Ночи Юго-Востока

Тяжелые шелковые занавеси едва колыхались от сухого, горячего ветра, приносившего из пустыни запах чужой земли, пряностей и пережженной глины. Фингон сидел на расшитых золотой нитью подушках, которые казались ему жестче гранитных скал Тангородрима, и смотрел на свои руки. Пальцы, когда-то уверенно сжимавшие рукоять меча и перебиравшие струны арфы в чертогах Хитлума, теперь были тонкими и бледными, лишенными прежней мозолистой силы воина. Раны, нанесенные топором Готмога и безжалостным огнем балрогов, затянулись, оставив на бледной коже лишь едва заметные, розоватые следы, но слабость все еще сковывала его тело, словно невидимые свинцовые оковы. Прутья клетки, в которой его держали, отливали тусклым, фальшивым золотом. Это была просторная, богато украшенная тюрьма, созданная не для того, чтобы скрыть узника, а чтобы выставить его напоказ, подчеркнуть ценность живого трофея. Далеко на западе остались бескрайние серые равнины, грохот битвы и крики погибающего воинства Нолдор, омытые кровью и слезами. Воля Владыки Тьмы настигла его даже в полузабытьи пленения, обернувшись не быстрой смертью на дыбе, а этим медленным, изощренным унижением. Моргот отдал верховного короля Нолдор своим восточным слугам, швырнув его, точно бесправную вещь, в руки тех, кто мерил чужую жизнь звонкой монетой. За пределами шатра слышался говор на чужом, резком наречии, шуршание кожаных сандалий по песку и звяканье тяжелых браслетов. Тяжелый полог отодвинулся, впуская внутрь полосу ослепительного полуденного света, и в шатер неторопливо вошел Ахиб-Баба. Это был грузный человек в пышных парчовых одеждах, чьи пальцы были унизаны перстнями с крупными, неотесанными камнями. Он остановился у золоченых прутьев, прищурив маслянистые, темные глаза, и долго, с хозяйским пристрастием разглядывал своего узника, словно породистого скакуна перед торгами. — Взгляни на себя, моя драгоценная звезда, — негромко произнес работорговец, и его голос прозвучал приторно, как перезрелый инжир. — Твоя кожа бела, точно речной жемчуг, а волосы черны, как южная ночь. Наместник Великого Господина был щедр, оставив тебя живым. Завтра на площади соберутся самые богатые люди Востока. Князья, вожди кочевников, повелители дальних оазисов — все они отдадут последнее золото, чтобы украсить свои покои столь диковинной игрушкой. Эльфийский принц в гареме смертного — об этом будут слагать песни. Фингон не шевельнулся и не поднял головы, лишь плотнее сомкнул губы, сохраняя ледяное молчание. Каждое слово человека отзывалось в его сознании глухим ударом, пробуждая осознание той бездны, в которую он низвергнулся. Наместник Моргота на востоке хорошо знал, как сломать гордость старшего народа, лишая их не просто свободы, но самого достоинства. — Ты можешь молчать и дальше, это лишь придает тебе величия, — Ахиб-Баба усмехнулся, поглаживая ухоженную бороду, пахнущую мускусом. — Покупатели любят покорность, но еще больше они ценят дикую, несломленную гордость, которую так приятно подчинять своей воле. Отдыхай. Завтра твой блеск затмит солнце этого города. Торговец развернулся и вышел, оставив за собой шлейф душных благовоний. Фингон медленно поднялся, опираясь о холодный металл клетки, и посмотрел сквозь узорчатую решетку на полоску неба, горевшего чужим, нестерпимым зноем. Сухой воздух, проникавший сквозь плетение шелковых занавесей, казался Фингону осязаемым, тяжелым, словно горячая пыль чужих дорог осела не только на его коже, но и в самой глубине души. Он опустил ладонь на шелковые подушки и закрыл глаза, пытаясь отыскать в памяти прохладу лесов Хитлума или чистый, прозрачный ветер, гулявший некогда по вершинам Эред Ветрин. Но воспоминания ускользали, подернутые дымом пожарищ Нирнаэт Арноэдиад, и вместо родных краев перед мысленным взором вставало лишь искаженное торжеством лицо Готмога и багровые отсветы пламени, в котором гибли его сородичи. Ему казалось противоестественным, невозможным то, что его сердце все еще бьется, гоня кровь по исцеленным, но лишенным прежней легкости жилам. Эльфы не умирали от болезней, но их плоть могла погибнуть от ран, а дух — угаснуть от невыносимого горя. Фингон ловил себя на горькой мысли, что его затянувшиеся раны были не милостью судьбы, а частью изощренного замысла Врага. Моргот умышленно сохранил ему жизнь, уберег от спасительного исхода в чертоги Мандоса, чтобы подвергнуть испытанию, какого еще не знала история Нолдор. Худшим было то, что тело, ведомое первозданной эльфийской стойкостью, исцелилось само, вопреки его собственной воле, предав его желание разделить участь павших воинов. Мысль о предстоящем аукционе обжигала сильнее, чем раскаленные железные щипцы орков. Быть проданным, стать вещью в руках смертных, чья жизнь мимолетна и темна, казалось Фингону издевательством над самой сутью его народа. Он, носивший корону Нолдор, призванный вести за собой воинства и хранить верность древним клятвам, теперь был сведен до уровня редкой забавы, драгоценного зверя, запертого ради услады чужих глаз. В представлении темных народов востока его бессмертие и красота, бывшие даром Илуватара, превратились лишь в товар, повышающий его цену на невольничьем рынке. Фингон посмотрел на тонкие золоченые прутья, которые без труда удержали бы ослабевшего узника, но для него они символизировали нечто большее — полное бессилие перед роком. Окружавшая его роскошь шатра, мягкие ткани и аромат благовоний давили на него сильнее, чем серые стены подземелий Ангбанда. Там, в когтях Врага, все было предельно ясно: пытки, ненависть и открытое противостояние воль. Здесь же его гордость душили шелком и сладостями, лишая даже права на открытый бунт, превращая его существование в медленное, постыдное угасание в неволе, где у него не оставалось даже меча, чтобы достойно встретить конец. * * * Утреннее солнце востока безжалостно палило сквозь прорези огромного навеса, возведенного на рыночной площади. Воздух, раскаленный и густой, был пропитан запахами пота, конского навоза, дешевых масел и пыли. Фингон стоял, прижатый спиной к гладкому, позолоченному столбу в самом центре помоста, возвышаясь над бурлящей человеческой толпой. На нем не осталось ничего, кроме узкого лоскута полупрозрачного шелка, повязанного на бедрах, который не скрывал ни бледности его кожи, ни изящных изгибов тела, ставшего объектом всеобщего обозрения. Его руки были высоко подняты над головой; запястья стягивали тонкие, но удивительно прочные золотые цепи, уходившие к вершине столба и державшие его в постоянном, изнуряющем напряжении. Тяжелые золотые обручи на щиколотках, намертво прикрепленные кольцами к деревянному настилу, лишали его малейшей возможности сделать шаг или хотя бы переступить с ноги на ногу, чтобы унять дрожь в уставших мышцах. Каждое прикосновение чужих рук отзывалось в его теле мелкой, судорожной дрожью, которую он был не в силах скрыть. Горячие, сухие ладони, грубые пальцы, пахнущие чесноком и верблюжьей шерстью, бесцеремонно скользили по его ребрам, опускались к бедрам и сжимали бледные плечи, проверяя крепость костей и мягкость кожи. Кто-то бесстыдно проводил ладонью по его груди, оценивая ровное, хотя и частое дыхание пленного принца, а чьи-то длинные ногти царапали кожу на пояснице, словно проверяя, настоящая ли это плоть или искусно сделанная кукла. Фингон чувствовал себя так, словно его заживо лишали кожи, обнажая перед этой толпой самое сокровенное — его эльфийскую природу, которая теперь была выставлена на продажу, как редкая ткань или породистый скот. Внутри него бушевало пламя, смешанное с леденящим оцепенением. Мысль о том, что он, носивший венец Нолдор и ведший в бой тысячи верных клинков, теперь стоит обнаженным перед безликой массой смертных, причиняла большую боль, чем орочьи стрелы. Больше всего его ранило собственное бессилие: он не мог закрыться, не мог оттолкнуть наглые, маслянистые руки, не мог даже отвести взгляд, так как его голова под тяжестью натянутых цепей была вынужденно обращена к толпе. Эльфийская гордость, веками ковавшаяся в Валиноре и Хитлуме, теперь казалась ему хрупким стеклом, которое эти люди медленно давили своими грязными пальцами. — Посмотрите на этот чистый цвет кожи, на эти изящные запястья! — зычно выкрикивал Ахиб-Баба, прохаживаясь