Ночи Юго-Востока

Собственные уговоры, на которые Фингон пошел в отчаянии, казались ему безумием, но это был единственный, призрачный шанс избежать худшего. Он сам, переступив через остатки королевской гордости, убеждал жадных наследников не продавать его тайно из рук в руки, а выставить на открытый аукцион, расписывая, какую немыслимую гору золота они смогут выручить на площади от соперничающих купцов. Эльф надеялся, что среди чужеземцев, богатых караванщиков или безумных коллекционеров Востока найдется хоть кто-то, кто перебьет цену смуглого вельможи. Он был готов достаться любому хозяину, терпеть новые прихоти и жестокость, лишь бы не оказаться в руках того, чьи бесстыдные, уверенные пальцы он до сих пор чувствовал на своем теле. Но судьба вновь посмеялась над его надеждами, вернув повествование в исходную точку кошмара. Солнце палило так же безжалостно, как и семь лет назад, заливая рыночную площадь ослепительным, белесым светом, а воздух был все так же густ от пыли и криков торговцев. Фингон снова стоял у того же самого позолоченного аукционного столба, прижатый к нему обнаженной спиной. Из одежды на нем вновь остался лишь лоскут полупрозрачного шелка, едва прикрывавший бедра, а его высоко поднятые руки стягивали те же золотые цепи, уходившие к вершине столба и заставлявшие израненное, истощенное исцелением старика тело вытягиваться струной. Щиколотки пленного короля снова были скованы тяжелыми золотыми обручами, намертво притянутыми к деревянному настилу помоста. Все повторилось с пугающей точностью, но теперь Фингон был еще слабее, лишенный тех душевных сил, что он без остатка отдал Хаур-Аге. Он стоял перед бурлящей, глазеющей толпой, чувствуя себя абсолютно беззащитной вещью, выставленной на потеху смертным, и его взгляд лихорадочно скользил по первым рядам покупателей, выискивая среди них лицо своего главного страха. Тяжелый шаг за спиной заставил Фингона внутренне сжаться, еще сильнее натянув золотые цепи, удерживавшие его руки над головой. Первое, что он ощутил, была горячая, властная ладонь, которая без малейшего стеснения огладила его обнаженные ягодицы, сминая кожу с хозяйским, уверенным бесстыдством. Это прикосновение, точь-в-точь повторявшее кошмар семилетней давности, обожгло эльфа изнутри, заставив его судорожно вздохнуть и до боли закусить губу. — Я не повторяю ошибок, — раздался у самого его уха знакомый, вкрадчивый голос смуглого вельможи, обдавшего шею пленника жарким дыханием. — Теперь я стал богаче. И в этот раз я выкуплю тебя. Ты заставил меня ждать слишком долго, звезда Хитлума, но теперь твоя вечность принадлежит мне. Фингон замер, чувствуя, как удушливый стыд и леденящий страх снова затапливают его существо, но не успел он осознать неизбежность своей участи, как по рыночной площади прокатился глухой, испуганный ропот. Толпа, секунду назад шумевшая и выкрикивавшая ставки, стремительно расступалась, образуя широкий, пустой коридор. Вельможа резко отдернул руку от тела эльфа и отступил на шаг, его лицо мгновенно побледнело, а былая уверенность сменилась подобострастным ужасом. На помост неторопливо поднимался сам восточный наместник Моргота. Это был темный майа, принявший обличье величественного, но пугающе прекрасного мужа в черных, струящихся одеждах, от которых веяло могильным холодом Тангородрима. Его бледная кожа казалась высеченной из мрамора, а в глубине темных глаз плясали искры багрового, нечистого пламени. Он остановился у золоченого столба, прищурив глаза, и его взгляд — глумливый, плотоядный и лишенный даже намека на человеческое милосердие — медленно скользнул по беззащитному, обнаженному телу Фингона, задерживаясь на изящных запястьях и бледной груди. — Какая редкая забава увядает в этой глуши, — тихо произнес майа, и от звука его голоса, наполненного скрытой, давящей силой, у Фингона подкосились ноги, удержавшиеся лишь благодаря золотым обручам на щиколотках. — Наш Великий Господин