here we go again

Голос учителя такой монотонный, что Минги не может разобрать ни слова из того, что он говорит, к концу урока. Солнце нагревает стекла, дышать в классе нечем, рубашка уже липнет к плечам и шее. Больше смахивает на плохой сон, чем на жизнь, и поэтому Минги без зазрения совести растягивается на парте, положив голову на руки, и смотрит в сторону окон, разглядывая Есана. Тому солнце идет — кожа, гладкая, как фарфоровая, вся блестит и светится, блики танцуют по небрежно вьющимся каштановым волосам, обрамляющим аккуратное, идеальное лицо. Когда Минги увидел его первый раз месяц назад, то подумал сначала, что он — кукла, потому что настолько красивым людям не место ни в этой школе, ни в этом районе, ни даже в этом городе. Минги щурит глаза, задремывая, и представляет себе, что в этот раз он решится — подойдет к Есану на перерыве, предложит понести его вещи, как настоящий джентельмен. Может, смущенно, но решительно заведет прядь волос за его ухо, чтобы разглядеть родимое пятно, которое Есан вечно прячет за челкой. Сорвет цветок, одиноко выросший рядом с воротами школы, и подарит со словами «ты, правда, гораздо красивее». А потом открывает глаза, проморгавшись, когда вокруг начинают мелькать его одноклассники, и видит Сана, старосту класса, стоящего напротив с закинутым на плечо рюкзаком Есана. Сан улыбается галантно и немного краснеет, когда Есан растерянно ему улыбается и идет за ним следом. Конечно, Сан ведь не трусит, Сан — красивый, у Сана все схвачено. Минги, с его несуразным длинным телом, странными интересами и хмурым взглядом — не стоит даже рядом. Ничего, думает Минги, но обида все равно уродливо расцветает в его сердце. Она такая едкая и яркая, что застает его врасплох, стоит о ней задуматься. Даже сильнее тихой влюбленности, служившей все это время не более чем отвлечением от скуки, и ничего делать с которой он на самом деле не собирался. Обида растет с каждым моментом, что Минги застает против воли: Пальцы Сана, едва сжимающиеся на талии Есана, когда он подталкивает того к лестнице на крыше, оглядываясь украдкой. Россыпь краснеющих следов, торчащих из-под накрахмаленного белоснежного ворота, который Есан поправляет, подтягивая выше. Его поджатые в мечтательной улыбке губы. Безвкусное колечко, которого еще вчера не было на его пальце. Ссора под окнами кабинета медсестры — Минги прячется там, прикрываясь головной болью — голосов не разобрать, пока один кричать не начинает, и: — Это для тебя игра, что ли? — в отчаянии восклицает Сан. — Ты хоть представить можешь, каково мне? Минги высовывается из окна вовремя, чтобы увидеть: Пальцы Сана, с силой сжимающиеся на запястье Есана, когда он толкает того к стене. Страх, вспыхивающий в глазах Сана, когда он резко Есана отпускает, на шаг назад отступая. Россыпь темно-красных следов на фарфоровой коже, торчащих из-под манжета мятой, будто с чужого плеча, рубашки, которая даже не на все пуговицы застегнута. — Могу, — тихо отвечает Есан, и хоть Минги и не видно, он знает, Есан сейчас не улыбается. Сан смотрит на него, как ошпаренный, а потом пятится назад, под нос бормоча, разворачивается и со двора убегает. Есан поднимает вверх голову, встречаясь с Минги взглядом. Его глаза широко раскрыты, но в них — ни одной понятной эмоции, зрачки блестят, совсем как кукольные. В нем нет ни единого изъяна, на него хочется смотреть, не переставая, но Минги моргает, а когда приходит в себя, то видит его лицо вновь, но прямо перед собой, напечатанное на листе бумаги, который приклеен на воротах школы. Кан Есан, 17 лет. Не вернулся домой после занятий. Пропал… *** …без вести. Красивый парень, совсем молодой, невинный, идеальный, считай, ангел, но Минги его точно раньше никогда не видел. А кажется, что да — дежавю такое, что голова на секунду идет кругом. — Эй, все в порядке? — спрашивает Хонджун, оборачиваясь, и Минги кивает, стряхивая с себя странное наваждение, но перестать на постер пялиться не может. Хонджун прослеживает направление его взгляда, щурится, прикрывая глаза ладонью, а потом как-то странно улыбается. В моменты вроде этого Минги от него не по себе становится — когда в этих карих глазах такой огонек загорается, ничем хорошим это не заканчивается. Хонджуну слишком скучно влезать в неприятности одному, а Минги достаточно скучно, чтобы не находить в себе силы воли ему отказывать. Мама Минги считает, что Хонджун — примерный мальчик, а вот отец Минги раскусил его сразу. Жаль, отца никто, даже Минги, не слушает. — Умеешь хранить секреты? — спрашивает Хонджун, вставая перед ним вплотную, и уголком губы дергает, глядя на него снизу вверх. Он меньше его ростом на голову, но Минги все равно сглатывает, с трудом заставляя себя не сделать шаг назад, а потом сдержанно кивает. — Ну не стой столбом, — фыркает Хонджун, совсем развеселившись, и манит его пальцем, разворачиваясь и начиная шагать по тротуару. Бросает из-за плеча, Минги поторапливая. — У нас мало времени. Наверное, думает Минги, когда Хонджун открывает скрипящие ворота, не шибко защищающие заброшенный дом на краю их района, то, что они встретились — это судьба. Если бы не Хонджун, думает Минги, он бы и первого года в колледже не закончил. Странно только, что раньше он его в своем городке не видел, а Хонджун все равно ведет себя как местный. Зато каждое утро Хонджун его подбирает, и на учебу и обратно ездят они с комфортом. Дверь дома скрипит тоже, щепки и пыль осыпаются с прогнившего косяка прямо Хонджуну на волосы. Он потешно морщится, отряхиваясь, и распахивает дверь до конца, склонившись перед ней в шутливом поклоне и пропуская Минги вперед. — Ну как тебе? — слышит Минги его голос, полный предвкушения, сзади, но как сквозь толщу воды. Минги не может ни вздохнуть, ни пошевелиться — на него смотрит испуганно измученный, светловолосый парень с постера. Весь грязный, загнанный, прикованный к трубе, тянущейся сверху до пола, наручниками. Хонджун подходит к нему, доставая из рюкзака бутылку воды, запрокидывает ему голову, разжимая челюсть пальцами. Парень сопротивляется, но вяло, давая напоить себя. Вода все равно течет по его подбородку, оставляя мутные разводы. Минги тошнит, а еще Минги думает, что понимает Хонджуна, и это пугает его достаточно, чтобы выпалить: — Какого... *** — …черта, Минги? — голос такой громкий, боже, виски сверлит, расходится по голове болезненной пульсацией. Сонхва, когда злится, совершенно беспощаден, но Минги ничего так не хочется сейчас, чтобы он заткнулся. Хорошо, что горло пересохло и не слушается, когда он открывает рот, чтобы сказать это вслух, потому что, наверное, Сонхва на месте бы его прикончил за наглость. Минги морщится, откашливаясь, вытирает губы, приподнимаясь на диване. Локти липнут к холодной коже, по обнаженной груди ползут мурашки под разъяренным взглядом хена. Раздается звон, когда Минги садится, вжимаясь в спинку дивана голыми лопатками и стонет, жмурясь, от боли, которая пронзает голову. Он даже не пытается поймать скатившуюся на пол бутылку, и в нос бьет запах виски. Сонхва, сузив глаза угрожающе, кидает в него мокрую тряпку. — Десять минут, — предупреждает он, и до Минги доходит, почему он такой с утра нервный, когда он дотягивается до своего телефона. В конце концов, судя по загоревшемуся разбитому экрану, уже совсем не утро. Минги здесь не живет, точнее, Минги здесь, конечно, спит, и дома своего у него нет, но это не его гримерка. Это даже не его клуб. И как бы он ни был хорош на сцене вчера, это было вчера, а сегодня он должен был свалить еще часов пять назад и оставить помещение чистым, а не пропахшим притоном, перед приходом сегодняшней группы. — Прости, — с трудом выдавливает Минги из себя, но Сонхва ему не отвечает, выходя в коридор и хлопая дверью так сильно, что Минги, застонав, вздрагивает. А потом переваливается на живот и вяло начинает вытирать разводы с пола. Гримерка все равно выглядит отстойно, когда он заканчивает со своими попытками прибраться и вместо этого допивает остатки джина, спрятанного за зеркалом, чтобы хоть немного унять похмелье. Взгляд падает на забытые кем-то солнцезащитные очки, и это дорогие очки, а Минги — не самый честный человек на свете, и уж точно не самый богатый, да и на его лице они смотрятся, как влитые. Сонхва, наверное, просто завидует, что