по краю помоста и похлопывая длинной тростью по настилу. — На нем нет ни единого изъяна, его кровь благородна, а жизнь будет длиться вечно, если вы будете беречь эту жемчужину! Трогайте, почтенные купцы, убедитесь сами, что это не морок и не обман! Чья-то тяжелая, покрытая шрамами рука грубо схватила Фингона за подбородок, вынуждая его поднять голову еще выше. Узник встретился взглядом с пожилым кочевником, в чьих глазах горела неприкрытая, сытая похоть, смешанная с жестоким любопытством. Фингон заставил себя не зажмуриться, глядя сквозь этого человека, устремляя свой взор куда-то в раскаленное, белесое небо, где не было места ни рабству, ни этому позору, но реальность вновь возвращала его назад каждым новым, бесстыдным прикосновением к его беззащитному телу. * * * Грубые пальцы, пахнущие прогорклым маслом и дешевыми притираниями, с силой сжали нежную кожу на груди Фингона, резко крутанув чувствительный сосок. Неожиданная, острая боль пробила оцепенение, и эльф судорожно, беспомощно ахнул, потеряв контроль над собственным дыханием. Звук его собственного голоса — тихий, сорвавшийся на вздох — показался ему худшим предательством тела. Наглый, издевательский смешок снизу подтвердил, что его минутная слабость была замечена и доставила мучителю удовольствие. Но на этом издевательство не прекратилось. Та же тяжелая ладонь бесцеремонно опустилась ниже, огладив бедро, а затем грубо и властно обхватила его сзади, сминая податливую плоть. Фингон замер, почти перестав дышать, когда чужие пальцы бесстыдно скользнули под прозрачный лоскут шелка и проникли между ног, касаясь того, к чему никогда в жизни — ни в сиянии Валинора, ни под суровым небом Хитлума — не прикасалась чужая рука. Это было осквернение, превосходившее любые физические пытки Ангбанда. Чужое, горячее и требовательное присутствие там, где должна была царить абсолютная неприкосновенность, заставило его эльфийскую кровь застыть в жилах. Удушливый, обжигающий стыд, подобно ядовитому дыму, заполнил все его существо, подступая к горлу и мешая сделать вдох. Кожа в местах прикосновений горела так, словно к ней прикладывали раскаленное железо, а к горлу подкатывала тошнота от осознания собственного полного, абсолютного безволия. Фингон до боли закусил изнутри пересохшую губу, чувствуя солоноватый вкус крови, и изо всех сил потянул закованные запястья вверх, к вершине столба, пытаясь вытянуться, отпрянуть, исчезнуть из этих грязных лап, но золотые цепи лишь звякнули, натянувшись струной, и удержали его на месте, обрекая на продолжение пытки. Человек, чье лицо оставалось где-то внизу, у его бедер, придвинулся ближе, обдав кожу Фингона своим горячим, нечистым дыханием. Тонкие золотые звенья на щиколотках узника натянулись, когда этот покупатель сжал его бедра еще крепче, заставляя эльфа содрогнуться от нового прилива унижения. — Я куплю тебя, какой бы ни была цена, — раздался вкрадчивый, довольный шепот прямо у его колена, и в этом голосе звучала уверенность хозяина, уже считающего добычу своей. * * * — Тысяча золотых монет! — раздался в толпе зычный, уверенный голос, принадлежавший тому самому человеку, чьи бесстыдные руки только недавно покинули тело пленника. Это был крупный, смуглый вельможа в тяжелых одеждах, расшитых черными и золотыми узорами. Его лицо, обрамленное густой, ухоженной бородой, выражало сытое, хищное удовлетворение, а взгляд маслянистых глаз продолжал скользить по бедрам и груди Фингона, словно он уже владел этим телом. — Тысяча сто! — тут же перебил ставку другой голос с противоположной стороны помоста. Фингон заставил себя опустить взгляд и содрогнулся от увиденного. Второй покупатель, старик с бледным, испитым лицом и редкими седыми волосами, походил на живого мертвеца. Его тонкие, похожие на птичьи лапы пальцы судорожно перебирали четки, а в полубезумных глазах горел лихорадочный, извращенный блеск. Эльф с ужасом представил, какие темные, угасающие страсти могут таиться в этом дряхлом теле и какие изощренные истязания понадобятся старому выродку, чтобы вернуть себе подобие жизни за счет мук бессмертного узника. — Тысяча сто