был слишком щедр, отдав короля Нолдор обычным торговцам. Пожалуй, я заберу эту игрушку в свой дворец. Фингон посмотрел на наместника Врага, и внутри него все перевернулось от внезапного, ослепляющего осознания. Вельможа, которого он так отчаянно боялся все эти семь лет, чьих бесстыдных ласк и грубости он страшился до дрожи в жилах, теперь казался ему едва ли не спасением. Тот был всего лишь человеком — смертным, чьи страсти были понятны, а жизнь скоротечна. Попасть же в руки бессмертного майа, слуги Моргота, изощренного в пытках и знающего, как мучить душу и плоть эльфа веками, было истинным, первозданным кошмаром. Пленник перевел умоляющий, полный отчаяния взгляд на смуглого вельможу, безмолвно моля его назвать любую цену, лишь бы не оставаться один на один с посланником Ангбанда. Наместник Моргота неторопливо двинулся вокруг золоченого столба, шурша черными шелками и заставив стоявших рядом наследников Хаур-Аги согнуться в низком поклоне. Его плотоядный, холодный взгляд на мгновение переместился на другие лоты, давая узнику короткую, призрачную передышку. Смуглый вельможа воспользовался этой секундой. Он сделал шаг ближе, почти вплотную приближаясь к помосту, и открыто встретился взглядом с Фингоном. В его глазах больше не было прежней сытой уверенности, но в них разгорелся азарт хищника, заметившего перемену в поведении своей добычи. Он уловил этот умоляющий, полный отчаяния взор эльфийского короля, который еще минуту назад содрогался от одного его прикосновения. — О, да ты, похоже, сам бы рад, чтобы это был я, — негромко, одними губами произнес вельможа, и на его лице промелькнула тонкая, циничная усмешка. — Но вот вопрос — ради чего бы мне идти против наместника? Оспаривать волю слуги Великого Господина — это огромный риск для моей головы и моего богатства. Разве что ты сам, став моим, отдашься мне с радостью. Пообещай мне это, и я вступлю с наместником в спор за покупку тебя на этих торгах. Эти слова прозвучали для Фингона как удар грома среди ясного неба. Человек требовал от него не просто покорности, которую можно было силой вырвать у бесправного раба, и не симуляции чувств, на какую он шел ради Хаур-Аги. Вельможа желал подлинного, добровольного согласия на свое осквернение, жаждал, чтобы гордый владыка Нолдор сам, по своей воле, принес ему в жертву остатки своего достоинства ради спасения от ангбандского палача. Фингон судорожно глотнул горячий воздух площади, переводя взгляд с бледного, окутанного тенью силуэта майа на смуглое лицо смертного. Золотые цепи над его головой тихо звякнули, когда его тело вновь пробила крупная дрожь. Выбор, вставший перед ним, был страшен: поступиться последней внутренней свободой ради человеческого гарема или сохранить гордость, но навсегда кануть в бездну изощренных мук, которые приготовил для него посланник Моргота. Наместник уже поворачивал голову обратно к столбу, и времени на раздумья у пленника почти не оставалось. Холодный, оценивающий взгляд наместника уже возвращался к золоченому столбу, и этот могильный холод Тангородрима, шедший от темного майа, помог Фингону принять окончательное решение. В его сознании, воспитанном на законах Арды, вспыхнула простая и спасительная мысль: человек смертен. Каким бы жестоким, властным или похотливым ни был этот вельможа, его весна и лето быстро сменятся зимой, а земной век угаснет, как искра в ночи. Рано или поздно у Фингона появится шанс на побег, на освобождение или хотя бы на перемену участи после смерти хозяина. Майа же был бессмертным духом, слугой Изначального Врага, и пленение у него означало путь в один конец — бесконечную, растянутую на эпохи пытку без малейшей надежды на финал. Фингон опустил взгляд, прямо посмотрев в глаза стоявшего внизу вельможи. Золотые цепи звякнули, когда он из последних сил потянулся всем телом вперед, насколько позволяли скованные щиколотки, сокращая расстояние между ними. В его глазах больше не было гордого