечно нет. Энзо устало прикрыл глаза. — Я так и думал. — Узнай всё о его агентстве. Долги, партнёры, слабые места, зависимые контракты, личные счета, старые сделки. Всё, что можно использовать. — Ник. Клаус повернулся к нему. — Что? — Ты понимаешь, что это уже не про деньги? Несколько секунд они смотрели друг на друга. Клаус не стал отрицать. Именно это испугало Энзо сильнее всего. — Он не отпустит её добровольно, — спокойно произнёс Клаус. — Значит, я сделаю так, чтобы у него не осталось выбора.

***

Дождь в Нью-Йорке всегда делал город тяжелее. Он не очищал улицы, не освежал воздух и не приносил облегчения после душной ночи. Он будто приглушал всё вокруг: шум машин, голоса людей, свет рекламных вывесок, даже сам Манхэттен за панорамными окнами казался не настоящим, а нарисованным серыми мазками на мокром стекле. Здание Майклсонов возвышалось над городом холодным монолитом из стекла и металла. Снаружи оно выглядело как символ власти, денег и безупречного успеха. Официально семья Майклсон владела инвестиционными фондами, строительными компаниями, отелями, портовыми терминалами и сетью частных охранных агентств. Их фамилия появлялась в деловых журналах рядом со словами «влияние», «капитал» и «стратегия». Их приглашали на благотворительные вечера, закрытые аукционы и приемы, где политики улыбались им так, будто Майклсоны были всего лишь богатыми меценатами. Но у этой семьи всегда была вторая сторона. Та, о которой не писали в прессе. Та, где контракты подписывались не только чернилами. Та, где люди исчезали быстрее, чем успевали понять, кому перешли дорогу. После смерти Майкла, основателя империи, многие были уверены, что семья развалится. Слишком разные сыновья, слишком сильная мать, слишком много врагов, которые годами ждали удобного момента. Но Майклсоны не развалились. Наоборот — стали осторожнее и опаснее. Элайджа взял на себя переговоры, связи и ту часть бизнеса, где требовалось лицо безупречного джентльмена. Он умел улыбаться так, что люди сами соглашались на невыгодные условия, и говорил настолько спокойно, что его угрозы звучали почти вежливо. Кол занимался тем, что Элайджа называл «необходимым беспорядком». Он любил риск, обожал скорость, терпеть не мог долгие совещания и всегда появлялся там, где требовалось не убеждать, а действовать. А Клаус…Клаус был сердцем этой семьи. Не самым старшим, не самым спокойным, не самым предсказуемым. Но именно к нему в итоге приходили за последним решением. Он стоял у окна своего кабинета, держа в руке чашку давно остывшего кофе, и смотрел на дождь так, словно видел не улицы Нью-Йорка, а совсем другую ночь. Париж, маленькое круглосуточное кафе. Кэролайн Форбс напротив него. Ее пальцы, обхватившие чашку. Усталый голос. Осторожная улыбка, будто она сама не понимала, почему продолжает сидеть с ним и говорить, хотя должна была давно вернуться в отель и попытаться уснуть. Клаус не любил случайности. Но эта женщина появилась в его жизни именно как случайность. И раздражало его больше всего то, что он не хотел ее исправлять. Дверь открылась без стука. — Ты опять не спал? — спросил Энзо, входя в кабинет с телефоном в руке. Клаус даже не обернулся. — Доброе утро и тебе. Энзо усмехнулся, прошел внутрь и закрыл за собой дверь. Он был одним из немногих людей, кто мог позволить себе войти к Клаусу без разрешения и выйти после этого живым, невредимым и даже не уволенным. Не потому, что Клаус был мягок к нему. Просто Энзо слишком давно доказал свою преданность, чтобы между ними оставалась необходимость в лишней официальности. — Кол прислал сообщение, — сказал он