тридцать! — выкрикнул третий претендент, низкорослый, невероятно жирный купец, чья кожа лоснилась от пота под полуденным солнцем. Он тяжело дышал, обмахиваясь шелковым платком, и его плотоядный взгляд задерживался на изящных щиколотках Фингона, закованных в золото. От одного вида его сальных складок и толстых пальцев, унизанных перстнями, к горлу пленника подступала тошнота. Золотые цепи над головой Фингона жалобно звенели всякий раз, когда его тело пробивала крупная, неудержимая дрожь. Окруженный этим безумным торгом, он судорожно пытался представить, что ждет его за порогом этой площади, и каждая мысль была чернее предыдущей. Гаремы восточных владык, скрытые за высокими каменными стенами, славились своей жестокостью и полным бесправием тех, кто туда попадал. Смертные хозяева, подстрекаемые волей наместника Моргота, будут упиваться своей властью над королем Нолдор. Его заставят петь для них, танцевать, терпеть их ласки и прихоти, превращая каждый день его бесконечной жизни в нескончаемый кошмар, из которого не будет выхода. Но больше всего, до леденящего ужаса в груди, Фингон боялся первого покупателя. Тот стоял совсем рядом с помостом, сложив руки на груди, и на его губах играла едва заметная, торжествующая усмешка. Фингон все еще чувствовал фантомное, удушливое тепло его пальцев там, между ногами, где кожа до сих пор горела от позорного, бесстыдного прикосновения. Этот человек не просто хотел обладать редкой игрушкой — он жаждал подчинить себе эльфа, сломать его волю, заставить умолять о пощаде. Раскаленный воздух площади казался Фингону ядом, и он снова потянул скованные руки вверх, тщетно пытаясь отстраниться от плотоядных взглядов, которые заживо делили его на части. — Тысяча пятьсот золотых! — властно выкрикнул первый вельможа, делая шаг вперед и заставляя толпу притихнуть перед столь огромной суммой. — Две тысячи чистым золотом из копей Харада! — скрипучий, надрывный голос старика прорезал внезапно притихшую площадь, словно скрежет ржавого железа. Толпа ахнула, и даже сам Ахиб-Баба на мгновение лишился дара речи, переводя взгляд с огромного кожаного мешка, который слуги дряхлого богача опустили к подножию помоста, на золоченого идола у столба. Сумма была немыслимой, способной выкупить целый караван с пряностями и рабами. Старик, которого в толпе почтительно и со страхом именовали Хаур-Агой, оказался намного богаче своих соперников. На его испитом, похожем на пергамент лице отразилось леденящее торжество. Он медленно облизал тонкие, сухие губы, глядя на Фингона так, словно тот уже был заперт в глубоких подземельях его личного дворца. Первый вельможа, еще мгновение назад уверенный в своей победе, резко обернулся. Его лицо потемнело от досады, а пальцы сжались на рукояти дорогого кинжала, но спорить с богатством Хаур-Аги было безумием. Он сделал шаг ближе к помосту, останавливаясь у самых ног беззащитного пленника. Натянутые цепи удерживали руки Фингона высоко над головой, заставляя его тело выгибаться вперед, прямо навстречу этому тяжелому, разочарованному взгляду. — Ну, мне придется подождать, — негромко, но отчетливо произнес вельможа, и в его голосе сквозила холодная, расчетливая злоба. — Хаур-Ага стар, лет через пятнадцать я выкуплю тебя у его наследников. Они не станут держать у себя столь дорогую забаву, когда старик испустит дух. Он протянул руку и напоследок с силой провел тыльной стороной ладони по бедру Фингона, заставив того снова вздрогнуть от отвращения. Вельможа цинично усмехнулся, глядя, как бледная кожа эльфа мгновенно покрылась крупными каплями пота под палящим солнцем. — Ты эльф, вы не портитесь, — продолжил человек, обдавая узника своим горячим дыханием. — Жаль, ты будешь менее свеж после его забав. Но это мало что поменяет. Пятнадцать лет для твоей породы — лишь песчинка в пустыне. Я получу тебя, звезда Запада, пусть и немного позже. Эти слова упали в душу Фингона тяжелыми камнями. Пятнадцать лет в руках безумного, развратного старика, который купил его ради угасающих вспышек своей жестокой страсти. Для смертных это была четверть жизни, для эльфа — краткий миг, но этот миг обещал