Ночи Юго-Востока

Фингон даже не догадывался, какая бездна времен пролегла между его падением на равнинах Нирнаэт Арноэдиад и пробуждением в золотой клетке Ахиб-Бабы. Годы, проведенные в глухом, тяжелом беспамятстве после страшного ранения головы в темной твердыне севера, тянулись куда дольше, чем он мог бы себе вообразить. Моргот отправил его на далекий восток, в лапы своего наместника, вовсе не в зените своего могущества, а в самый грозный час — когда на берега Белерианда уже высадился ослепительный десант Войны Гнева во главе с Эонвэ. Издыхающий во Тьме Владыка чуял свой неминуемый проигрыш и коварно решил, что радости освободить короля Нолдор он победоносному воинству Запада ни за что не доставит, укрыв живой трофей в знойных пустынях. Истерзанный в долгом, опасном пути пергамент достиг Майтимо в самый немыслимый, роковой момент истории Нолдор. Под сенью походного шатра Эонвэ, Маэдрос и Маглор стояли посреди поверженных, мертвых стражей, сжимая в ладонях выкраденные Сильмариллы. В воздухе еще пахло пролитой кровью, когда глашатай Валар, глядя на несчастных сыновей Феанора, тихо произнес свой приговор: не трогайте их, пусть уходят. В руке Маглора сияло отвоеванное сокровище, а Майтимо сжимал свой Камень единственной уцелевшей ладонью, кожа на которой уже начинала обугливаться и тлеть от священного пламени, причиняя ему невыносимую муку. И в эту секунду, когда мир вокруг рушился, из тени шатров шагнул человек с восточным разрезом глаз и протянул ему клочок кожи. Чтобы принять послание, Маэдросу пришлось сделать судорожное усилие. Он переложил ослепительно горящий Сильмарилл из живой ладони в глухую, безжизненную хватку своей железной руки, протез которой холодно зазвенел, удерживая святыню. Освободившейся обожженной десницей, сквозь боль, он развернул истрепанный пергамент, и его глаза побежали по неровным, дрожащим строкам. Финдекано… в плену… и просит его, своего названого брата, выкупить его у смертного человека, чтобы только не достаться обратно в лапы бессмертного майа, наместника Тьмы. Фингон жив!!!! Ослепительная, безумная радость, подобная первому утреннему солнцу Валинора, затопила истерзанную душу Маэдроса, заставив его сердце забиться с забытой силой воина. Но следом за радостью пришла горькая, яростная усмешка, искривившая его губы. Много ли сокровищ для выкупа осталось у изгнанников и братоубийц, потерявших все свои крепости? Глаза Майтимо вспыхнули недобрым огнем, когда он посмотрел на то, что держал. Всего два сокровища остались во всем мире под их началом — одно покоилось в его железных пальцах, второе сжимал Маглор. Этой платы — усмешка старшего сына Феанора стала по-настоящему безумной — точно хватит, чтобы выкупить короля у любого смертного царя. Но затем в его мыслях всплыли последние слова письма: не достаться майа, наместнику Тьмы на востоке. Маэдрос с силой швырнул истрепанный пергамент прямо к ногам замершего Эонвэ, и его голос прозвучал как удар боевого рога над полем брани: — Кажется, вы слишком спешите уйти на Запад, не добив врага на Востоке! Читай! Глашатай Валар поднял свиток, и вскоре приказ разнесся по лагрю Победителей. * * * Тяжелые, закованные в сияющую броню отряды Воинства Гнева, собиравшиеся плыть за Море, начали разворачивать свои знамена к рассвету, выдвигаясь в дальние, неизведанные земли Востока, чтобы выжечь последние остатки ангбандской скверны. Двое братьев-феанорингов скакали особняком; остальное воинство сторонилось их, как проклятых, но не прогоняло, потому что именно им был указан этот далекий путь и именно им дали провожатых из восточных караванщиков. А далеко на востоке, в прохладе узорчатых покоев, смуглый вельможа перебирал черные волосы Фингона, заставляя эльфа тихо вздыхать под своими пальцами. Человек даже представить себе никогда не мог, сколь великим, немыслимым для смертных эльфийским сокровищем он скрасит себе грядущую старость, когда к воротам его дворца под грохот копыт серебряных коней подойдет Воинство Запада, чтобы забрать своего короля. * * * Ослепительный блеск и тяжелый грохот Воинства Запада миновали узорчатые ворота города, устремляясь дальше, к грозной цитадели на окраине пустыни, чтобы навсегда покончить с темным майа и выжечь остатки ангбандской скверны. Основные силы Эонвэ шли на штурм дворца наместника, и лишь двое эльфов, чьи кони двигались шагом, свернули с общего тракта к указанному им дому вельможи. Майтимо и Маглор ехали особняком, сторонясь сияющих отрядов; между ними, притороченный к