Плодородные глубины

      Сознание возвращалось толчками, неохотно, словно выныривая из густого, тёплого киселя. Сначала пришли ощущения: тяжесть внизу живота, давящая, распирающая, но уже не болезненная, а скорее тупая, фоновая; влажное тепло, окутывающее всё тело; и мерное, убаюкивающее покачивание. Она не лежала на жёстком — наоборот, поверхность под ней была упругой, податливой, и ритмично вздымалась и опускалась, словно живая грудь.       Девушка с трудом разлепила веки. Розовый свет, мягкий и пульсирующий, теперь не резал глаза, а казался почти родным. Она обнаружила, что лежит в глубоком, похожем на кокон, углублении в мембране пола. Стены углубления обнимали её бока, поддерживая в положении полусидя. Руки были свободны, но запястья всё ещё оплетали тонкие, ленивые усики, не сжимающие, а лишь удерживающие, как заботливая сиделка удерживает беспокойного больного. Ноги были разведены в стороны, но не грубо — широкие, плоские ленты-подушки лежали под коленями, приподнимая их и фиксируя в удобном, расслабленном положении.       Первым, что она увидела, опустив взгляд, был свой живот.       Он был огромен. Кожа натянулась до блеска, став гладкой, как полированный мрамор, и полупрозрачной. Под ней, в розовой глубине, угадывались округлые очертания яиц — не меньше десятка, плотно уложенных, перекатывающихся при малейшем движении. Пупок вывернулся наружу маленьким бугорком. Она подняла руку — движение далось с трудом, мышцы были ватными — и коснулась живота. Кожа была горячей и невероятно чувствительной, каждое прикосновение отдавалось глухой волной где-то внутри. Под пальцами что-то шевельнулось, не яйцо, а скорее сама плоть вокруг него.       Тяжесть была колоссальной. Она чувствовала, как содержимое давит на мочевой пузырь, на кишечник, на позвоночник. Но боли не было — только глубокая, нестерпимая наполненность.       От входа во влагалище всё ещё тянулось то самое толстое, короткое щупальце-пробка. Она чувствовала его присутствие как постоянное, тугое давление изнутри. При попытке пошевелить бёдрами пробка чуть сместилась, и по телу прокатилась волна острого, почти электрического удовольствия, заставив её тихо вскрикнуть. Шейка матки, натруженная прохождением яиц, пульсировала в такт сердцебиению.       Тентакль, некогда бывший «анемоном» на клиторе, никуда не делся. Теперь он лежал, обмякший, между половых губ, но его «лепестки» всё ещё слабо, лениво шевелились, поддерживая в ней постоянный, тлеющий фон возбуждения. Она поняла это с удивившей её саму отстранённостью: возбуждение стало её перманентным состоянием, таким же естественным, как дыхание. Стоило пробке чуть шевельнуться, как клитор набухал, а из влагалища выделялась новая порция смазки, смешиваясь со слизью, уже покрывавшей её бёдра толстым слоем.       Справа раздалось влажное, чмокающее движение. Она повернула голову — мышцы шеи затекли, движение отозвалось болью в плечах — и увидела, как к ней тянутся новые щупальца. На этот раз не те, что насиловали её, а другие: тонкие, полупрозрачные, с крошечными присосками, похожими на миниатюрные ротики. Они несли в себе воду — чистую, прохладную, собранную откуда-то из сталактитов. Одно щупальце приблизилось к её губам, и из отверстия на его конце закапала вода. Жажда, о которой она забыла, вспыхнула с новой силой. Она приоткрыла рот, и тентакль, словно понимая её потребность, аккуратно влил воду ей в горло. Вода была сладковатой, с минеральным привкусом, и невероятно освежающей.       Следом приблизилось другое щупальце — то самое, с луковицей, что кормило её раньше. Луковица снова коснулась губ, и из неё потекла питательная слизь, густая, тёплая, всё с тем же пряно-сладким вкусом. Девушка послушно открыла рот шире, принимая пищу. С каждым глотком тепло разливалось по телу, доходя до самого живота, где, казалось, яйца отвечали на него лёгким, удовлетворённым трепетом. Она чувствовала себя одновременно пленницей и божеством, которому приносят подношения.       Пока она ела, другие щупальца приступили к уходу. Одно, широкое и горячее, как грелка, легло ей на поясницу, разминая затекшие мышцы мягкими, круговыми движениями. Другое, с текстурой мягкой губки, прошлось по её ногам, от щиколоток до бёдер, счищая засохшую слизь и пот, оставляя кожу чистой и увлажнённой. Третье, с длинными, похожими на пальцы отростками на конце, принялось массировать ей плечи и шею, снимая напряжение от долгой фиксации. Существо заботилось о своём инкубаторе, как садовник заботится о драгоценном растении.       Время в пещере текло иначе. Не было ни дня, ни ночи, только пульсация розового света, то учащающаяся, то замедляющаяся. Девушка то проваливалась в дремоту, то всплывала обратно, и каждое пробуждение сопровождалось новыми ощущениями в животе. Яйца, казалось, росли. Кожа натянулась ещё сильнее, и теперь под ней можно было различить не просто очертания, а детали: гладкую оболочку, тёмное ядро внутри, пульсирующее в своём собственном ритме.