отчуждения, только глухая, выжженная позором решимость. — Я обещаю, — тихо, но отчетливо произнес Фингон, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он сам подписывал приговор своей королевской чести. — Я буду твоим. С радостью и покорностью. Только не отдавай меня ему. Вельможа удовлетворенно прищурился, и на его губах заиграла торжествующая, хищная усмешка. Он получил то, чего не могло купить ни одно золото мира — добровольное согласие верховного короля Нолдор подчиниться его воле. В этот же миг наместник Моргота сделал шаг к помосту, небрежно бросив наследникам Хаур-Аги: — Забирайте свои мешки с монетами, этот эльф отправляется в мою цитадель. — Три тысячи золотых монет харадского чекана и право на беспошлинный проход твоих караванов через мои земли! — властно и громко выкрикнул вельможа, выступая вперед и заставляя всю площадь, включая самого темного майа, замереть от такой неслыханной дерзости. Темный майа медленно повернул голову к дерзкому смертному, и багровые искры в глубине его глаз на мгновение вспыхнули ярче, заставив наследников Хаур-Аги в ужасе втянуть головы в плечи. Он долго, с леденящим душу спокойствием разглядывал вельможу, словно оценивал, сколько лет жизни осталось этому хрупкому человеческому сосуду. Затем его взгляд вернулся к Фингону, беззащитно вытянувшемуся у позолоченного столба, и на бледных губах слуги Моргота змеилась тонкая, глумливая улыбка. Майа тоже подумал о том, что человек смертен; для бессмертного духа, видевшего зарождение Арды, тридцать или сорок лет человеческого века были лишь кратким, едва заметным мгновением. Ему тоже было совсем несложно подождать, пока этот червь сгниет в земле, чтобы потом забрать законную добычу без лишнего шума и трат. — Твое золото и земли приняты, смертный, — небрежно произнес наместник, и от его тихого голоса по настилу помоста пробежал легкий иней. — Тешься своей игрушкой, пока твое время не истекло. С этими словами черные шелка его одежд взметнулись, и майа неторопливо двинулся прочь с площади, уступая право владения. Фингон проводил его взглядом, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно пойманная птица. Он слишком хорошо понял, почему уступил этот темный дух, и от этого осознания по его обнаженной коже пробежал мороз. Отдав всего себя смертному вельможе, пообещав ему добровольную радость и покорность, он купил лишь отсрочку перед неизбежным падением в бездну Ангбанда. Но в то же время внутри него, среди удушливого стыда и страха, впервые за семь лет плена зажглась робкая, отчаянная искра надежды. Отсрочка давала ему то, чего не было в подземельях Тангородрима — драгоценное время и, может быть, единственный шанс на подлинное спасение. Жадные наследники Хаур-Аги уже судорожно хватали тяжелые мешки с золотом, а слуги вельможи поднялись на помост и начали отпирать золотые оковы, державшие руки и щиколотки пленного короля. Фингон едва удержался на ногах, когда цепи упали, и его обессиленное тело мягко подхватили под локти. Главная мысль теперь жгла его разум сильнее раскаленного железа: за те годы, что ему отведены в человеческом гареме, он должен суметь подать весточку своим сородичам на Запад, докричаться до Хитлума или скрытого Нарготронда, попросить о помощи и спасении. От одной мысли о том, что ему придется рассказать отцу, братьям или верным воинам Нолдор, в каком именно положении он находится, какая позорная участь стала его реальностью и что он пообещал смертному ради выживания, Фингону становилось немыслимо, смертельно стыдно. Этот стыд душил его, заставляя бледнеть еще сильнее, но разум короля оставался тверд. Лучше пережить это страшное унижение перед лицом своего народа, лучше открыть им свою наготу и позор, чем вновь оказаться во власти первозданной Тьмы, откуда уже никто и никогда не сможет его вернуть. Вельможа подошел ближе, победно оглядывая свою живую драгоценность, и Фингон заставил себя покорно опустить голову, делая