уже другим тоном. Клаус наконец повернулся. — Нашел? — Нашел. Старый порт в Бруклине, третий склад от воды. Люди Марселя подтвердили, что это тот самый тип. — Жив? — Пока да. Клаус поставил чашку на стол. — Пока? — Кол с ним. — Тогда формулировка верная. Энзо хмыкнул. — Он сказал, что держит себя в руках. — Кол всегда так говорит. — В этот раз добавил, что почти. Клаус едва заметно улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла. — Элайджа там? — Уже едет. Судя по его голосу, он недоволен. — Элайджа недоволен с рождения. — Нет, сейчас особенно. Он сказал, что если Кол снова превратит допрос в спектакль, он лично привяжет его к стулу рядом с пленным. — Звучит как семейное утро. Энзо бросил телефон на стол и скрестил руки на груди. — Есть еще кое-что. Клаус сразу понял, о ком пойдет речь. Он не подал вида, но Энзо слишком хорошо его знал. — Говори. — Кэролайн Форбс приземлилась в Нью-Йорке сорок минут назад. Машина забрала ее из аэропорта. Сейчас едет на интервью. Клаус выдержал паузу. — Она заметила наших? — Нет. — Уверен? — Ник, я поставил людей так, как ты просил. Она видит только водителя, менеджера и свои бесконечные сообщения от Дэймона. Наших людей она не заметит, если только сама не решит играть в детектива. — Она умнее, чем кажется. — Я уже понял. — Не недооценивай ее. Энзо внимательно посмотрел на него. — Я и не ее недооцениваю. Клаус ничего не ответил. Он подошел к столу, открыл ящик и достал часы. Движения были спокойными, почти ленивыми, но Энзо видел: настроение изменилось. Разговор о Кэролайн делал его собраннее и одновременно опаснее. — Она не имеет отношения к нашему миру, — произнес Клаус. — Пока. Клаус застегнул часы на запястье. — Она не будет иметь отношения к нашему миру. — Ты правда в это веришь? — Я сказал. Энзо помолчал, затем медленно кивнул. — Хорошо. Тогда я просто напомню тебе одну вещь. — Не стоит. — Стоит. Все, что оказывается рядом с Майклсонами, рано или поздно перестает быть обычным. Клаус повернулся к нему. — Ты закончил? Несколько секунд между ними стояла тишина. Потом Энзо снова взял телефон. — Машина готова. До склада сорок минут, если пробки не станут хуже. — Передай Колу, чтобы не начинал без меня. — Я передавал. Он ответил, что не обещает. Клаус усмехнулся. Энзо направился к двери, но не успел открыть ее. Снаружи послышались шаги. Не быстрые, не громкие, но такие уверенные, что секретарь за дверью даже не попыталась возразить. Дверь открылась. Эстер Майклсон вошла в кабинет без спешки, и вместе с ней в помещение будто вошла другая температура — холоднее, суше, строже. На ней был светлый костюм без единой лишней детали, жемчуг на шее и перчатки в тон маленькой сумке. Волосы уложены идеально. Лицо спокойное. Взгляд — такой, от которого хотелось выпрямить спину даже тем, кто не имел перед ней никаких долгов. Но перед Эстер Майклсон долги были почти у всех. — Никлаус, — сказала она. Не «Клаус». Только она называла его полным именем так, будто это было не имя, а напоминание о происхождении. Клаус едва заметно склонил голову. — Мама. Энзо сразу стал серьезнее. — Госпожа Майклсон. Эстер посмотрела на него вежливо, но без тепла. — Лоренцо — Она всегда называла людей полными именами, когда хотела подчеркнуть дистанцию. — Оставьте нас на минуту. Энзо перевел взгляд на Клауса. Клаус кивнул. — Я буду за дверью, — сказал Энзо. — Не сомневаюсь, — спокойно ответила Эстер. Когда дверь за ним закрылась, в кабинете стало тихо. Клаус не сел, Эстер тоже. Она прошла к окну и на мгновение посмотрела на дождливый город. — Нью-Йорк в такие дни особенно неприятен. Слишком