стать непрерывной, растянутой во времени пыткой. Осознание того, что даже после смерти этого хозяина его ждет не свобода, а лишь переход в руки другого мучителя, окончательно лишало его надежды. За спиной вельможи уже гремели ключи: слуги Хаур-Аги приближались к столбу, чтобы отпереть золотые оковы и увести купленный товар. * * * Полумрак просторного зала во дворце Хаур-Аги был пропитан тяжелым, удушливым запахом мирры, увядающих роз и лекарственных трав, которыми слуги пытались продлить дни своего господина. Воздух здесь казался неподвижным, застывшим, словно само время замедляло свой ход в этих покоях. Фингон стоял на коленях посреди мягких ковров, куда его бесцеремонно толкнули слуги. Золотые цепи с его рук и ног сняли, но свобода была призрачной — тяжелые кованые двери зала были наглухо заперты, а за ними стояла вооруженная стража. Старик сидел на возвышении, утопая в ворохе шелковых покрывал. Без тяжелых парчовых одежд, в которых он был на площади, Хаур-Ага выглядел еще более пугающим: его тело усохло, кожа на груди и руках висела бледными, морщинистыми складками, сквозь которые отчетливо проступали контуры ребер, а пальцы, скрюченные недугом, подрагивали на коленях. Из этого полуживого тела живыми казались только глаза — темные, лихорадочно блестящие, полные затаенной злобы и неутоленного желания. — Подойди ближе, эльф, — проскрипел старик, и его сухой кашель эхом разнесся по безмолвному залу. Фингон медленно, с трудом преодолевая слабость в затекших после столба ногах, поднялся и сделал несколько шагов вперед, останавливаясь у самого подножия ложа. На нем по-прежнему был лишь тот позорный лоскут шелка, и под пристальным, раздевающим взглядом Хаур-Аги удушливый стыд вновь опалил его лицо и грудь. — Ты будешь ласкать меня сам. Так, будто я прекраснейшее из творений Арды, — тихо, но с леденящей уверенностью произнес старик, подаваясь вперед. — Видишь, творец несправедлив в своих дарах. Тебе дана вечная юность, а мы увядаем. Но я желаю, чтобы ты не видел моего увядания. Если же ты хоть жестом покажешь, что тебе противно то, что ты видишь, сама возможность видеть будет отнята у тебя, тебе выжгут глаза. Фингон замер, чувствуя, как внутри все сжимается от ледяного ужаса. Взгляд его невольно скользнул по дряблой, покрытой пигментными пятнами коже старика, и мысль о том, что ему придется прикасаться к этому умирающему телу своими руками, гладить эти морщины и делать вид, будто он восхищается этим уродством, показалась ему невыносимой. — Плоть моя уже бессильна, ты не познаешь соитий со мной, — Хаур-Ага издал короткий, похожий на змеиное шипение смешок, заметив, как вздрогнули плечи пленника. — Но скрасишь отведенные мне несправедливым творцом скудные, в сравнении с твоей вечной жизнью, дни самыми изысканными ласками, какие только возможны. Если, конечно, не желаешь провести свою вечность безглазым. Старик медленно протянул свою иссохшую, дрожащую руку и коснулся пальцами бледной щеки Фингона. Эльф рванулся было назад, но вовремя вспомнил об угрозе и заставил себя замереть, лишь плотнее зажмурив глаза. Прикосновение сухой, холодной кожи человека ощущалось как ползущая по лицу змея. Слова хозяина лишали его последней опоры. Не будет быстрого осквернения, после которого можно было бы замкнуться в себе; его принуждали стать активным участником этого унижения, заставляли ломать собственную природу ради прихоти умирающего смертного, капля за каплей выжимая из него остатки гордости под страхом вечной темноты. Но иные слова Хаур-Аги о несправедливости творца глубоко проникли в сознание Фингона, отозвавшись в нем неожиданной, горькой струной. В этой изощренной жестокости, в этих леденящих душу угрозах эльфийский принц вдруг разглядел иную, глубокую и страшную правду. Старик ведь действительно не выбирал свое увядание, не просил у Эру Илуватара этой немощности, этого постыдного тления заживо, которое превращало его плоть в прах еще до того, как дыхание покинуло грудь. Его требование ласки, его безумное желание казаться прекрасным были не просто прихотью развратного богача, а отчаянным, уродливым бунтом против