Плодородные глубины

      Влажный, густой воздух джунглей облеплял кожу, словно вторая кожа. Лиана, запутавшаяся в волосах час назад, так и свисала грязной прядью, но у неё уже не было сил её выдернуть. Она шла уже третий час, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Кеды промокли насквозь, когда она переходила ручей, и теперь противно хлюпали, натирая пятки.       Деревья смыкались над головой плотным сводом, пропуская лишь редкие, пыльные лучи света. Ей казалось, что она ходит кругами. Компас разбился ещё в первый день, телефон сел, а карта намокла и превратилась в бесполезный комок бумаги. Единственное, что оставалось, — идти вперёд, надеясь наткнуться на реку или хотя бы на более-менее открытое пространство, чтобы подать сигнал.       Заросли внезапно расступились, и она едва не упала, споткнувшись о выступающий корень. Перед ней возвышалась скалистая гряда, увитая толстыми, похожими на зелёных змей, лианами. В самой скале зиял провал — вход в пещеру. Оттуда тянуло прохладой и странным, сладковатым запахом. Не гнилью, не плесенью — густым, почти парфюмерным, если бы не явная яркая нота в самом его основании.       Девушка замерла в нерешительности. С одной стороны, пещеры в джунглях могли быть жилищем хищников. С другой — это было укрытие от палящего, пусть и невидимого за листвой, солнца, и, возможно, источник воды. Жажда пересилила страх. Она нащупала в кармане маленький перочинный нож, больше годный для заточки карандашей, чем для обороны, и, сжав его в вспотевшей ладони, шагнула внутрь.

***

      Темнота наступила не сразу. Сначала был полумрак, серый и зернистый, в котором можно было различить очертания сталактитов, свисающих с потолка, словно окаменевшие слюни гигантского зверя. Но чем дальше она заходила, тем гуще становился мрак, пока не стал абсолютным, бархатным, давящим на глазные яблоки.       Она вытянула свободную руку вперёд, шаря в пустоте. Под ногами хрустел мелкий камень, звук шагов гулким эхом разлетался под сводами. Запах усиливался, становился плотнее, в нём появилась влажная, почти ощутимая на вкус сладость.       Внезапно впереди забрезжил свет. Не яркий солнечный, а мягкий, розоватый, пульсирующий. Девушка замерла, сердце пропустило удар. Свет казался живым, он исходил откуда-то из-за поворота, заставляя стены пещеры переливаться перламутровыми бликами.       Любопытство, то самое, что заставило её сунуться в эти джунгли в одиночку, снова взяло верх. Она пошла на свет, забыв о жажде, забыв об осторожности.       Туннель расширился, превратившись в огромный грот, и она застыла на пороге, потрясённая увиденным.       Пол пещеры был покрыт толстым, пружинистым слоем какой-то субстанции, напоминающей гигантский язык или живую, дышащую мембрану. Она была бледно-розового цвета, и по ней пробегали медленные волны. Свет исходил из множества небольших, похожих на наполненные неоном шары, наростов на стенах. Но самое главное — повсюду, куда хватал глаз, из пола, стен и даже потолка свисали и поднимались тентакли.       Каждый отросток, казалось, жил своей собственной, осмысленной жизнью. Некоторые, толстые, как удавы, и бугристые, медленно перекатывались по полу, оставляя за собой блестящий след. Другие, тонкие и гибкие, словно плети, вибрировали в воздухе, посвистывая. Третьи, совсем крошечные, толщиной с карандаш, копошились в самой мембране, как черви в падали. Концы многих из них заканчивались влажно блестящими присосками разного размера, на других набухали бутоны, напоминающие нераспустившиеся цветы, но с отверстиями на верхушках, из которых сочилась прозрачная, тягучая жидкость.       