side by side

***

Их комната пахла Черён. Это была не метафора — просто факт. Утренний шлейф её духов, разогретый телом и сном, оседал на подушках, на шторах, на кресле, куда она кидала свою толстовку после репетиции. Ваниль, сандал и что-то неуловимо горькое — может быть, кофе, который она пила каждое утро, сидя на подоконнике и глядя в телефон. Это была их комната в общежитии JYP. Маленькая, на двоих, с двумя кроватями, разделёнными узким проходом, который они пересекали сотни раз за день. Йеджи нравился этот запах. Слишком сильно для того, чтобы быть просто коллегой. Слишком сильно для того, чтобы быть просто соседкой. Слишком сильно, чтобы это можно было объяснить усталостью после бесконечных репетиций. Она стояла у зеркала, поправляя край чёрной футболки, и через отражение наблюдала за Черён. Та сидела на своей кровати, поджав под себя ноги, и рассеянно перебирала струны гитары — без мелодии, просто звук, который заполнял тишину. Её чёрные волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падали на лицо, и Йеджи хотелось убрать их. Просто так. Просто чтобы прикоснуться. — Если ты будешь так на меня смотреть, я начну думать, что у меня что-то на лице, — Черён не подняла глаз, но улыбнулась — краем губ, той улыбкой, которая появлялась только в их комнате. Только когда дверь закрыта и не нужно быть айдолом. — У тебя всё на месте, — Йеджи отвернулась, делая вид, что изучает содержимое косметички. — Просто задумалась. — О чём? — О том, что мы уже полгода делим эту комнату, а у тебя до сих пор нет нормальной подушки. Черён рассмеялась — тихо, горлом, и Йеджи почувствовала этот звук где-то под рёбрами. Этот смех был настоящим. Не тем, что они дарили камерам. А тем, что рождался только здесь. — У меня есть твоя, — сказала Черён. — Ты же знаешь, я ворую её, когда ты уходишь на душ. Потому что она пахнет тобой. А когда тебя нет рядом… это единственное, что остаётся. Йеджи замерла. — Я знаю, — ответила она. — И тебе это нравится. — Это мне не нравится. Это… — Йеджи замялась, подбирая слово. — Это моя подушка. А ты её воруешь. С чего бы мне это нравиться? Черён подняла голову. В её глазах плясали чёртики — те самые, от которых у Йеджи внутри всё переворачивалось. — Потому что тогда ты приходишь и говоришь: «Черён, опять ты взяла мою подушку». И я вижу, как ты улыбаешься, когда думаешь, что я не смотрю. Когда мы на сцене, я всегда вижу тебя боковым зрением. А здесь — я вижу тебя всю. Йеджи застыла. Внутри пульсировало что-то горячее, липкое, знакомое до боли. — Я не улыбаюсь. — Улыбаешься, — Черён отложила гитару, встала и подошла вплотную. — Я тебя вижу. Я всегда тебя вижу. Даже когда ты стоишь за моей спиной и дышишь так тихо, что я могла бы подумать, что это ветер. Даже когда ты на сцене в другом конце зала — я знаю, где ты. Йеджи сглотнула. Расстояние между ними было как выдох. Она чувствовала запах ванили, сандала и ещё чего-то — того самого, что заставляло её задерживать дыхание. — Черён… — Что? — Ты слишком близко. — А ты слишком далеко, — Черён наклонила голову, и её глаза оказались на уровне губ Йеджи. — Я устала быть просто соседкой. Я устала притворяться, что мы просто коллеги. Я устала лгать всем — и себе в первую очередь. Йеджи не ответила. Она просто потянулась и поцеловала её. Губы Черён были мягкими, чуть солёными — она только что пила воду, и этот вкус смешивался с её запахом. Йеджи целовала её медленно, смакуя, чувствуя, как чужие пальцы вцепляются в её футболку, как Черён прижимается к ней, сокращая последние сантиметры. — Ты не представляешь, как долго я этого ждала, — прошептала Черён в губы. — Догадываюсь, — ответила Йеджи. — Потому что я ждала так же. С того дня, как ты впервые оставила свою толстовку на моём стуле. Я поняла — это уже никогда не будет просто. Они стояли в центре комнаты, обнявшись, и мир за стенами их общежития перестал существовать. Только дыхание, только запах духов, только ощущение чужого тела, которое наконец оказалось там, где должно было быть всегда.