***

      Она потеряла счёт времени. Возможно, прошли часы. Возможно, сутки. Она просто существовала в этом розовом полумраке, между сном и явью, между сытостью и томлением. «Анемон» на клиторе не давал ей забыть о возбуждении. Иногда он активизировался — лепестки начинали трепетать быстрее, вылизывая набухший бугорок, и тогда по телу прокатывалась судорога, живот напрягался, яйца внутри вздрагивали, а из-под пробки вытекала новая порция смазки. Оргазмы в таком состоянии были странными — не разрядкой, а скорее пиком, после которого напряжение спадало лишь немного, чтобы снова начать нарастать.       В один из моментов пробуждения она почувствовала перемену. Давление внутри изменилось. Пробка во влагалище, до этого тугая и неподвижная, стала мягче и, кажется, уменьшилась в размере. Стенки влагалища начали сокращаться сами по себе, волнообразно, словно пробуя выдавить инородное тело. Это было начало.       Существо тоже почувствовало перемену. Мембрана под ней заволновалась сильнее, свет запульсировал чаще. Тентакли, державшие её ноги, пришли в движение, перестраивая захват. Ленты-подушки под коленями надулись сильнее, приподнимая ноги выше и разводя их в стороны ещё шире, почти до прямого угла. Бёдра заныли от растяжения, но тут же массажные щупальца заскользили по внутренней стороне, разогревая мышцы. Поясничный тентакль выгнул её спину, выпячивая живот вперёд и вверх.       Пробка начала выходить. Медленно, миллиметр за миллиметром, она выскальзывала из влагалища, и каждое её движение сопровождалось влажным, хлюпающим звуком и новой волной удовольствия. Девушка застонала, хватаясь руками за края своего кокона. Мембрана под пальцами была тёплой и податливой. Когда пробка наконец вышла полностью, она почувствовала острую, зияющую пустоту. Из растянутого отверстия тут же потекла густая, прозрачная жидкость — смазка и слизь, скопившиеся внутри. Ощущение было унизительным и одновременно невероятно чувственным, как если бы она медленно, неконтролируемо мочилась, но вместо мочи из неё вытекал тёплый, скользкий кисель.       Но пустота не продлилась долго. К ней уже приближалось новое щупальце.       Оно было длинным, около метра, но относительно тонким — не толще двух пальцев. Поверхность его была усеяна крошечными, мягкими выступами, а конец заканчивался не присоской и не бутоном, а странным захватом: четыре лепестка, раскрывающихся, как цветок, и смыкающихся, как пальцы. Лепестки были покрыты слизью и мелко подрагивали, словно в предвкушении.       Щупальце-захват приблизилось к её промежности. Лепестки коснулись входа во влагалище, пробуя растянутые, набухшие края. Она дёрнулась, но удерживающие щупальца не дали ей сдвинуться ни на сантиметр. Захват скользнул внутрь.       Ощущение было совершенно иным, чем раньше. Щупальце проталкивалось вглубь, извиваясь и вращаясь, словно что-то искало. Ворсинки на его поверхности тёрлись о внутренние стенки, вызывая волны мурашек. Она чувствовала, как оно проходит всё глубже, минуя те точки, которые раньше сводили её с ума, не задерживаясь на них, двигаясь дальше, к шейке матки.       Когда захват достиг шейки, лепестки на его конце раскрылись полностью и мягко, но крепко обхватили края цервикального канала. Ощущение было странным — как будто что-то изнутри взяло её за самое сокровенное, самое глубокое место. Шейка матки, всё ещё припухшая и чувствительная после прохождения яиц, отозвалась острой, простреливающей болью, которая тут же сменилась волной жара.       Лепестки сомкнулись, захватывая край первого яйца, того, что лежало ближе всего к выходу. Она почувствовала, как оно сдвинулось с места, и застонала в голос. Яйцо было большим, больше, чем когда его закладывали — оно подросло внутри неё, впитав её тепло и, казалось, что-то от её собственной плоти. Оно двигалось по цервикальному каналу, растягивая его, и каждое его продвижение сопровождалось судорогой, пробегавшей по всему животу.       Это было похоже на схватки. Но если человеческие схватки болезненны, то эти были пропитаны удовольствием. «Анемон» на клиторе активизировался, его лепестки забили в бешеном ритме, и каждая волна сокращений матки, выталкивающая яйцо, совпадала с пиком стимуляции. Она конвульсивно выгнулась, крик вырвался из горла — не боли, а чистейшего, концентрированного экстаза. Оргазм накрыл её, сжал в тиски, и в этот момент яйцо выскользнуло из шейки во влагалище, а затем, с влажным, громким хлюпаньем, и наружу.       Захват тут же вытащил его целиком. Яйцо, покрытое слизью и розовой плёнкой, было размером с крупный грейпфрут, овальное, полупрозрачное. Внутри него угадывалось крошечное, свёрнутое клубочком существо, пульсирующее в такт свету пещеры. Тентакль бережно, почти благоговейно перенёс яйцо в сторону и уложил в одно из углублений в мембране пола — таких же, как её собственное, но меньше размером. Как только яйцо коснулось дна углубления, края последнего сомкнулись вокруг него, принимая в заботливые объятия.       Передышки не было. Захват тут же вернулся, снова проник во влагалище, снова обхватил шейку и захватил второе яйцо. Процесс повторился: схватка, судорога удовольствия, оргазм, выскальзывание, хлюпанье, перенос. Второе яйцо легло в соседнее углубление.       Третье. Четвёртое. Пятое.