самого предначертания Эа, вынесшего смертным свой суровый и неотвратимый приговор. Этот немощный человек, стоящий на краю могилы, пытался мстить эльфу, в чьем лице видел воплощение всего того, чего люди были лишены с самого начала времен. Вечная юность, не увядающая с веками красота, крепость тела, не знающего болезней — все то, что для Нолдор было естественным, как само дыхание, для Хаур-Аги оставалось недостижимым чудом, недоступным ни за какие сокровища копей Харада. И в его решении подчинить себе короля эльфов, заставить его — бессмертное, совершенное создание — опускаться на колени и восхищаться дряхлостью смертного, был свой, пугающе логичный и изощренный смысл. Это была попытка хотя бы на мгновение перевернуть установленный порядок Арды, заставив вечность служить угасанию. Фингон медленно открыл глаза, глядя на иссохшее лицо своего хозяина уже без прежнего, чистого ужаса, но с тяжелым, давящим чувством причастности к чужой трагедии. Его гордость воина и правителя все еще бунтовала, кричала от невыносимого позора, но разум эльфа, взращенный на мудрости Древних Дней, не мог не признать правоту этой страшной обиды смертных на замысел Творца. Хаур-Ага был жесток, он вырывал свое право силой и угрозами, готовый лишить пленника зрения за один лишь косой взгляд, но сама суть его тоски по утраченной или никогда не имевшейся красоте имела право на существование. Старик продолжал держать свою холодную, дрожащую ладонь на щеке Фингона, вглядываясь в его застывшее лицо, словно пытаясь уловить малейшее движение мысли в глазах узника. Сухой кашель снова сотряс его слабое тело, вынуждая Хаур-Агу опереться о подушки, но взгляд его оставался прежним — требовательным, выжидающим, не прощающим ни секунды промедления. Фингон почувствовал, как к его горлу подступает тяжелый ком: понимание мотивов мучителя не уменьшало его собственного удушливого стыда, но теперь этот стыд смешивался с глубокой, безысходной скорбью по несовершенству этого мира. Фингон закрыл глаза, пытаясь отгородиться от давящей реальности полумрака и удушливого запаха лекарств. Напрягая волю, он стал мысленно достраивать то, что давным-давно поглотило время — сглаживать глубокие морщины на пергаментной коже Хаур-Аги, возвращать силу усохшим мышцам, наполнять бледные губы живой, горячей кровью смертного юноши. Он пытался удержать в сознании этот призрачный образ, чтобы иметь возможность коснуться его без содрогания, как вдруг его разум пронзило странное, ни на что не похожее ощущение. Внезапное тепло, чуждое и одновременно полное отчаянной тоски, ворвалось в его мысли, преодолевая ментальные барьеры, словно старик оказался способен к осанвэ — древнему искусству передачи мыслей и образов на расстоянии. Перед мысленным взором Фингона, вытесняя его собственные робкие догадки, развернулась чужая, ослепительно яркая картина. Это было воспоминание самого Хаур-Аги, бережно хранимое им на самом дне иссыхающей души: отражение в начищенной до блеска бронзе, где на него смотрел молодой кочевник с дерзким взглядом темных глаз, с густыми черными волосами и сильными, загорелыми плечами, не знавшими усталости. В этом ментальном слепке не было ни немощи, ни уродства, лишь чистая, бьющая через край сила человеческой юности, которая когда-то казалась вечной самому ее обладателю. Старик сам показал ему себя — таким, каким он запечатлел свое тело в памяти, прежде чем время превратило его в руины. Фингон распахнул глаза и невольно огляделся по сторонам, словно только теперь по-настоящему увидев окружавшие его покои. Среди немыслимой роскоши, золотого шитья, драгоценных каменьев и изысканных ковров не было ни одной отражающей поверхности. Все огромные металлические чаши были покрыты густой матовой патиной, серебряные кувшины украшал плотный, сплошной узор, не оставлявший свободного места, а полированный мрамор стен был нарочно затянут тяжелыми, поглощающими свет гобеленами. Хаур-Ага изгнал из своего дома все, что могло вернуть его к действительности, он не желал видеть, каким он стал, предпочитая жить в иллюзии своего былого величия, которую теперь должен был поддерживать