Минги может пить всю ночь, и все равно выглядеть шикарно. У него даже укладка почти не помялась, а тени, под веками смазавшиеся, не портят образ, а, наоборот, делают его лучше. Минги надо будет найти, с кем провести ночь, потому что для того, чтобы спать на улице, он уже не так пьян и не так молод, но проблем с этим явно не возникнет. Минги любуется собой в зеркале, очки поправляя, накидывает пиджак на голое тело, слизывает джин с губ, себе подмигивая. Дверь в гримерку открывается, и он уже почти лепечет оправдания для Сонхва, но на пороге застывает совсем не владелец клуба. Нет, там, вцепившись в ремень гитары, перетянутый на груди, переминается с ноги на ногу самое чудесное создание из всех, что Минги когда-либо видел — вьющиеся светлые волосы, изящное лицо, смахивающее на девчачье, аккуратный мейкап, которому пойдет быть разрушенным, распахнутые широко глаза, такие невинные, что хочется спросить, не ошибся ли этот парень дверью. — Привет, — ухмыляется Минги, приглядываясь, а потом замечает родимое пятнышко, над скулой прилипшее, и его тело вдруг пронзает острой болью, по сравнению с которой все его похмелье кажется абсолютно ерундовым. Он лежит на полу, щекой вжавшись в камень, голова раскалывается от падения лишь сильнее, а перед глазами пляшут пятна, но он все равно пытается на размытых фигурах перед собой сфокусироваться. На диване — два человека, и: Сонхва сжимает ладони на шее ангельского парня, который хрипит, растерянно выпучив глаза, а Минги опять не может ни вздохнуть, ни дернуться, в оцепенении вглядываясь в разворачивающуюся перед ним сцену. — Что ты принял, Минги? — спрашивает Сонхва, не разжимая пальцев. Улыбается, когда тело парня под ним начинает дергаться в конвульсиях. Сонхва подмигивает Минги, тянет издевательски. — Зачем ты это сделал? Минги думает — ему никто, конечно, не поверит. Мертвое тело, пьяное тело, Сонхва достаточно умен, чтобы удостовериться, что на шее Есана будут его, Минги, отпечатки. Но он все равно пытается сказать, хотя бы чтобы Есан его услышал, и у него получается: — Я не… *** — …понимаю, почему нельзя было этим в другой день заняться, — звучит по-детски, наверное, но Минги ничего с собой не может поделать. Он так редко приезжает к Юнхо в гости, что тот мог бы и подстроить под него свой рабочий график, а не тащиться с раннего утра на очередную съемку по бартеру. Минги думает о том, что когда делаешь что-то бесплатно, это не имеет особого значения, но Юнхо он об этом вслух не скажет, потому что тот, конечно, обидится. Ревновать к моделям своего лучшего друга — тупо, но Минги и так приходится вести себя по-взрослому каждый чертов день, и ему кажется, что хотя бы иногда можно побыть и обидчивым ребенком. Юнхо с ним, судя по его поджатым губам, совсем не согласен, и какая-то часть Минги, привыкшая бегать за его одобрением, поджимает хвост виновато и мечтает начать перед ним стелиться, прощения вымаливая. Вот только правила поменялись, и Юнхо уже из них двоих не самый классный, как это было всю школу. Юнхо второй год пытается пробиться, берясь за все подряд заказы, а Минги, зажатый, скромный и нелепый, зарабатывает деньги, то и дело Юнхо на квартиру одалживая. И хочет он, приезжая к Юнхо, расслабиться, а не смотреть, как тот работает, это что, делает его плохим человеком? Наверное, да, заставляет себя подумать Минги, а потом помогает Юнхо растащить по разным углам лофта источники света, послушно притворяясь покорным. Красотой его не удивишь, но темноволосый парень, который выходит из гримерки, скромно с Юнхо за руку здороваясь, вовсе не красотой внимание привлекает. Есть в его лице что-то до боли знакомое и болезненное, раздражающее своей безупречностью. Минги людей по первому впечатлению не судит, но тут ничего с собой поделать не может, убирая в последний момент руку, когда парень подходит с ним познакомиться. — Ну ты и мудак, Минги, — бормочет Юнхо, копаясь в настройках камеры, а Есан едва заметно краснеет, не то смущенный, не то возмущенный. Минги все равно — он не обязан изображать хорошего парня только потому, что Юнхо хочет красивую мордашку себе в портфолио. Он вообще