***

      Она потеряла счёт. Её тело превратилось в один сплошной, пульсирующий комок нервов. Оргазмы накладывались один на другой, без пауз, без передышек. «Анемон» на клиторе работал без остановки, вылизывая набухший, иссиня-красный бугорок. Из груди вырывались уже не крики, а сдавленное, животное мычание. Слюна текла из уголка рта, смешиваясь с потом и слизью на подбородке. Глаза закатились, зрачки закатились под веки.       С каждым извлечённым яйцом живот опадал всё больше. Кожа, до этого натянутая до предела, теперь висела складками, влажная и розовая. Тяжесть уходила, сменяясь слабостью и опустошением. Когда захват вытащил последнее, самое маленькое яйцо, она почувствовала, как матка сжимается, возвращаясь к своим нормальным размерам. Ощущение было странным — ноющим, болезненным, но в то же время невероятно облегчающим.       Захват вышел из неё последним, и наступила пауза.       Она висела в своём коконе, тяжело дыша, мокрая насквозь. Ноги дрожали, мышцы живота сводило судорогой. Влагалище зияло, растянутое, пульсирующее, из него всё ещё сочилась слизь. Она была пуста. Невероятно, космически пуста. И в этой пустоте зарождалось новое чувство — не голод, но томительное, ноющее желание снова быть заполненной. Её тело, перестроенное, перепрограммированное, требовало продолжения цикла.       И существо знало это.       К ней приблизилось новое щупальце. Не тонкий захват, не ухаживающий массажёр. Это был тот самый толстый, узловатый тентакль, что наполнял её в первый раз. Он был напряжён, его губчатые выступы разбухли, а с тупого конца капала та самая розовая, маслянистая жидкость, но теперь в ней угадывались белые, густые прожилки. Сперма. Концентрированная, горячая, пахнущая сладостью.       Тентакль упёрся в её всё ещё раскрытое, истекающее смазкой влагалище и начал проталкиваться внутрь. На этот раз никакой подготовки не требовалось. Её тело приняло его с жадностью, стенки сомкнулись вокруг толстой плоти, как голодный рот. Щупальце протолкнулось глубоко, до самой шейки матки, и замерло на секунду.       А затем начало изливаться.       Сперма поступала не толчками, а одним непрерывным, мощным потоком, словно в неё закачивали горячий, густой крем под давлением. Матка, только что опустошённая, снова начала наполняться. Она чувствовала, как жидкость растекается внутри, заполняя каждый уголок, каждую складку, проникая в фаллопиевы трубы, обволакивая яичники. Живот снова начал набухать, но на этот раз не от яиц, а от одного лишь объёма семени.       Поток не прекращался. Казалось, в этом существе заключён бесконечный резервуар. Сперма начала переливаться через край, вытекая из влагалища наружу, несмотря на плотную пробку из плоти щупальца. Густые, белые капли потекли по промежности, по анусу, капая в розовую мембрану пола. Запах стал одуряющим.       Наконец, поток начал ослабевать. Последние, густые капли вытолкнулись в матку, и тентакль начал медленно, с трудом выходить из сжавшегося, спазмированного влагалища. Как только его конец покинул её, на его место тут же скользнула новая пробка — уже знакомая, короткая, толстая, запечатывающая сперму внутри. Чтобы ничего не пропало зря. Чтобы оплодотворение гарантированно состоялось.       Девушка лежала, распластанная, с новым, хоть и меньше прежнего, но всё равно заметно округлившимся животом. Внутри неё бурлила горячая, чужая жизнь. Она чувствовала, как сперма, миллиарды микроскопических существ, начинает свою работу, устремляясь к её яйцеклеткам.       Свет в пещере снова замедлил свою пульсацию. Ухаживающие щупальца вернулись: одно поднесло к её губам воду, другое начало мягко массировать натруженную промежность, третье укрыло её ноги широкой, тёплой мембраной, как одеялом. Усталость навалилась свинцовой тяжестью. Веки сомкнулись сами собой.       Последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в сон, было лёгкое, едва заметное шевеление в животе. Не яйца. Но что-то, что сделало её инкубатором и не человеком для этого существа.