пленный эльф. Старик медленно опустил руку, его дыхание после ментального усилия стало прерывистым, а на щеках выступил болезненный румянец. Он смотрел на Фингона с затаенным торжеством и в то же время с глубокой, обнаженной уязвимостью человека, который только что впустил врага в святилище своих воспоминаний. — Теперь ты знаешь, — прохрипел Хаур-Ага, и его сухие пальцы судорожно впились в шелк покрывала. — Ты видел то, что отнял у меня твой Творец. Мое тело было крепким, моя кровь горела огнем. Твори свою магию, эльф. Возвращай мне это ощущение всякий раз, когда твои руки будут касаться моей кожи, или плата за твое упрямство будет вечной тьмой. Фингон медленно протянул вперед свои бледные, дрожащие руки, чувствуя, как удушливый стыд отступает, уступая место леденящему, почти мистическому оцепенению. Внутренний барьер, разделявший бессмертного короля и немощного смертного, истончился до предела после внезапного осанвэ. Удерживая в сознании переданный образ сильного, загорелого юноши с дерзким взглядом, эльф впервые осознанно опустил пальцы на иссохшее, холодное плечо Хаур-Аги. Кожа старика под его ладонями ощущалась как древний, ломкий пергамент, но ментальная картина заставляла Фингона мысленно разглаживать эти складки, отдавая капли своей жизненной силы ради поддержания чужой иллюзии. Старик судорожно вздохнул и закрыл глаза, когда пальцы пленного принца начали медленно, плавно скользить вдоль его шеи и опускаться к впалой груди. Тепло эльфийских рук, наполненное первозданной энергией Валинора, проникало сквозь ветхую плоть, возвращая Хаур-Аге давно забытое ощущение легкости. — Да… именно так, — едва слышно прошептал хозяин, и его сухие губы тронула блаженная, почти детская улыбка. — Двигайся ниже, веди ладонями по моим ребрам, гладь мои немощные чресла. Заставь меня поверить, что кровь снова бежит по моим жилам так же стремительно, как в те дни, когда я подчинял себе пустыню. Не останавливайся, изливай свою силу в мои воспоминания. Неожиданное осанвэ установило между ними связь намного более глубокую и прочную, чем того желал сам Фингон. С каждым новым прикосновением, с каждым плавным движением рук по увядающему телу эльф начинал чувствовать не только физическую немощь Хаур-Аги, но и его внутренний мир. В его разум бурным потоком хлынули чужие, человеческие страхи перед близкой могилой, отчаяние от неминуемого забвения и глухая, копившаяся десятилетиями обида на звездное небо, которое оставалось неизменным, пока люди обращались в прах. Эта ментальная близость пугала Фингона сильнее, чем угроза лишения зрения. Он чувствовал, как растворяется в чужой боли, как его собственное «я», его гордость Нолдор и память о Хитлуме медленно тонут в этой удушливой, предсмертной тоске смертного хозяина, привязавшего его к себе невидимыми узами. * * * Удушливый стыд и отвращение, терзавшие Фингона на рыночной площади, постепенно растаяли, уступив место глубокому, ни на что не похожему чувству сострадания. Ментальная связь, возникшая через осанвэ, соединила их души так прочно, что эльф перестал видеть в Хаур-Аге жестокого работорговца или похотливого мучителя. Перед ним был лишь человек, обманутый неумолимым временем, ломающий собственную гордость ради мимолетного возвращения в весну своей жизни. Пальцы Фингона, скользившие по иссохшей груди и впалым ребрам старика, стали мягкими и уверенными, лишенными прежней судорожной дрожи. Вместо принудительной ласки это прикосновение превратилось в священнодействие, в исцеление, на какое только были способны первозданные силы Нолдор. Фингон закрывал глаза и сознательно направлял весь внутренний свет, всю жизненную энергию, отпущенную его высокому роду, сквозь свои ладони прямо в немощное тело хозяина. Он чувствовал, как под его руками ветхая, холодная плоть Хаур-Аги едва заметно теплеет, как выравнивается рваное, хриплое дыхание и как затихает изнуряющий сухой кашель, годами мучивший старика. Эльф отдавал себя без остатка, капля за каплей вливая свою бессмертную стойкость в угасающий человеческий сосуд, стремясь во что бы то ни стало замедлить бег чужого времени и продлить эти