первый шаг навстречу своей новой неволе. * * * Тяжелые бархатные портьеры цвета спелого граната отсекали покои вельможи от ночной прохлады, оставляя внутри лишь душный, неподвижный воздух, пропитанный ароматами амбры и мускуса. Фингон стоял посреди огромной опочивальни, ковры которой казались слишком мягкими, почти засасывающими его истощенные ноги. Золотые цепи остались на площади, но невидимые путы его собственного обещания давили на плечи тяжелее любого металла. На нем были новые одежды — широкие шаровары из тончайшего белого шелка и прозрачный жилет, расшитый мелким жемчугом, который оставлял грудь полностью обнаженной и ничуть не скрывал бледности его кожи. Дверь тихо скрипнула, и в покои вошел хозяин, уже сбросивший тяжелые дорожные одежды. Вельможа остался в легком шелковом халате, распахнутом на груди, и его маслянистые темные глаза сразу же отыскали фигуру пленного эльфа. Он не спешил, наслаждаясь моментом, которого ждал долгие семь лет, и его шаги по мягкому ворсу были совершенно бесшумными. Он остановился в паре шагов от Фингона, победно и плотоядно разглядывая свою драгоценную покупку. — Ну вот мы и наедине, моя звезда, — негромко произнес вельможа, и его голос прозвучал с властной, сытой издевкой. — На площади ты был весьма красноречив. Твои речи спасли тебя от северных подземелий, но теперь пришло время платить по счетам. Помнишь ли ты, что обещал мне ради своей отсрочки? Фингон медленно поднял голову, заставляя себя смотреть прямо в глаза человека, хотя удушливый, обжигающий стыд вновь подступал к самому горлу. Мысль о том, что сейчас начнется осквернение, к которому он сам обязался подойти с радостью и покорностью, заставила его эльфийскую кровь заледенеть. Он понимал, что любая фальшь, любое видимое отвращение может разрушить этот хрупкий шанс на выживание и лишить его возможности подать весточку на Запад. Чтобы сдержать клятву, ему нужно было сломать себя, перешагнуть через королевский сан и стать той самой игрушкой, которую вельможа так жаждал получить. — Я помню каждое свое слово, господин, — тихо, но без дрожи ответил Фингон, и этот покорный тон дался ему ценой нечеловеческого усилия воли. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и его бледные, тонкие пальцы медленно, покорно легли на смуглые плечи вельможи. Прикосновение к горячей, чужой коже смертного отозвалось внутри Фингона глухим ударом сердца, но он заставил свои руки оставаться мягкими, ласкающими, удерживая на губах тень той самой обещанной радости, которая должна была купить ему свободу в будущем. Человек довольно зарычал, чувствуя, как гордый король Нолдор добровольно склоняется перед его властью, и крепко сжал бедра эльфа, увлекая его к роскошному ложу в глубине покоев. Шелковые простыни ложа казались Фингону зыбучим песком, в который его эльфийское естество погружалось медленно и безвозвратно. Наступил тот самый миг падения, который прежде представлялся ему невозможным, противоестественным для любого из Старшего Народа. Хозяин был на удивление бережен с ним, в его движениях не было той грубой, ломающей кости ярости, которой отличались орки Ангбанда, но эта бережность сочеталась с абсолютной, железной неумолимостью смертного, дорвавшегося до своей высшей награды. Вельможа действовал не как палач, а как искусный завоеватель плоти, знающий каждый изгиб человеческого тела и жаждущий подчинить себе эльфийскую природу. Самым страшным и немыслимым для Фингона было то, что человек не желал видеть под собой безжизненную куклу или безмолвно плачущего раба. Мужчина был достаточно опытен, чтобы понимать: истинное торжество над королем Нолдор наступит лишь тогда, когда само тело пленника предаст своего хозяина. Вельможа использовал душные, расслабляющие масла, его пальцы и губы находили самые чувствительные, потаенные точки на бледной коже Фингона, настойчиво и терпеливо пробуждая в нем ответный отклик. Хозяин ласкал его грудь, целовал