Девушка стояла, парализованная, с широко раскрытыми глазами. Страх боролся в ней с невероятным, липким очарованием. Вся картина была отталкивающей и одновременно завораживающей, как наблюдение за хищным растением, переваривающим муху. Воздух был густо насыщен сладковатым запахом, и от него начинала слегка кружиться голова. В висках застучало, низ живота потяжелел от странного, неуместного томления.       Она отступила на шаг назад, но каблук кеда скользнул по влажному камню. Потеряв равновесие, девушка взмахнула руками и, не удержавшись, упала коленями прямо в розовую слизь, покрывавшую пол.       Ожидание было мгновенным.       Поверхность под ней дрогнула. Это было скорее движение, которое напоминало судорожное сокращение гигантской мышцы. Прежде чем она успела вскочить, слизь вокруг её коленей загустела, став похожей на горячий, мягкий воск, который тут же обхватил её ноги, прочно зафиксировав на месте. — Нет! — выдохнула она, уронив перочинный нож, который тут же утонул в розовой плоти.       Движение пошло отовсюду. Воздух наполнился влажным, шелестящим шуршанием. Два толстых щупальца, те самые, что лениво перекатывались по полу, с неожиданной скоростью метнулись к ней. Первое обвилось вокруг её талии, рывком подняв с колен. Хватка была не грубой, но невероятно сильной. Плоть тентакля была тёплой, почти горячей, и влажной.       Второе щупальце скользнуло по её бедру, оставляя полосу блестящей слизи, и туго обмоталось вокруг левой лодыжки, разводя ноги в стороны. — Пустите! — крикнула она в пустоту, но голос прозвучал глухо, поглощённый живой плотью стен.       Тентакли, удерживающие её, сжались чуть сильнее, вминаясь в тело через тонкую ткань пропитанной потом рубашки. Ткань под воздействием слизи затрещала и начала расползаться. Тонкие, как леска, усики, которые до этого копошились в мембране, заскользили по её ногам, разрезая шорты и трусики с хирургической точностью, оставляя кожу обнажённой. Она закричала снова, но звук перешел в сдавленный всхлип, когда очередной отросток, прохладный и скользкий, коснулся её шеи. Он обвился вокруг горла, не сжимая, но намекая на то, что любое сопротивление бесполезно.       В считанные секунды её одежда превратилась в лохмотья, обнажая бледную, покрытую мурашками и испариной кожу. Хватка щупалец перестроилась. Новое, широкое и плоское, как лента, поднырнуло под её спину, выгибая позвоночник и выпячивая грудь вперёд. Два щупальца поменьше, с маленькими, трепещущими присосками на концах, присосались к внутренней стороне её бёдер, у самого паха, и с натугой потянули их в стороны, раскрывая её. Ещё два обхватили запястья и, подняв руки над головой, плотно прижали их к маслянистой поверхности стены, которая тут же всколыхнулась, поглотив её кулаки по самый локоть. Девушка была распята в воздухе, беспомощная и абсолютно открытая.       Теперь, когда она была обездвижена, характер движений изменился. Исчезла цепкая, деловая хватка, сменившись исследовательской, неторопливой. Тентакли вокруг словно замерли, оценивая добычу. Тишину нарушало только её рваное дыхание и мокрое, чавкающее сокращение плоти.       Самое тонкое щупальце, с утолщением на конце в виде пульсирующей луковицы, приблизилось к её лицу. От него пахло тем самым концентрированным, сладким запахом.       