скудные, отведенные смертному дни. В тишине узорчатых покоев, лишенных зеркал, Фингон начал говорить, и его голос, тихий и певучий, звучал как забытая музыка древности. Он рассказывал Хаур-Аге об Амане, о сиянии Двух Древ, чьих слез никогда не видела эта иссушенная пустыня, о прохладных садах Лориэна и чистых водах залива Эльдамар. Старик слушал его, затаив дыхание, прижавшись щекой к ладони пленника, и в его темных глазах отражались картины чужого, недостижимого рая, который теперь согревал его последние годы. Эти рассказы и ментальный поток силы стали их общим убежищем от жестокого внешнего мира. Хаур-Ага стал по-настоящему дорог Фингону, но за этой искренней привязанностью крылся и леденящий, расчетливый страх. Каждую ночь, засыпая на шелковых подушках у подножия ложа, эльф с ужасом вспоминал слова смуглого вельможи с рыночной площади, пообещавшего вернуться через пятнадцать лет. Память цепко хранила тяжелый, плотоядный взгляд несостоявшегося покупателя и его обещание выкупить «непортящийся товар» у наследников, как только старик испустит дух. Фингон понимал, что смерть Хаур-Аги станет для него концом этого хрупкого покоя и началом нового, подлинного кошмара в руках молодого и беспощадного хозяина, и потому боролся за жизнь своего старика с отчаянием обреченного. * * * В одно из душных летних утр, задолго до того, как истек седьмой год его плена, Фингон проснулся от прерывистого, страшного хрипа, раздавшегося с ложа. Он мгновенно взвился на ноги, бросаясь к Хаур-Аге, и его пальцы сразу же легли на иссохшую грудь старика, привычно направляя исцеляющий поток эльфийской силы. Но на этот раз внутри человеческого тела бушевала чуждая, черная буря. Яд, подсыпанный в вечернее питье нетерпеливыми наследниками, заждавшимися своего куша и испуганными внезапным долголетием своего патриарха, действовал быстро и беспощадно. Старик судорожно цеплялся за бледные руки Фингона, его темные глаза, некогда пугавшие всю площадь, теперь были полны смертной муки и отчаянной мольбы. Эльф вливал в него все свои силы, опустошая собственный дух до самого дна, но человеческая плоть, отравленная изощренным восточным зельем, разлагалась быстрее, чем ее успевала коснуться эльфийская магия. С последним судорожным вздохом пальцы Хаур-Аги разжались, и его тело обмякло на шелковых подушках, оставив Фингона на коленях перед остывающим трупом. Не успело тело покойного хозяина остыть, как тяжелые кованые двери покоев с грохотом распахнулись. В зал, где больше не действовал запрет на чужие шаги, бесцеремонно ворвались сыновья и племянники Хаур-Аги, сопровождаемые вооруженной стражей и писцами со свитками. Никто из них не смотрел на мертвого старика с упреком или скорбью, их жадные, лихорадочно блестящие глаза были устремлены исключительно на Фингона. Эльф сидел на коврах, совершенно обессиленный после тщетной попытки спасения, прижимая ладони к груди, и его длинные черные волосы путались на бледных плечах. Один из старших сыновей, грузный мужчина с хищным лицом, шагнул вперед и бесцеремонно ткнул Фингона носком сандалии в ребра, заставляя пошатнуться. Писец тут же сделал отметку в пергаменте, монотонно зачитывая пункты из длинного списка имущества. Пленный король Нолдор снова перестал быть личностью, его установившаяся ментальная связь и разговоры об Амане исчезли вместе с дыханием Хаур-Аги, превращая его обратно в ценную вещь, живой трофей из Нирнаэт Арноэдиад, который подлежал немедленному разделу между преемниками. — Этот эльф — самая дорогая жемчужина в доме нашего отца, — громко произнес один из наследников, обводя присутствующих требовательным взглядом. — Мы не можем просто отдать его в одни руки, его стоимость покроет долги половины наших торговых домов. За него нужно выручить чистое золото, и как можно скорее, пока наместник Великого Господина не предъявил на него свои права. Фингон слушал этот циничный спор, и леденящий ужас вновь сковывал его сердце, ведь он слишком хорошо помнил, кто именно обещал вернуться за ним через пятнадцать лет и чьи бесстыдные руки ждали возможности завершить то, что не успел совершить покойный старик.