внутреннюю сторону бедер и заставлял эльфа выгибаться навстречу этим прикосновениям, добиваясь от него физического наслаждения. Фингон, связанный своей клятвой на площади, не имел права оттолкнуть эти руки или замкнуться в ледяном отчуждении. Каждое новое требование хозяина он был обязан встречать со смирением, но когда чужое, горячее тело полностью подчинило его себе, эльф столкнулся с пугающим, доселе неведомым телесным опытом. Эльфы привыкли к тому, что их плоть и дух едины, а любовь всегда чиста и сопряжена с брачными узами. Здесь же его тело, разбуженное чужой искушенной страстью, начало жить своей собственной, отдельной от разума жизнью. Фингон чувствовал, как к горлу подступает удушливая волна стыда, когда из его груди против воли вырывался тихий, прерывистый стон удовольствия, рожденный искусными ласками смертного. Этот физический восторг, расцветавший посреди абсолютного душевного позора, пугал его сильнее смертных приговоров Врага. Тело предательски горело от чужого присутствия, кровь бежала по жилам стремительно и горячо, а вельможа, замечая эту слабость, лишь удовлетворенно шептал ему на ухо слова похвалы, упиваясь своей победой. Фингон закрывал глаза, устремляя остатки своего израненного духа куда-то в темноту, пытаясь удержать в сознании мысль о Хитлуме и о весточке, которую он обязан отправить на Запад, в то время как его плоть полностью растворялась в этом немыслимом, греховном падении на роскошном ложе восточного владыки. * * * С годами этот противоестественный, обжигающий жар, поначалу казавшийся Фингону изощренным проклятием, медленно и незаметно проник в самое его существо. Эльфийское тело, однажды пробужденное искушенной страстью смертного, привыкло к тяжелой ласке, к душным ароматам амбры и к той лихорадочной, безумной полноте жизни, которую люди пытались уместить в свои короткие века. Пленник ловил себя на пугающей, постыдной мысли: когда хозяин уезжал по делам или принимал караваны, Фингону начинало искренне, до дрожи в бледных пальцах, не хватать этого чужого тепла и тех немыслимых ночей, где его королевская гордость сгорала дотла. Весточку на Запад, которой Фингон так страшился и одновременно желал, хозяин разрешил послать сам, и даже лично помог составить надежный маршрут через верных караванщиков, минуя бдительные посты северного наместника. Вельможа сделал это без страха, с той же расчетливой, глубокой мудростью смертного, которая когда-то помогла ему переиграть темного майа на площади. — Когда с годами пыл мой угаснет, мне, пожалуй, приятней будет получить во владение те эльфийские сокровища, что твои родичи будут готовы отдать за тебя, — негромко произнес хозяин, перебирая длинные черные волосы Фингона, пока тот лежал у его плеча на шелковых простынях после очередной ночи соития. — И, отдав тебя им, а не тому мутноглазому, которого темный владыка севера сделал своим наместником здесь, я, пожалуй, обрету толику бессмертия. Я же знаю, ты будешь помнить меня. И наших ночей тебе станет… не хватать. Этот человек был пугающе, абсолютно прав, и от его правоты у Фингона заходилось сердце. Отец погиб в той роковой битве, а скрытый город брата Тургона был надежно укрыт от всего мира, поэтому свою отчаянную весть он послал Майтимо, единственному, кто мог бы откликнуться на этот отчаянный крик о помощи. Письмо к названому брату было написано и запечатано, но теперь, отправляя его, эльф испытывал совсем иной, более сложный стыд. Он звал Маэдроса на помощь, умолял собрать выкуп или прислать верных воинов для его спасения из человеческого гарема, но внутри себя уже знал: даже если друг былой юности вернет его в прохладу Хитлума, он никогда не станет прежним. Часть его души навсегда осталась в этой душной восточной спальне, порабощенная смертным мужчиной, и память о совершенном падении будет вечно гореть в его бессмертном разуме, заставляя тосковать по рукам своего хозяина среди чистых вод и вековых лесов Запада.