Луковица, влажно блестя в розовом свете, коснулась её губ. Девушка сжала их в тонкую линию, мотая головой, но удерживающее горло щупальце чуть сжалось, фиксируя. Луковица надавила сильнее, и слизь, покрывающая её, коснулась языка, просочившись сквозь сжатые зубы. Вкус был ошеломляющий — сладкий, с пряной горчинкой, и он вызвал мгновенный жар, прокатившийся по всему телу от языка до кончиков пальцев ног. Голова закружилась сильнее, сосредоточиться на страхе стало невозможно, его место заняло острое, парализующее возбуждение. Губы сами собой разжались, и луковица тут же скользнула в рот, неглубоко, лишь растягивая губы. Она была гладкой, горячей и пульсировала в такт её собственному, участившемуся сердцебиению. Из отверстия на её конце начала выделяться густая, вязкая жидкость с тем самым вкусом, наполняя рот. Ей ничего не оставалось, как глотать, и с каждым глотком жар внизу живота становился всё невыносимее, превращаясь в ноющую, пульсирующую боль.       Пока её кормили этим сладким наркотиком, основная масса щупалец сосредоточилась ниже. К её промежности, блестевшей от собственной, вынужденной смазки, устремилось целое скопище отростков.       Первым к делу приступило щупальце, не имевшее аналогов в земной фауне. Оно было совершенно гладким, бледным, как живот гриба, и заканчивалось не присоской, а мягкой, трепещущей бахромой, напоминающей лепестки морского анемона. Оно прижалось к её лобку, и «лепестки» начали двигаться, раскрываясь и обхватывая клитор со всех сторон. Ощущение было подобно удару тока. Тысячи микроскопических ворсинок на внутренней стороне «лепестков» завибрировали, облизывая, посасывая, массируя чувствительный бугорок. Её тело выгнулось в безмолвном крике, из груди вырвался гортанный стон, заглушённый луковицей во рту. Она попыталась сжать бёдра, но удерживающие их щупальца раздвинули ноги ещё шире, до лёгкой боли в сухожилиях.       Влагалище пульсировало в унисон с ласками, из него уже вытекала прозрачная, тягучая смазка, смешиваясь с розовой слизью. Оно было пустым, и эта пустота стала нестерпимой. И в этот момент к нему приблизилось другое щупальце — более толстое, узловатое. Его поверхность была не гладкой, а покрытой мягкими, губчатыми выступами, которые при движении перекатывались под кожей, словно мышцы. Конец его был тупой, округлый, и с него капала розовая, маслянистая жидкость.       Отросток прижался к входу во влагалище, и девушка почувствовала его жар через тонкую полоску кожи промежности. Он не вторгся сразу. Сначала он тёрся о неё, размазывая горячую смазку, скользя между половых губ вверх-вниз, собирая её собственную влагу и смешивая со своей. Каждое его движение задевало клитор, который и без того содрогался под «анемоном», заставляя её таз непроизвольно дёргаться навстречу. Это было изощрённой лаской, подготовкой. Существо явно знало, что делало.       Наконец, тупой конец упёрся прямо в пульсирующее отверстие и начал медленно, неумолимо проталкиваться внутрь. Ощущение наполненности было ошеломляющим. Щупальце само, сокращаясь волнами, ввинчивалось в неё, заполняя каждый миллиметр, каждую складочку. Мягкие губчатые выступы тёрлись о внутренние стенки, массируя точки, о существовании которых она и не подозревала. Она чувствовала, как оно проталкивается всё глубже, достигая шейки матки и, не останавливаясь, чуть надавливая на неё.       Глаза девушки закатились, с губ сорвался влажный, булькающий всхлип. Первый оргазм накрыл её внезапно, без предупреждения, словно удар под дых. Стенки влагалища конвульсивно сжались вокруг толстой плоти, но щупальце даже не замедлило движения. Оно продолжало свой неторопливый, распирающий путь, вынуждая её тело проходить сквозь пик удовольствия, продлевая его до грани боли.       Тем временем другая часть её тела не осталась без внимания. Пока влагалище наполнялось, к анусу скользнуло другое щупальце — длинное, гибкое и скользкое, похожее на угря. Оно было значительно тоньше того, что было во влагалище, и влажное настолько, что блестело, как стекло. Его кончик, игриво извиваясь, начал обводить тугое колечко сфинктера круговыми движениями, обильно смазывая его липкой субстанцией. Мышцы, сведённые судорогой оргазма, на секунду расслабились, и этого оказалось достаточно. «Угорь» проскользнул внутрь одним быстрым, точным движением.       