седлу, покоился тяжелый, наглухо замотанный в плотную темную ткань ларец, скрывавший то, ради чего веками лилась кровь Нолдор. Тяжелые резные двери опочивальни открылись без грохота штурма, впуская внутрь лишь прохладный ветер пустыни и дорожную пыль. Фингон замер на краю роскошного ложа, инстинктивно прижав к обнаженной груди прозрачный, расшитый жемчугом жилет, когда на пороге показалась высокая, иссушенная походами фигура Маэдроса с неизменным железным протезом вместо правой руки. Навстречу братьям вышел сам вельможа, который, несмотря на отсутствие целой армии за их спинами, бледнел от одного вида этих мрачных, отмеченных роком воинов. — Я пришел за своим королем, смертный, — глухо произнес Маэдрос, останавливаясь посреди ковров, пахнущих амброй и мускусом. — Твоя цена со мной. Человек с трудом сглотнул, переводя взгляд с грозного однорукого эльфа на Фингона, который не смел поднять глаз от позора своего плена. Вельможа понимал, что перед ним стоят изгнанники, но его расчетливый ум требовал обещанного сокровища, способного затмить блеск земных царей. Маглор молча потянул за тяжелые серебряные защелки и медленно поднял тяжелую крышку ларца, ни на мгновение не прикасаясь к его содержимому руками. В этот же миг из бархатных глубин шкатулки вырвался ослепительный, первозданный свет Двух Древ. Чистое и нестерпимо яркое сияние двух Сильмариллов мгновенно заполнило всю опочивальню, выжигая тени в углах и заставляя драгоценные камни на гобеленах казаться тусклыми стекляшками. В комнате стало светло, как в полдень в Валиноре, и этот свет безмолвно свидетельствовал о величии принесенной платы. Глаза Фингона расширились от невыносимого, ослепляющего ужаса, когда он понял, чем именно его выкупает брат. Это были Сильмариллы — те самые Камни, ради которых была пролита кровь сородичей в Альквалонде, ради которых сгорели корабли в Лосгаре и пал сам их создатель. Древняя, страшная Клятва, ковавшая рок их народа на протяжении веков, теперь приносилась в жертву среди шелков восточного гарема. Майтимо отдавал смертному человеку самое святое, последнюю суть своей иссушенной грехом души, расплачиваясь величайшим сокровищем Арды в закрытом ларце за позор своего друга. — Забирай, — властно бросил Маэдрос, железной рукой указывая на сияющий ларец, который вельможа тут же судорожно захлопнул и прижал к груди, трясясь от благоговейного шока перед немыслимым богатством. — Плата отдана сполна. Майтимо сделал шаг вперед, протягивая свою единственную, иссеченную шрамами живую руку Фингону. Пленный король Нолдор медленно поднялся с подушек, его тело все еще хранило пугающую память о противоестественном человеческом жаре, но, встретившись взглядом с полными слез и решимости глазами Маэдроса, он вложил свои тонкие пальцы в его ладонь, навсегда покидая душную обитель своего падения. * * * Копыта коней мягко ступали по сухому, горячему песку, когда трое всадников покинули пределы притихшего города. Позади, на самом краю горизонта, небо окрашивалось багровыми и золотыми всполохами — там, у цитадели наместника, гремели последние раскаты Войны Гнева, но здесь, в пустыне, царило глубокое, почти осязаемое безмолвие. Фингон ехал чуть позади Майтимо, кутаясь в просторный походный плащ, который брат набросил на его плечи прямо поверх шелковых нарядов наложника. Маэдрос долго молчал, глядя вперед, на бесконечные барханы, и лишь мерный стук его железного протеза о луку седла нарушал тишину. Наконец он придержал коня, выравнивая шаг с конем Фингона, и повернул к нему свое измученное, иссеченное шрамами лицо. — Ты жив, Финьо, — негромко произнес Майтимо, и в его голосе, обычно резком и властном, проступила давняя, почти забытая мягкость из дней их валинорской юности. — Все остальное теперь не имеет значения. Мы искали тебя среди мертвых на Изначальной равнине, мы оплакали тебя, а ты все это время был здесь. Фингон судорожно сжал поводья бледными пальцами, и удушливый, обжигающий стыд, который он так долго прятал в душных покоях вельможи, снова подступил к самому горлу. Ему казалось невыносимым стоять вот так, лицом к лицу со старшим сыном Феанаро, зная, какую цену тот заплатил за его позорное выживание. — Ты отдал Камни, Майтимо, — тихо, почти шепотом ответил Фингон, не смея поднять глаз на друга. — Камни, ради которых вы сожгли корабли, ради которых прокляли себя и весь наш род. Ты принес Клятву в жертву моему осквернению. Мне… мне немыслимо стыдно перед тобой. Перед Маглором. Перед всеми нами. Вы отдали святыню