здесь быть не хочет, но все равно наблюдает за съемкой с дивана, спрятав любопытство за темными очками. И хоть тело у Есана и красивое, управлять он им то ли не умеет, то ли не хочет. — Расслабься, ладно? — мягко просит Юнхо, опуская камеру, но в его голосе Минги чудятся отзвуки стали. — Я делаю это для тебя. Есан медленно выдыхает, но не начинает выглядеть спокойнее. Впрочем, язык его тела как по щелчку меняется под пронзительным взглядом Юнхо, который медленно поднимает фотоаппарат снова, удовлетворенный результатом — но лишь ненадолго. Минги их совместная работа напоминает не съемку снэпшотов для модельного портфолио, а какое-то изощренное наказание за то, что Есан слишком идеальный и слишком послушный. Юнхо срывается, Юнхо кричит. Юнхо подходит к Есану, задирая вверх его голову, и ласково мурлычет ему на ухо оскорбления. Пальцы Юнхо путаются в волосах Есана, дергают, и он совсем не похож на того Юнхо, который утром забирал Минги из аэропорта. На того, с которым они каждое утро ходили домой от школы — тоже. Минги бы вмешаться, остановить его, Есан будто в трансе и все с рук Юнхо спускает, но Минги только смотрит завороженно, как: Падает на пол белая рубашка, а пальцы Юнхо скользят по напряженным мышцам, вдавливаясь под косточки, плечи и руки выворачивая. Как блестит под лампами кожа, покрываясь синяками и царапинами. Юнхо болью и злостью кроит под себя это тихое создание, и чем дальше он заходит, тем Есан кажется Минги прекраснее. И это неправильно, он знает, что это неправильно, но: — Несчастье тебе к лицу, — произносит Минги, встретившись взглядом с Есаном, загнанным, на грани слез и истерики, а Юнхо оборачивается на него резко, будто и забыл, что Минги здесь все это время был. — Нет, нет, нет, — хмурится Юнхо, и Минги совсем его перестает узнавать, даже не успевает вскочить на ноги, когда видит в свете софитов блеснувшее лезвие. — Это все из-за тебя, — вкрадчиво шепчет Юнхо, вскидывая вверх руку. Росчерком ножа разрезает кожу на шее Есана, задевая артерию, и кровь брызжет на его сосредоточенное лицо, не переставая литься. Есан зажимает горло, пачкая руку, беззвучно открывает рот, пытаясь вдохнуть, но уже слишком поздно. Его колени подгибаются, и он, обессиленный, падает… *** …на постель. Кажется, Минги вытянул джекпот, за который расплатится душой или жизнью, потому что ни в одной из вселенных он не мог представить Кана Есана в своей кровати. Но он здесь, пьяный и расслабленный, смеется, когда Минги, стягивая с него футболку, случайно задевает чувствительное место под ребрами. Минги — не спец, но у Есана такое тело, что ему место в музее, рядом, а то и вместо античных скульптур, которые ни в какое сравнение не идут с человеком, которого Минги отчего-то позволено трогать. В эту ночь, и на утро, и целый месяц после. Минги влюблен, наверное, до одури, и это почти пугает. Он будто и не живет в те мгновения, когда Есана рядом с ним нет. Минги думает о том, как перехватывал его под коленями, к себе подтягивая, как дрожал под его ладонью живот с каждым толчком, и забывает о том, что смотрел в этот момент Есан на него пустым, расфокусированным взглядом. Минги сидит на диване и придумывает для себя в его глазах обожание, когда Есан раздвигает его ноги и обхватывает его член губами, не особо даже стараясь взять его полностью. Трогает под столом бедро Есана на рабочем ужине, гладкое и теплое под тканью брюк, и пропускает мимо ушей все, мечтая лишь о том, что сделает с Есаном, когда за ними закроется дверь машины. Минги всегда, увлекшись, фиксировался намертво, но никогда еще объектом не становился другой человек, и его менеджер, Чонхо, дает ему этот месяц, только чтобы потом все забрать. — Так продолжаться не может, — говорит Чонхо твердо и серьезно, усадив Минги напротив. — Ты сам свою жизнь разрушаешь. И Минги в его беспокойство верит. Чонхо толкует ему верные вещи, все и правда на дно катится, ведь Есан, прекрасный, невинный и яркий, не может быть с ним трезвым, ни с кем не может, так что они оба не бывают трезвыми, и это мешает работе, мешает деловым встречам. Минги не может заниматься музыкой, напившись и обдолбавшись, а