Эхо Мач-Марлинг

Автобус высадил Гвендолин Торн на обочине и уехал, недовольно фыркнув выхлопной трубой. Водитель бросил: «Дальше не поеду. Там навигатор с ума сходит» — и захлопнул дверь. Гвендолин осталась стоять на пустой дороге с чемоданом в одной руке и папкой с предписанием Ковена — в другой. Туман лежал на полях, как живой, цеплялся за ветки и, казалось, дышал. — Мач-Марлинг, — произнесла она вслух. Ничего не произошло. Но где-то впереди, за пеленой тумана, послышался лай — низкий, грудной, почти волчий. Она поправила цепочку на шее и зашагала по дороге. Гвендолин Торн, двадцати пяти лет, выпускница с отличием по специальности «архивное дело и восстановление утраченных текстов», не знала, зачем её отправили именно сюда. В предписании значилось: «Разбор и каталогизация фамильных архивов Корнуоллов. Хранятся в коттедже „Вересковый уют“. Хозяйка поместья — Агата Корнуолл-Маллоуз — доступ предоставит. Срок — три месяца». Сухо, ничего лишнего. Фамилия «Корнуолл» ничего ей не говорила. Почти. Под воротником блузки, на серебряной цепочке, лежал массивный перстень. Тяжёлый, явно мужской, с выгравированным вензелем «К». Он был ей велик — мать отдала его со словами: «Носи на шее. Он тебя защитит. И не спрашивай ни о чём». Гвендолин не спрашивала. Почти. Дорога вильнула, и из тумана проступили первые дома — каменные, приземистые, с печными трубами. Пахло торфом и сыростью. У покосившегося указателя «Мач-Марлинг» сидел тощий серый кот. При виде Гвендолин он замер и зашипел. — Взаимно, — пробормотала она. Поместье она узнала сразу. Большой каменный дом с остроконечной крышей и высокими окнами стоял за старой оградой — массивный, но ухоженный, с чистыми стёклами и свежевыкрашенной дверью. Над входом темнел вензель «К», вырезанный в камне. Дорожка вымощена гравием, вдоль неё — поздние розы, неестественно яркие для октября. Дом выглядел так, будто его восстанавливали с любовью — и с магией. Прежним остался только вензель. Чуть поодаль, в тени старого дуба, стоял коттедж поменьше. Увитый плющом, с покосившейся табличкой «Вересковый уют». Окна темны. Дверь плотно закрыта. Ни дыма из трубы, ни света. Гвендолин сверилась с предписанием. Да, всё верно: архивы — там. Она толкнула калитку и не успела сделать и трёх шагов по дорожке к большому дому, как сбоку, от живой изгороди из терновника, раздался голос — скрипучий, как старая ветка. — Ещё одна? У Корнуоллов что, бессмертие через размножение? Гвендолин вздрогнула и повернулась. Ветки терновника шевелились, хотя ветра не было. На одной из них сидел тот самый серый кот и смотрел с выражением глубочайшего презрения. — Я не Корнуолл, — сказала она, снова оправдываясь перед кустом. — Ну да, ну да, — фыркнула изгородь. — А перстенёк-то фамильный, хоть и на шее. И походка хозяйская. И глаза. Ох, глаза-то какие знакомые. — Чьи глаза? Но изгородь уже замолчала, притворяясь обычным терновником. Только ветки подрагивали. Из-за дома послышался детский смех. Гвендолин сделала несколько шагов и увидела сад за домом — там бегал мальчик лет трёх в перепачканном комбинезоне. За ним, лениво перебирая лапами, следовал огромный чёрный пёс. Он поднял голову, посмотрел прямо на неё и вдруг произнёс низким, рокочущим голосом: — Пахнет знакомо. Гвендолин замерла. Говорящий пёс. Кот, который шипит на чужаков. Изгородь, которая комментирует прохожих. Обычная английская деревня. Пёс сделал шаг к ней, шумно втянул воздух и склонил голову набок. — Корнуолл, — проговорил он. — Точно. Но другая. — Никт, фу, — раздался женский голос, и на крыльцо большого дома вышла женщина. Гвендолин подняла взгляд и замерла. Женщина была старше её — тёмные волосы с проседью, резкие черты, усталые глаза. Никакой показной ведьмовской атрибутики — свитер, джинсы, ботинки. Но воздух вокруг неё словно сгустился. Агата Корнуолл-Маллоуз. Та, ради которой Ковен когда-то переписал правила. — Вы, полагаю, архивистка, — сказала она, спускаясь с крыльца. — Проходите в дом. Чай уже заваривается. Коттедж покажу после. И вдруг замерла. Её взгляд упал на шею Гвендолин — на цепочку, на массивный перстень, выглядывающий из-под воротника. Лицо Агаты изменилось. Не испуг, не гнев — узнавание. Медленное, тяжёлое, будто она увидела призрака. — Откуда у вас это кольцо? — спросила она тихо. — От матери. А что? Агата перевела взгляд с перстня на лицо гостьи. Долго молчала. Потом произнесла — скорее себе, чем ей: — Ничего. Проходите. Чай стынет. Она развернулась и пошла к дому. Чёрный пёс ещё раз посмотрел на Гвендолин и тихо пророкотал: — Интересно. Дверь большого дома закрылась за Гвендолин с мягким стуком. А изгородь из терновника за её спиной прошелестела едва слышно: — Ну, началось.