Ощущение было инородным, но не болезненным. Он был тонким, вёртким, и скользил внутри с лёгкостью, заполняя прямую кишку приятным, скользящим теплом. Слизь, которую он выделял, имела охлаждающий, немного мятный эффект, что контрастировало с жаром, бушующим в других частях тела. Тентакль во влагалище с одной стороны, и «угорь» в заднем проходе с другой — теперь они двигались синхронно, сжимая тонкую перегородку между собой. Когда один проталкивался глубже, другой чуть выходил наружу, создавая волнообразное трение, которое сводило с ума.       В этот момент луковица во рту запульсировала сильнее и начала вытягиваться, превращаясь в длинную, гибкую трубку. Она протолкнулась глубже в горло, но не вызвала рвотного рефлекса — слизь парализовала его. Теперь питательная жидкость поступала прямо в пищевод, но это было не главное. Трубка в горле начала вибрировать, передавая вибрацию на гортань и дальше, вниз, в грудную клетку. Казалось, всё её нутро гудит.       Тентакль во влагалище разбух у самого входа в матку, а затем начал сокращаться, и она почувствовала, как по нему, откуда-то из глубины существа, движется что-то плотное, округлое. Не жидкость, а именно что-то твёрдое. Первое яйцо толкнулось в шейку матки, и девушка снова забилась в путах, широко распахнув невидящие глаза. Оно прошло, проталкиваясь, и матка с мягким, тугим щелчком, который она скорее почувствовала, чем услышала, сомкнулась вокруг этого инородного, тёплого предмета.       За первым яйцом последовало второе, третье. Тентакль работал, как поршень насоса, мерно, ритмично проталкивая кладку вглубь, в самое лоно. Её живот начал набухать, сначала едва заметно, потом всё сильнее и сильнее. Кожа натянулась, став гладкой и тугой. Она чувствовала тяжесть внутри, каждое новое яйцо вызывало новую волну болезненного, разрывающего удовольствия.

***

      Она потеряла счёт времени. Она забыла своё имя, забыла о джунглях, о мире за пределами этой розовой, дышащей утробы. Всё её существование свелось к этим ритмичным проникновениям и к нарастающей, распирающей полноте. Оргазмы следовали один за другим, без перерыва, сменяя друг друга, как волны прибоя. Некоторые были резкими, клиторальными, от работы «анемона», который ни на секунду не прекращал свою вибрацию. Другие — глубокими, маточными, от давления яиц на шейку и стенки живота. Мозг отключился, уступив место чистому, сексуальному ощущению.       К тому моменту, когда поток яиц прекратился, её живот раздулся так, словно она была на последнем месяце беременности многоплодным выводком. Тентакль во влагалище, ставший тонким и пустым, начал медленно, с влажным хлюпаньем, выскальзывать наружу. Но его место тут же заняло другое, короткое и широкое, похожее на пробку. Оно плотно закупорило вход, не давая ничему вытечь.       Питательная трубка вышла из горла, оставив на губах тягучий след. «Угорь» в анусе тоже покинул её, и теперь там пульсировала тупая, приятная боль. Только «анемон» на клиторе ещё продолжал свою работу, медленнее, ленивее, вылизывая её, уже не для стимуляции, а для успокоения.       Силы покинули её. Она висела в коконе из обессилевших, но всё ещё удерживающих её щупалец, мокрая от слизи, с раздутым, туго набитым животом, в котором уже развивалась новая жизнь. Розовый свет мерцал в такт её затихающему дыханию. Она была оплодотворена, заполнена, запечатана и оставлена дозревать. И где-то в глубине её затуманенного, уплывающего сознания последней связной мыслью было даже не отчаяние, а тихое, удовлетворённое любопытство — а что же будет дальше?