компания ждет от него материал для сингла к концу этой недели, но… — Как можно от любви отказываться? — спрашивает он у Чонхо так жалобно, что тот почти тает. Но все равно, поджав губы, чеканит: — Так для всех будет лучше. Чонхо стирает номер Есана из его телефона, верный, преданный, сердитый Чонхо. Всегда о Минги заботится. Так Минги думает, пока, дожидаясь водителя рядом со зданием компании, не замечает на другой стороне машину Чонхо, а в ней — знакомую красноволосую макушку. Минги напивается, и Минги злится, и — конечно, Чонхо просто хотел забрать Есана себе. Кто бы не захотел. — Как ты мог? — кричит Минги, заявившись в квартиру Чонхо вечером, а тот бледнеет, давая ему зайти внутрь, и: — Ты все не так понял, — бормочет Чонхо. — Я просто решил твою проблему. Есан на диване почти похож на живого, но он не дышит, не шевелится, его лицо мертвенно бледное. И Минги страшно даже не потому, что Есан — умер. Минги страшно, потому что когда Есан был с ним, выглядел он всегда примерно так же. Он просто не замечал этого за своей слепой, эгоистичной любовью. В глазах Есана не было жизни даже при жизни, и Минги ненавидит себя за то, что не помог ему раньше. Он должен был остановить его, вмешаться, заставить… *** … сдаться в рехаб? Это было чертовски глупой идеей. У Минги забирают телефон, забирают одежду, забирают все, что делает из него человека, а потом вручают восковые мелки и велят: нарисуй нам что-то о своей боли. Минги кажется, что он будто снова подросток, поэтому он мстительно изрисовывает листок похабщиной, а Уен, его сосед по палате, смеется так, что падает со стула под гневные взгляды аспирантки, которую бросили кучке алкоголиков и наркоманов на съедение. Уен — единственное светлое пятно в этом месте, и Минги сразу решает, что будет его держаться. У них похожие истории, только Минги из мира музыки, а Уен ходил по подиумам и в какой-то момент решил, что лучшей диетой будет кокаин и стакан воды каждый день вместо завтрака, обеда и ужина. Дизайнеры были в восторге, когда у него проступили кости. Теперь Уен, даже стараясь, не мог набрать вес, потому что весь обмен веществ себе похерил, но его это, как будто, и не волновало вовсе. — Душераздирающе, — выносит Уен вердикт, когда Минги делится на групповой терапии слезливой историей о том, как его в детстве недолюбили. — Мне точно стоило это слышать? — Продашь, когда меня не станет, озолотишься, — ухмыляется Минги, и морщится, когда слышит яростный скрип ручки по бумаге со стороны доктора. Ему даже пошутить нельзя, чтобы его не разобрали на кусочки. Дни тянутся, превращаются в недели, приемы пищи сливаются в один, от прогулок — тошно, а сигареты попробуй еще у кого выменяй. Деньги тут не в цене, только связи, а Минги не в форме, чтобы к себе располагать людей, как он умел раньше. Уена вот любят все, и Минги узнает, почему, когда ночью идет до туалета и видит того под медбратом. Уен будто даже получает удовольствие, а на немой вопрос Минги утром пожимает плечами: — Есть вещи поважнее любви, — а потом показывает пачку сигарет, спрятанную в его наволочке, насмешливо улыбаясь. Минги, наверное, с ним согласен, но сам так жить не умеет. Его никто не навещает, а вот к Уену каждую неделю приезжает его друг, Есан. Он всегда аккуратный, собранный, на него смотреть приятно даже из окна, когда они с Уеном гуляют по территории. Когда приезжает Есан, Уен всегда под конец встречи плачет, и Минги, честно говоря, завидует ему до безумия. Он тоже так хочет — уткнуться в чужое плечо, раствориться в неловких объятиях. Но Минги никому не нужен. Он все равно думает о Есане, превращая в своей голове его в образ той жизни, которая может у него появиться, если он возьмется за голову. Есан никогда не оказывался в полицейском участке, потому что его переклинило, что парень, с которым он только что целовался, похож на его отца, и ничего лучше он не придумал, чем избить папашу до полусмерти. Есан не попадал в больницу с обезвоживанием после недельного запоя. Есан не ранил своих близких тем, что сдохнуть хотел больше, чем жить. Минги думает, что будь в его жизни Есан, он бы здесь не оказался, допуская