смертному человеку за мои ночи в его гареме. Маэдрос остановил коня и протянул свою единственную живую ладонь, мягко, но властно коснувшись подбородка Фингона, вынуждая его поднять голову и встретиться с ним взглядом. В темных глазах Майтимо не было ни упрека, ни брезгливости, ни тени сожаления о потерянном сокровище феанорингов — лишь бездонная, выжженная веками страданий любовь к названому брату. — Камни жгли наши руки, Финьо, — с горькой, но удивительно чистой усмешкой произнес Маэдрос. — Они не приняли нас. Земля и море поглотили бы их, или гнев Эонвэ настиг бы нас у шатра. Но Илуватар судил иначе. Камни, принесшие столько горя нашему народу, сослужили свою лучшую, самую чистую службу. Они купили мне тебя. Они спасли верховного короля Нолдор от бездны Ангбанда. Если бы отец был жив, он поступил бы так же. Не стыдись своего выживания. Ты устоял там, где другие бы сломались. Фингон посмотрел на искалеченную руку брата, затем оглянулся назад, на уходящий в ночную тень восток, где остался его хозяин, прижимающий к груди ларец с Сильмариллами. Противоестественный, пугающий жар человеческих ласк все еще жил в его теле, и эльф знал, что эта память останется с ним навсегда, но слова Майтимо впервые за долгие годы принесли его иссушенной душе подобие прохлады. Они медленно тронули коней дальше, держа путь к побережью, откуда белые корабли должны были увести последних изгнанников Нолдор назад, за Море. * * * Сухие ветра пустыни еще не успели замести следы коней сыновей Феанора, когда к огромному походному шатру Эонвэ, разбитому среди руин поверженной цитадели наместника, приблизился одинокий путник. Это был тот самый смуглый вельможа, но теперь на нем не было богатых парчовых халатов, а его пальцы были лишены привычных перстней. В руках он бережно нес тяжелый серебряный ларец, из-под крышки которого даже сквозь плотную ткань пробивались лучи неземного, ослепительного света. Стражи Воинства Гнева, закованные в сияющую броню, расступились перед ним, подчиняясь безмолвному знаку глашатая Валар. Вельможа остановился перед величественной фигурой Эонвэ, чьи глаза лучились первозданным светом самого Манвэ. Смертный человек не склонил головы в страхе, хотя его колени дрожали от давящего присутствия могущественного майа. Он медленно опустил ларец на ковер у ног вестника богов, и серебряные защелки тихо звякнули в наступившей тишине. — Я тот, кто сейчас владеет этим сокровищем по праву, — твердо произнес вельможа, и в его голосе, привыкшем отдавать приказы караванам, проступила предельная, обнаженная искренность. — Мне было оно отдано в уплату, но мне не удержать его в руках. Я простой человек, и моя жизнь угаснет, как искра, а наследники разорвут мою память на части ради этих камней. Я готов отдать его богам. За то, о чем мечтает каждый рожденный смертным. За участь эльдар — для меня — и право ступить на земли Амана. Эонвэ молча перевел взгляд на ларец, в котором покоились Сильмариллы, возвращенные из долгого, кровавого скитания по Средиземью. Глашатай Валар знал, какая пугающая, противоестественная страсть связывала этого человека с пленным королем Нолдор и как глубоко этот смертный сумел заглянуть в эльфийскую душу, коснувшись вечности сквозь свои ласки. Желание вельможи не было прихотью жадного купца; это был все тот же отчаянный, гордый бунтарский порыв против несовершенства Эа, но теперь человек приносил за него высшую, немыслимую для земных владык плату. Великий майа медленно поднял руку, и над шатром пронеслось дыхание чистых ветров Запада, принесшее с собой прохладу и запах весенних садов Лориэна. — Твоя плата чиста, смертный, и воля Валар благосклонна к столь великой жертве, — произнес Эонвэ, и его голос прозвучал как благословение, снимающее с души человека бремя земных лет. — Тебе даруется то, чего ты просишь. Твой век больше не угаснет, и плоть твоя не познает тления. И ему было даровано. Тяжесть прожитых лет, подтачивавшая силы вельможи, мгновенно отступила, уступая место легкой, не увядающей с веками крепости Старшего Народа. Наместник богов бережно поднял ларец, устремляя свой взор к морю, а новорожденный эльф, чьи глаза теперь лучились вечной юностью, повернулся вслед за ушедшими на побережье Нолдор. Он знал, что на белых кораблях, идущих в Аман, его ждет долгая, бесконечная вечность, в которой им с Фингоном больше не придется делить позор и тайный стыд восточных ночей, ведь их судьбы теперь были навеки связаны чистым светом первозданных Камней. * * * Белые мраморные