много воды, слишком мало солнца. Люди становятся медленнее. Неосторожнее. — Ты приехала обсудить погоду? — Я приехала увидеть сына. — Редкая честь. Эстер повернулась к нему. В ее взгляде мелькнуло что-то почти похожее на улыбку. — Ты всегда был самым колючим из моих детей. — А ты всегда умела делать комплименты — Клаус подошел к столу, но садиться не стал — У меня скоро встреча. — Я знаю. Старый порт, третий склад от воды, — спокойно сказала Эстер. — Кол нашел человека, которого вы искали почти две недели. Элайджа уже в дороге. Ты собираешься присоединиться к ним. Клаус замолчал. Он не удивился тому, что она знала. Эстер всегда знала всё. Именно это в ней больше всего раздражало. — Если ты уже все знаешь, зачем пришла? — Потому что знание и понимание - разные вещи — Она медленно провела пальцами по краю его стола, будто проверяла, нет ли пыли — Кол слишком горяч. Элайджа слишком уверен, что разум способен удержать хаос под контролем. А ты слишком часто берешь на себя то, что должно принадлежать всей семье. — Я справляюсь. — Я не сказала обратного — Эстер посмотрела на него внимательнее. — Ты всегда справляешься, Никлаус. Именно поэтому я здесь не для того, чтобы учить тебя. — Тогда для чего? — Чтобы напомнить: когда человек стоит в центре семьи, он не имеет права закрывать глаза даже на мелочи. Клаус выдержал ее взгляд. — Говори прямо. — Я всегда говорю прямо, просто не всегда вслух. Вокруг тебя что-то изменилось. — Клаус не ответил. — Пока не настолько, чтобы я вмешивалась. И не настолько, чтобы спрашивать, но достаточно, чтобы заметить. — Ее голос оставался мягким, почти материнским, но именно от этого становилось опаснее. — Ты стал осторожнее в вопросах, где раньше был резче. Вчера отменил две встречи. Сегодня с утра Энзо выглядит так, будто охраняет не только твои сделки, но и твои секреты. За последние три месяца ты увеличил количество перелётов почти в четыре раза. Постоянно отменяешь встречи, если они совпадают с какими-то мероприятиями во Франции. Начал интересоваться кинопроизводством. Появился личный водитель в Париже, квартира, охрана… Никлаус, ты вообще понимаешь, насколько странно всё это выглядит? — Ты следишь за моим расписанием? — Я слежу за семьей. Клаус несколько секунд молчал. — Если тебя что-то беспокоит, скажи. Эстер посмотрела на него внимательно, спокойно, почти ласково. — Меня беспокоит только одно: чтобы мои сыновья не путали желание с решением. Клаус чуть прищурился. — Это намек? — Это материнский совет. — Ты редко даешь советы без причины. Между ними повисла пауза. Снаружи дождь сильнее ударил по стеклам. Эстер первой отвела взгляд. — Я не собираюсь лезть туда, куда ты меня не приглашаешь, Никлаус. Ты взрослый мужчина. Ты не Кол, которому нужно повторять очевидное по три раза. И не Элайджа, который иногда так долго взвешивает последствия, что забывает о причине. Она подошла к нему ближе и аккуратно поправила воротник его рубашки. Жест был почти нежным. Но Клаус знал: Эстер могла гладить по щеке той же рукой, которой подписывала чужой приговор. — Ты всегда видел больше других. Поэтому я рассчитываю, что ты увидишь и это. — Что именно? — Момент, когда что-то личное начнет бросать тень на семейное. Клаус не отстранился, но его взгляд стал холоднее. — Я не ребенок. — Я знаю. — Тогда не говори со мной так, будто я собираюсь разрушить империю из-за каприза. Эстер редко объясняла свои мотивы. Еще реже признавалась в уважении. С детьми она была требовательной, холодной и почти безжалостной, но между всеми сыновьями именно к Клаусу относилась иначе. Не мягче. Нет. Скорее