в своих выводах до смешного очевидную ошибку. Уена выписывают раньше, но он приезжает за Минги через месяц, когда того отпускают домой. Уен взбудоражен, ведет машину слишком грубо, но Минги отказывается придавать этому какое-то значение. А потом они поднимаются в квартиру Уена, и дверь открывает Есан. Внутри Минги загорается счастье, загорается надежда, но он всматривается в лицо Есана и понимает, что тот под кайфом. Еле на ногах стоит, а Уен пялится на него, довольно улыбаясь, как будто это — самое большое в его жизни достижение. Счастливые концовки придуманы для тех, кто умеет бороться, но разве все было так? У Минги раскалывается голова. Все плывет перед глазами. Он слышит стук в дверь, которая и так перед ним распахнута, но тянется вперед, хватаясь за ручку, и дергает… *** …на себя, расплываясь в улыбке, когда видит стоящего на лестничной площадке Есана. Но началось ведь совсем не с этого? *** Родители Есана часто переезжали, и надолго он нигде не задерживался, а потому — ни с кем старался не сближаться. Да, лицо у него было красивое, людей это привлекало, но в личном общении Есан быстро всем наскучивал. Он шепелявил, безумно этого стеснялся, говорил мало, социальными хитростями не владел — в общем, редко вызывал при знакомстве что-либо кроме смутного, неясного разочарования. Минги, конечно, был ничуть не лучше. Дома у него все было не слава богу, с учебой выходило плохо, он не мог на ней сосредоточиться. Еще и вымахал к старшей школе почти под два метра — и бесполезно было объяснять, что он нормальный и нисколько не бедовый. Даже учителя относились к нему предвзято, что уж взять со сверстников. Главной ошибкой Есана было то, что он к Минги подошел сам. Минги пялился на него постоянно, и Есан, вообще, хотел попросить его так не делать, но Минги так засмущался и покраснел, что ругаться на него Есану совсем расхотелось. Пришлось придумывать другую причину, и Есан соврал, что его попросили подтянуть Минги по учебе. Минги уже потом узнал правду, много лет спустя, но не разозлился. Смысла злиться уже не было — между ними все давно запуталось так, что исправить нельзя было. Минги думал, что Есан подружился с ним по случайности, и поэтому — сомневался, что сам по себе Есану был бы нужен. Когда рядом замаячил Сан, с которым Есан общался больше из вежливости, не решаясь отказывать, Минги впервые почувствовал эту странную на него обиду. Конечно, Сан был круче и популярнее. Конечно, он подходил Есану больше. Вот только что станет с его нравом, когда он заполучит желаемое? Что станет с его гордостью, когда он поймет, что на Есана столько людей с вожделением смотрят? — Минги, ну что ты вообще несешь? — сказал Есан во время их первой настоящей ссоры. — Не собирался я с ним встречаться. Мне ты нравишься. И это было прекрасное начало для их уродливых отношений. Минги так и не смог избавиться ни от ревности, ни от страха. *** Все было не так — с Хонджуном Минги познакомился в колледже, и у них было много общего. Они будто хотели одного и того же, и здорово совпали в творческом плане, по крайней мере, так им показалось сначала. Хонджун снял комнату у какой-то семейной пары в городке Минги, чтобы меньше времени тратить на разъезды, они оборудовали гараж рядом с домом Минги под маленькую студию, и какое-то время все было прекрасно. Но Минги видел, конечно, как пялился Хонджун на Есана, когда тот с ними тусовался. Как будто Есан уже принадлежал ему, и насрать ему было, что это ладонь Минги лежала у Есана на талии. Он не должен был так думать, они это уже проходили тогда в школе, с Саном, но Минги ничего не мог с собой поделать, и: — Да что с того, что он на меня смотрит? Но Минги все равно злился, все равно с ним ругался, и Есан перестал спрашивать. А потом они в первый раз разбежались. *** Все было не так — в клубе они пересеклись случайно, Минги сорвал выступление, потому что заперся с Есаном в гримерке, чтобы с ним потрахаться, и Сонхва был так зол, что готов был придушить их обоих, хоть Есана и видел в первый раз в жизни. Минги даже тогда приревновать умудрился, впервые за пару лет Есана увидев, просто потому, что Сонхва на его