колоннады чертогов Валимара тонули в прохладной тени, отбрасываемой раскидистыми ветвями золотого Лаурелина. Фингон медленно шел по мозаичным плитам, вдыхая чистый, наполненный ароматами вечных цветов воздух Амана, который за долгие годы так и не смог до конца выжечь из его памяти душные запахи амбры и мускуса. Изменившийся мир Запада вернул ему покой, но не стер глубокие шрамы, оставленные на душе восточным пленом. У края прозрачного фонтана он остановился, заметив незнакомого эльфа, чья фигура была окутана легкими светлыми одеждами нолдорского покроя. Тот стоял спиной к нему, но, услышав шаги, медленно повернулся, и Фингон замер, пораженный странным, пронзительным ощущением дежавю. Перед ним стоял совершенно юный эльф, чье лицо дышало свежестью и безупречной красотой — для бессмертного народа возраст чуть за пятьдесят означал лишь самое начало зрелости, едва минувшие пять лет после совершеннолетия. На его гладких щеках и подбородке не было и следа бороды, которая никогда не росла у эльдар, и без этого привычного земного атрибута Фингон вообще не узнал бы его. Однако глаза этого юноши — темные, маслянистые, полные глубокой, выжженной опытом мудрости, не уступавшей мудрости древних владык — были ему пугающе, до дрожи в сердце знакомы. Юноша сделал плавный, уверенный шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и на его губах промелькнула та самая едва заметная усмешка, которую Фингон слишком часто видел в полумраке восточной опочивальни. — Я делил с тобой ночи, — негромко произнес молодой эльф, и в его певучем голосе, обретшем бессмертную чистоту, отчетливо проступили вкрадчивые интонации прежнего хозяина. — Тогда, когда ты не мог отказаться. Но сейчас ты можешь, конечно. Но не спеши. Подумай. Наш союз будет, если ты его пожелаешь, союзом равного с равным. Фингон судорожно вздохнул, чувствуя, как внутри него с новой силой закипает тот пугающий, противоестественный жар, по которому его тело предательски тосковало все эти годы на Западе. Земной вельможа, купивший толику бессмертия ценой Сильмариллов, теперь стоял перед ним без своей дряхлеющей человеческой плоти, без власти хозяина и без страха перед скорой могилой. Рок Арды, перевернутый их жертвой, соединил их вновь, но теперь у пленного короля больше не было золотых цепей, столба и удушливого страха перед майа — осталась лишь свобода выбора и память о ночах, которые они теперь могли разделить по доброй воле. Фингон долго молчал, вглядываясь в до боли знакомые темные глаза, которые теперь смотрели на него из глубин прекрасного, вечно юного лица. Удушливый стыд, когда-то терзавший его на раскаленной площади Востока, окончательно растаял, уступив место странному, умиротворяющему покою. Человек, лишившийся своей тленной человечности, больше не был его палачом или хозяином; он стал братом по бессмертию, принесшим к подножию Валар величайшую жертву ради права быть рядом. Фингон сделал медленный шаг вперед и протянул руку, впервые касаясь гладкой щеки юноши без принуждения, по своей собственной воле. — Ты отдал сокровище мира, чтобы обрести вечность, — тихо произнес Фингон, и его пальцы уловили живое, ровное тепло новой эльфийской плоти. — И ты прав: я помню каждую нашу ночь. Мое тело тосковало по твоему жару, даже среди прохлады этих благословенных садов. Я не стану отказываться от того, что давно стало частью моей души. Давай начнем этот путь заново. Когда золотой Лаурелин угас, уступая место серебряному сиянию Телпериона, они сидели на мраморной террасе у самого края Валимара. Вокруг них шумели кроны вековых деревьев, а внизу, в долине, зажигались чистые огоньки эльфийских жилищ. На низком столике стояли чаши с прозрачным вином и свежие фрукты, но душный аромат амбры больше не давил на сознание; воздух Амана был чист и прозрачен, как родниковая вода. Молодой эльф сидел рядом, положив голову на плечо Фингона, и его длинные темные волосы переплетались с черными прядями короля Нолдор. Это был их первый вечер как равных среди равных. Фингон медленно оглаживал крепкие, загорелые плечи своего спутника, удивляясь тому, как легко его пальцы находят знакомые контуры, лишенные прежней человеческой хрупкости. В их ласках больше не было принуждения, страха перед близкой смертью или грозным наместником Севера. Старые воспоминания о падении и гареме переплавились в чистый, осознанный союз двух бессмертных душ, которые нашли друг друга на самом краю мира и теперь имели в своем распоряжении целую вечность, чтобы любить без стыда.