внимательнее. В Элайдже она видела наследника с безупречными манерами. В Коле — огонь, который нужно держать на цепи. А в Клаусе — того, кто был способен удержать всю их жестокую, богатую, опасную семью от распада и именно поэтому спрашивала не прямо. Пока. И была Ребекка. Единственная дочь семьи Майклсон. Единственная, кого никогда не подпускали к той стороне империи, о которой молчали даже за закрытыми дверями. Если Элайджа вел переговоры, Кол решал вопросы силой, а Клаус принимал окончательные решения, то Ребекка словно существовала в совершенно другом мире. Благотворительные балы, недели моды, художественные выставки, фонды помощи детям. Ее фотографии украшали обложки журналов, а журналисты называли ее «современной принцессой Нью-Йорка». Она одинаково легко могла поддержать разговор с королевской семьей европейской страны, известным художником или лауреатом Нобелевской премии. Ее улыбка обезоруживала, манеры были безупречны, а имя давно стало символом утонченности и благородства. Со стороны казалось, что именно Ребекка — самое драгоценное сокровище семьи Майклсон. И это было правдой. Не потому, что она была слабее остальных. А потому, что братья решили: ей никогда не придется пачкать руки тем, что ежедневно делали они. Клаус говорил об этом всего один раз. «Если хоть одна капля крови из нашего мира когда-нибудь коснется Ребекки, значит, мы все плохо выполнили свою работу». С тех пор это стало негласным правилом семьи. Никто не посвящал ее в настоящие дела. Никто не обсуждал при ней исчезновения людей, сделки, угрозы или войны за влияние. Для всего мира Ребекка Майклсон оставалась принцессой. И трое братьев были готовы сделать что угодно, чтобы она ею и осталась. Даже если ради этого им самим приходилось становиться чудовищами. — Я ничего не скрываю, что может навредить семье, — сказал Клаус. Эстер долго смотрела ему в глаза. — Надеюсь.— В этом «надеюсь» было больше веса, чем в любом приказе. Она отступила на шаг. — Езжай. Элайджа не любит ждать, даже если делает вид, что умеет. Эстер направилась к двери, но остановилась у самого выхода. — Никлаус. — Да? Она не обернулась. — Я не против личной жизни своих сыновей. Я против того, чтобы личная жизнь становилась слабым местом. После этих слов Эстер открыла дверь и вышла. Энзо стоял в коридоре, как и обещал. Увидев ее, он чуть отступил в сторону. — Лоренцо, — произнесла она, проходя мимо. — Проследите, чтобы мой сын сегодня не опоздал еще куда-нибудь. — Постараюсь, госпожа Майклсон. — Не старайтесь, а делайте. Энзо проводил ее взглядом, дождался, пока она свернет за угол, и только потом вернулся в кабинет. — Обожаю семейные завтраки, — сказал он. — Всегда такие теплые. Клаус взял пальто. — Не начинай. — Я и не начинаю. Просто уточняю: она уже знает или только делает вид, что знает? — Она всегда знает достаточно, чтобы быть опасной. Энзо кивнул. — Значит, про Кэролайн пока не говорила? Клаус посмотрел на него резко. — Тише. — Понял. Значит, не говорила. Хотя, если честно, Ник, твоя мать — это не тот человек, который долго будет довольствоваться намеками. — Поэтому она пока и не получила повода. — Пока. Клаус остановился у двери. — Кэролайн не повод. Энзо посмотрел на него без усмешки. — Для тебя — нет. Для Эстер — может стать. Клаус ничего не ответил. Он вышел из кабинета первым. И пока лифт спускался вниз, дождливый Нью-Йорк за стеклом тонул в сером свете, а где-то на другом конце города Кэролайн Форбс улыбалась в камеру на утреннем интервью, даже не подозревая, что ее имя уже почти коснулось мира, из которого никто не выходил прежним.