шею, усыпанную оставленными Минги засосами, засмотрелся. Это не кончалось никогда — Минги возненавидел своего же лучшего друга, всего один раз побывав на их совместной с Есаном съемке. Юнхо ничего плохого не делал, но Минги не понравилось, как он на Есана пялился, и Минги устроил ему скандал, как бы Есан ни пытался его успокоить. Уволил своего менеджера, который забирал Есана из клубов, когда Минги был так пьян, что не мог двигаться, просто потому, что ему показалось, что Есан слишком часто рядом с Чонхо оказывается. Но хуже всего было с Уеном, который честно после рехаба пытался встать на ноги, Минги позвал его пожить с ними, а потом выгнал посреди ночи, не совладав с паранойей, и так и не узнал, что с Уеном случилось после. Главной ошибкой Есана было подойти к Минги, но кажется, что не имеет значения, встретились бы они раньше или позже, все равно все закончилось бы плохо. Но только, в отличие от всех картинок, которое подкидывало ему подсознание, больно Есану не делал никто, кроме Минги. Он прекрасно справлялся с этим сам. *** И вот он здесь, в точке, где все кончается. Есан стоит на пороге, и у него сегодня — день рождения, Минги, конечно, об этом прекрасно помнит, просто делает вид, что нет, чтобы сюрприз не испортить. — Привет, — улыбается Минги, потирая лоб, делает шаг в сторону, пропуская Есана в квартиру, хоть тот и не выглядит так, будто хочет здесь находиться. Минги закатывает глаза, говорит мягко, примирительно. — Ну не стой столбом. У нас мало времени. Минги много думал последние дни, и это пошло ему на пользу. В его жизни много переменных, но есть кое-что постоянное — человек, который оставался на его стороне, что бы он ни делал, как бы себя ни вел. Нечестно и несправедливо, конечно, Минги Есана не заслуживает. Ни его верности, ни его любви, ни его безропотного принятия. Минги идет в свою студию, оставляя дверь открытой, и кивает Есану на диван у стены, виновато улыбаясь, а потом зарывается в работу, финальные штрихи в трек добавляя. — Я не понимаю, почему нельзя было этим в другой день заняться, — произносит Есан, когда Минги останавливает ненадолго запись, и звучит он раздраженно. Будто он тоже много думал, будто он тоже понял, что ничего нормального в их отношениях нет, и Минги это сейчас только подтверждает. — Десять минут, — успокаивающе просит Минги. — Расслабься, ладно? Я делаю это для тебя. Продашь, когда меня не станет, озолотишься. Лицо Есана кривится, как всегда, когда Минги так шутит. — Ну ты и мудак, Минги, — бормочет он себе под нос, доставая телефон и снимая экран с блокировки. Начинает скроллить что-то без особого энтузиазма. Как давно, интересно, в его глазах ни света, ни огня, ни любопытства не было? Почему Минги не замечал, что взгляд у Есана стал совсем мертвым? — Прости, — искренне говорит Минги, но останавливаться не собирается. Это слишком важно, и он просто обязан вовремя закончить, даже если Есану это не очень нравится. Минги все треки писал о нем, но этот впервые написал о себе. Текст грубый и сыроватый, но честный, и пусть пока Есан еще не понимает, поглощенный своей обидой, до него дойдет уже очень скоро. — Ну как тебе? — спрашивает Минги. Он может позволить себе напоследок эту малость. — Душераздирающе, — равнодушно отвечает Есан, упорно не отводя взгляда от телефона. — Мне точно стоило это слышать? Минги закатывает глаза и встает с кресла, подползая к нему на коленях. Тычется лбом в его руку, совсем как собака, смотрит умоляюще. Есан поджимает губы, никак не реагируя, и это плохой знак, конечно, раньше он хотя бы призраком улыбки откликнулся бы. — Как можно от любви отказываться? — обиженно тянет Минги, голову на его колени складывая, смотрит своими пьяными глазами исподлобья, и чувствует, что Есану от него откровенно уже страшно и тошно. — Есть вещи поважнее любви, — твердо отвечает Есан, открывает рот, чтобы, наверное, снова предложить Минги рехаб, или расстаться с ним, но Минги не дает ему закончить вскакивая на ноги, а потом тянет к себе, спешно целуя. Есану дается это нелегко, но он поддается, не то от сентиментальности, не то из жалости. Минги занимается с ним любовью