***

Ресторан был шумным. Юна, Лиа и Рюджин сидели за столом, обсуждая что-то смешное, и Черён смеялась вместе с ними, но Йеджи видела — она не здесь. Её взгляд скользил по комнате, останавливался на Йеджи дольше, чем нужно, и в нём было то самое, от чего у Йеджи горели уши. Они не касались друг друга за столом. Не переглядывались слишком откровенно. Это было их общее молчаливое соглашение: в компании — просто коллеги. Просто соседки. Просто подруги, которые делят комнату. Потому что контракты. Потому что имидж. Потому что если кто-то узнает — это конец всему. И это добавляло остроты каждой секунде, каждой задержке дыхания. Но ноги Черён под столом касались ног Йеджи. Случайно? Нарочно? Йеджи не знала. Ей было всё равно. — Я устала, — сказала Черён, когда они выходили из ресторана. — Ты не против, если мы вернёмся пораньше? У нас завтра съёмка клипа в шесть утра. Менеджер будет звонить. — Я тоже устала, — ответила Йеджи. — Поехали. Они сели в машину Йеджи — старый, но ухоженный внедорожник, который пах кожей и кофе. Единственное место, где они могли сбежать от камер, от расписаний, от бесконечного «ещё один дубль». Остальные девушки уехали в другой машине, и парковка опустела. Только редкие фонари освещали асфальт, и где-то вдалеке слышался шум города. — Мы одни, — сказала Черён, и в её голосе было что-то такое, от чего у Йеджи пересохло в горле. — Да, — ответила Йеджи. — Мы одни. Впервые за три месяца. Она повернулась к Черён, и та уже смотрела на неё. В полумраке салона её глаза блестели, губы были чуть приоткрыты, и она дышала так, будто только что бежала. Или будто наконец могла выдохнуть. — Скажи, что ты тоже хочешь этого, — прошептала Черён. — Прямо сейчас. Здесь. Не в нашей комнате, не в то время, когда за стеной может быть кто-то. А здесь, где нас никто не найдёт. — Я хочу, — Йеджи отстегнула ремень безопасности и потянулась к ней. — Я хочу тебя. Каждый раз, когда я смотрю на тебя на сцене, я хочу, чтобы ты смотрела только на меня. Поцелуй был другим. Не таким, как дома — нежным, почти робким. Этот был жадным, отчаянным, с языком, с прикусыванием губ, с руками, которые блуждали по спинам, по бёдрам, по всему, до чего могли дотянуться. Они словно навёрстывали месяцы притворства, месяцы улыбок для камер, месяцы ночей, когда Черён воровала её подушку и дышала в неё, думая, что Йеджи спит. — Здесь тесно, — выдохнула Черён, отрываясь от губ. — Я знаю, — Йеджи отодвинула своё сиденье назад, освобождая место. — Поэтому будем делать всё медленно. Я хочу запомнить каждую секунду. Она перебралась на заднее сиденье, потянула Черён за собой. Та послушно последовала, устраиваясь у неё на коленях. В салоне было тепло, пахло кожей и их духами, смешанными в один пьянящий коктейль. За окнами мелькали редкие огни, но они не видели их. Они видели только друг друга. Йеджи взяла лицо Черён в ладони и поцеловала её в лоб, в переносицу, в уголки губ. Черён закрыла глаза, и её дыхание стало глубже, ровнее, будто она наконец позволила себе выдохнуть после долгой задержки. — Я хочу тебя, — прошептала Йеджи. — Сейчас. Всю. Я хочу забыть про камеры, про расписания, про то, что завтра в шесть утра мы должны стоять в гримёрной. Прямо сейчас есть только мы. — Я здесь, — ответила Черён. — Я никуда не уйду.