так трепетно, как будто этот раз точно будет последним. *** — Эй, все в порядке? — спрашивает Минги, когда Есан выдыхает сквозь зубы, стоит Минги поднести к губам стакан с виски. Он даже не настолько пьян, чтобы так на это реагировать, они чудесно провели время, но Есан все равно смотрит на него, как на предателя. — Это для тебя игра, что ли? — растерянно говорит Есан, забирая у него из руки стакан и убирая его на тумбочку. В его голосе звучит такая сильная обида, что Минги еще больнее становится. — Ты хоть представить можешь, каково мне? — Могу, — отвечает Минги тихо. Есан не обращает на его интонацию никакого внимания. — Так продолжаться не может, — настаивает он. — Ты сам свою жизнь разрушаешь. Минги фыркает, вставая с дивана, отворачивается, чтобы ничем себя не выдать. Он не знает, чего ожидал — но предугадал поведение Есана заранее вплоть до того, как дернется его взгляд в сторону бутылки виски на столе. Минги сделал с ним это — взял идеального человека и сломал ему жизнь, но он все исправит. Эгоистичная его часть, впрочем, не может удержаться и не устроить шоу. — Умеешь хранить секреты? — шепотом спрашивает Минги, а потом берет пустой бутылек от своих таблеток, который только вчера купил в аптеке, и кидает Есану. Тот ловит на автомате, вчитываясь в этикетку, а потом глаза его расширяются, когда он видит дату. — Какого… — вздрагивает Есан, в панике наблюдая, как Минги с широкой улыбкой прикладывается к бутылке. — …черта, Минги? — Это все из-за тебя, — признается он честно. Есан сам его бросить не может, но Минги готов быть смелым, готов дать ему свободу. Хотя Есану, кажется, не особо весело, но вырвать бутылку из рук Минги вовремя он не успевает. Накрывает быстро, голова становится совсем квадратная. — Как ты мог? — злится Есан, отшвыривая пустой бутылек в сторону. — Так для всех будет лучше, — мотает головой Минги, и его шатает, но он успевает опереться рукой о край стола и не упасть сразу. — Что ты принял, Минги? — допытывается Есан в отчаянии, трясет его за плечи, в лицо вглядываясь. Чуть не плачет. — Зачем ты это сделал? Язык у Минги заплетается, но он старается изо всех сил ответить: — Ты все не так понял. Я просто решил твою проблему. Минги — его проблема. Его ошибка. Причина всей его боли. — Нет, нет, нет, — бормочет Есан, отпуская его и бросаясь к телефону. Минги оседает на пол, чувствуя, как начинает стучать болезненно сердце под действием таблеток. По лицу Есана бегут слезы, когда он набирает чей-то номер. — Несчастье тебе к лицу, — последнее, что говорит Минги Есану, хотя собирался сказать, что любит и поэтому отпускает, но эти слова остаются с ним, когда он проваливается в черноту, убегая от рвущей голову на части боли. *** Голос учителя такой монотонный, что Минги не выдерживает, наклоняясь к проходу, а потом его выворачивает наружу всеми невысказанными извинениями, накопившимися за эти годы. Ему даже не жарко, душно, не вдохнуть, не выдохнуть, не пошевелиться, и стук капель воды о керамику сводит с ума, но он не может открыть рта, чтобы попросить выдрать эту чертову трубу из стены к чертовой матери. Пахнет чем-то кислым, а еще спиртом, и Сонхва качает головой разочарованно, ероша его волосы: — Я думал, ты хотя бы попробуешь все исправить. Минги бежит по улице, сталкивается с Юнхо, у которого все лицо в крови, и тот показывает ему снимок — Есана, несчастного, скорчившегося в кресле в больничной палате, но у Минги нет времени его разглядывать, и он поднимается по лестнице, стучится в квартиру Чонхо. — Помоги мне, — просит он, когда тот открывает дверь, но Чонхо качает головой молча, а потом пускает его внутрь. Уен лежит на его диване, еще худее, чем был, такой слабый, что даже руки поднять не может, но все равно улыбается, все равно подманивает Минги к себе пальцем. — Хватит бегать, — шепчет Уен обессиленно, вцепившись в ворот его футболки. — Давай для него ты справишься. *** Минги открывает глаза в больничной палате. Сердце стучит, голова болит так, что проще обратно сдохнуть, но он видит спящего на кресле Есана и заставляет себя собраться. Он может сделать это не из страха, а из любви. Он должен.