***

Йеджи расстегнула толстовку Черён, медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как та дрожит под её пальцами. Под толстовкой была тонкая майка, и ткань уже промокла от пота — или от предвкушения. Майка пахла сценой и усталостью — тем, что было их общей жизнью. Но сейчас она пахла только Черён. — Ты боишься? — спросила Йеджи, глядя в глаза. — Нет, — Черён покачала головой. — Я просто… я так долго ждала, что боюсь, что это сон. Что я проснусь в нашей комнате, и ты снова будешь стоять у зеркала, делая вид, что не замечаешь, как я смотрю на тебя. — Это не сон, — Йеджи поцеловала её в шею, чувствуя, как бьётся пульс под губами. — Я настоящая. И я здесь. Я всегда была здесь, просто ты не замечала. Она стянула майку через голову Черён, открывая кожу, бледную, почти светящуюся в полумраке салона. Грудь, живот, ключицы. Каждая родинка, каждый изгиб — Йеджи хотела запомнить их все. Она провела пальцами по ключицам Черён, спускаясь к груди, чувствуя, как та выгибается навстречу, как дыхание сбивается. — Ты красивая, — сказала Йеджи. — Ты всегда была красивой. Но сейчас ты — самая красивая. Я смотрела на тебя на сцене тысячи раз, но никогда — как сейчас. — Не говори того, о чём пожалеешь, — прошептала Черён. — Я не пожалею, — Йеджи наклонилась и поцеловала её грудь — левую, потом правую, обводя языком сосок, чувствуя, как тот твердеет. — Я никогда не пожалею о тебе. Я жалею только о том, что мы теряли время. Черён застонала — тихо, гортанно, и этот звук ударил Йеджи прямо в низ живота. Она чувствовала, как Черён прижимается к ней, как её пальцы вцепляются в волосы, прижимая ближе, как бёдра двигаются в ритме, которого они ещё не задали. Йеджи целовала её живот, пупок, линию джинсов, которые уже расстегнула. Черён помогала, приподнимая бёдра, позволяя стянуть ткань вместе с бельём. Она осталась полностью открытой перед Йеджи, и та смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. — Ты… — выдохнула Йеджи. — Что? — Ты слишком красивая, чтобы быть реальной. Я думала об этом каждую ночь, лёжа в двух метрах от тебя и притворяясь, что сплю. Черён улыбнулась — той улыбкой, от которой у Йеджи таяло сердце. — Ты тоже, — сказала она. — Поэтому давай не будем тратить время на слова. Ты знаешь, сколько раз я хотела сделать это, когда ты думала, что я сплю? Йеджи кивнула и опустилась между её бёдер. Первый язык — влажный, горячий — заставил Черён вскрикнуть. Йеджи ласкала её медленно, нежно, чувствуя, как та дрожит, как пальцы сжимают волосы, как дыхание сбивается. — Йеджи… — выдохнула Черён. — Что? — Я сейчас… — Не сейчас, — Йеджи подняла голову. — Сначала я хочу, чтобы ты посмотрела на меня. Я хочу видеть твои глаза в этот момент. Черён открыла глаза. В них блестели слёзы — не от боли, от избытка. — Я люблю тебя, — сказала Черён. — Не знаю, когда это случилось. Может быть, когда ты впервые уступила мне свою подушку. Или когда я увидела, как ты плачешь после провала на сцене, но улыбаешься для камер. Но я люблю тебя. Йеджи замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один. — Я тоже, — ответила она. — Я тоже люблю тебя. И я боюсь этого больше, чем провалить любой концерт. Она вернулась к делу, чувствуя, как внутри разливается жар. Теперь быстрее, глубже, чувствуя, как приближается волна — не только Черён, но и её собственная. Потому что каждая дрожь Черён отзывалась в ней. Потому что язык и пальцы работали в одном ритме, и этот ритм заводил её саму до предела. Она чувствовала, как Черён сжимается вокруг её пальцев, как стонет, как вцепляется в её волосы — и от этого её собственное тело натягивалось, как струна. Она не прикасалась к себе, но близость Черён, её вкус, её дыхание — этого было достаточно. Этого всегда было достаточно. Её пальцы скользнули внутрь, и Черён выгнулась, вцепившись в сиденье. — Вместе, — прошептала Йеджи. — Вместе. Они кончили почти одновременно — Черён с криком, выгибаясь навстречу пальцам, Йеджи с тихим стоном, уткнувшись лицом в её бедро, чувствуя, как чужие мышцы пульсируют вокруг её пальцев. Она не трогала себя, но оргазм накрыл её волной, острой, горячей, неожиданной — от того, как Черён дрожала под ней. От того, как её имя срывалось с чужих губ. От того, что она наконец могла это чувствовать — не в одиночестве, а вместе. Тишина. Только дыхание, только запах секса и духов. Только две женщины в тесном салоне машины, переплетённые, мокрые от пота и друг друга. И где-то далеко — мир, который ждал их завтра. Камеры. Сцена. Улыбки, которые они обязаны дарить чужим людям. — Это было… — начала Черён. — Идеально, — закончила Йеджи. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я не хочу снова притворяться, что ты для меня просто соседка. Они лежали на заднем сиденье, обнявшись, и за окнами шумел Сеул. Но им было всё равно. Потому что у них была эта ночь. И все следующие.

***

Прошла неделя. Они больше не скрывались друг от друга. От мира — да. От камер — да. От менеджеров — да. Но друг от друга — никогда. Утром Йеджи просыпалась от запаха кофе — Черён вставала раньше и заваривала две кружки. Она ставила одну на тумбочку рядом с кроватью и целовала Йеджи в лоб, прежде чем уйти на кухню. Туда, где завтрак, расписание и ещё одна бесконечная репетиция. — Ты не перестанешь это делать? — спросила Йеджи однажды. — Нет, — ответила Черён. — Потому что ты заслуживаешь кофе каждое утро. Даже когда у нас съёмка в пять утра. Даже когда я не выспалась. Йеджи улыбнулась и потянулась за кружкой. На дне была записка: «Я люблю тебя». Подпись — сердечко. Они были счастливы. Не идеально — ссорились из-за одежды, которую Черён разбрасывала по комнате, и из-за того, что Йеджи забывала закрывать крышку зубной пасты. Но они были счастливы. Потому что у них было это — общее пространство, общее дыхание, общая жизнь. Потому что на сцене, когда их взгляды пересекались, мир переставал существовать. — Ты знаешь, что мы похожи на старую супружескую пару? — спросила Черён, когда Йеджи ворчала на неё за разбросанные носки. — Знаю, — ответила Йеджи. — И это лучшее, что случалось со мной. Даже когда мы устаём до слёз и кажется, что больше нет сил. Черён подошла, обняла её за плечи, прижалась щекой к спине. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Я знаю, — Йеджи повернулась и поцеловала её. — Я тоже. И завтра, когда мы выйдем на сцену, я буду танцевать для тебя. Как всегда. За окном шумел город. Но им было всё равно. Потому что у них была эта комната. Этот кофе. Эта жизнь.

***