Эхо Мач-Марлинг

Гостиная большого дома была именно такой, какой Гвендолин её представляла, читая старые романы о сельской Англии, — и одновременно совершенно иной. Камин из тёмного камня занимал почти всю стену. Огонь в нём горел ровно, без дыма, и пахло от него не деревом, а чем-то сладковато-пряным — сушёными травами, может быть, или магией. Перед камином стоял низкий диван, обитый выцветшим гобеленом, и Гвендолин сидела на самом его краю, выпрямив спину и положив руки на колени. Она не умела расслабляться в чужих домах. В двадцать пять лет Гвендолин Торн выглядела так, будто осень поселилась в ней навсегда. Волосы — пепельно-русые, прямые, до лопаток, — она заправляла за уши машинальным жестом, который повторяла всякий раз, когда нервничала. Глаза светло-серые, с едва заметной зеленцой у зрачков, смотрели внимательно и чуть настороженно. Черты лица тонкие, но не хрупкие — скорее выточенные. Она не красилась, не носила украшений, кроме серебряной цепочки с перстнем, и одевалась так, будто хотела занимать как можно меньше места в пространстве: тёмная водолазка, прямые брюки, ботинки на плоской подошве. Единственное, что нарушало этот строгий облик, — россыпь веснушек на переносице, проступавшая при свете огня. Она подняла взгляд — и встретилась глазами с женщиной на портрете. Портрет висел над камином в тяжёлой дубовой раме. С него смотрела пожилая дама с лицом, которое можно было бы назвать приятным, если бы не выражение — строгое, испытующее, без тени улыбки. Тёмное платье с глухим воротом. Седые волосы убраны в пучок. На пальце — перстень, точь-в-точь такой же, как тот, что лежал сейчас на груди Гвендолин. Она машинально коснулась цепочки. — Это Морвенна Корнуолл, — раздался голос Агаты. Она вошла неслышно, с подносом в руках: чайник, две чашки, молочник, тарелка с песочным печеньем. — Моя бабка. Единственная, кто в этой семье не считал меня безнадёжным браком. Она посадила изгородь из терновника. И да, она на вас смотрит. Не обращайте внимания — она на всех так. Гвендолин перевела взгляд на Агату. — Перстень на портрете... — начала она. — Такой же, как ваш, — закончила Агата, ставя поднос на столик. — Я заметила. Она села в кресло напротив и взяла чашку. Молчание повисло в воздухе, но не враждебное — скорее выжидательное. Обе женщины разглядывали друг друга. Обе искали черты, которые не могли не заметить. Линия скул. Разрез глаз. Что-то неуловимое, что выдавало общую кровь. — Я не знаю, что ответить на вопрос, который вы не задали, — сказала наконец Гвендолин. — А я не знаю, как его задать, — ответила Агата. И почти улыбнулась. Почти. В этот момент входная дверь открылась, и в гостиную вошёл мужчина. Высокий, темноволосый, с закатанными по локоть рукавами рубашки и следами земли на ладонях. Ему было около тридцати шести, но двигался он легко, по-молодому. Пахло от него полем, яблоками и ещё чем-то — может, хлебом, может, солнцем, хотя солнца снаружи не было. Волосы, тёмные и чуть вьющиеся, падали на лоб, и он машинально отбросил их тыльной стороной ладони, оставив на виске едва заметный след муки. Гвендолин почему-то сразу подумала: он из тех людей, которые вечно забывают вытереть руки, но никогда не злятся по этому поводу. — Уильям, — сказала Агата, и голос её вдруг стал мягче, — это та самая архивистка из Лондона. Гвендолин Торн. — А, — Уильям вытер руки о полотенце, висевшее у двери, и шагнул к дивану. — Та, что будет разбирать бумаги в «Вересковом уюте»? Рад знакомству. Он протянул руку, и Гвендолин пожала её. Ладонь у него была тёплой и сухой, а рукопожатие — крепким, но не навязчивым. От него веяло спокойствием. Тем самым спокойствием, которое бывает у людей, знающих своё место в мире. — Я только с фермы, — пояснил он, усаживаясь на подлокотник Агатиного кресла. — Восстанавливаем потихоньку. Маллоузы когда-то держали лучшую молочную ферму в графстве, но после всех событий... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...хозяйство пришло в упадок. Сейчас уже ничего, три дойные коровы, десяток кур. Джонатан в восторге. — Джонатан — это наш сын, — добавила Агата. — Ему три. Вы его, наверное, видели в саду. — С чёрным псом, — кивнула Гвендолин. — Который говорит. — Никт, — хором сказали Агата и Уильям, и Агата добавила: — Фамильяр. Бывший. То есть он и сейчас фамильяр, но... это долгая история. — Я здесь на три месяца, — сказала Гвендолин. — Время есть. Уильям хмыкнул и взял с подноса печенье. — Агата говорила, вам предстоит разобрать архивы её отца. Я в них не совался — не моё дело. Но если там попадётся что-то про старые земельные договоры Маллоузов, я был бы благодарен. Мои родители вечно спорили с Алджерноном из-за границы пастбищ. Имя «Алджернон» упало в тишину, как камень в колодец. Уильям, кажется, сам не заметил, что произнёс его. Но Гвендолин заметила, как напряглись плечи Агаты. — Алджернон, — повторила Гвендолин. — Это ваш отец? — Мой, — коротко ответила Агата. — Мой отец. Бывший хозяин этого дома. Тот, чьи архивы вам предстоит разбирать. Она поставила чашку на стол и поднялась. — Я покажу вам «Вересковый уют». Берите чай с собой. И печенье. Уильям печёт его сам, и если вы откажетесь, он обидится. — Чистая правда, — подтвердил Уильям с лёгкой улыбкой. — Очень обидчивый пекарь. Гвендолин взяла печенье. Оно было ещё тёплым. Агата уже стояла у двери, накидывая старый твидовый пиджак. Проходя мимо камина, Гвендолин ещё раз подняла взгляд на портрет. Морвенна Корнуолл смотрела на неё всё так же строго — но теперь Гвендолин показалось, что в этом взгляде мелькнуло что-то ещё. Не одобрение. Но и не осуждение. Скорее — интерес. Она поправила цепочку на шее и вышла вслед за Агатой. С порога большого дома «Вересковый уют» выглядел иначе, чем с дороги. Маленький, увитый плющом, с трубой, из которой не шёл дым. Окна тёмные, дверь плотно закрыта. У порога — горшок с засохшей геранью. — Ключ у меня, — сказала Агата, доставая из кармана старый кованый ключ. — Последний раз я заходила сюда, когда переносила бумаги. Девять лет назад. С тех пор — только проветривала раз в месяц. — Почему вы не заходите? — спросила Гвендолин. Агата помолчала, вставляя ключ в замок. — Потому что здесь пахнет им, — сказала она наконец. — Алджерноном. Даже спустя девять лет. Замок щёлкнул. Дверь отворилась. Изнутри пахнуло пылью, старыми чернилами, сухими травами — и ещё чем-то, что Гвендолин не смогла определить. Сладковатым. Как ладан. Или как застывшее время. — Проходите, — сказала Агата, отступая в сторону. — Теперь это ваше рабочее место. Гвендолин перешагнула порог. Внутри было темно, но Агата щёлкнула пальцами, и свечи на стенах зажглись сами собой — не магия, а простая привычка, отработанная годами. Свет выхватил из темноты стеллажи. Десятки, сотни папок, свитков, книг в кожаных переплётах. Письменный стол у окна. Старую печатную машинку с заправленным листом — кто-то начал печатать и не закончил. — Я оставлю вас, — сказала Агата. — Если понадоблюсь — я в большом доме. Уильям печёт хлеб на вечер, Джонатан будет рад, если вы придёте на ужин. Никт, скорее всего, уже вас заочно полюбил. — С чего вы взяли? — Он сказал «интересно», — Агата впервые за весь день улыбнулась — сухо, уголком губ, но всё-таки. — Для него это высшая похвала. Она ушла. Дверь закрылась. Гвендолин осталась одна. В тишине «Верескового уюта» было слышно, как оседает пыль. Она сделала шаг к столу, провела пальцем по стопке бумаг — и вдруг замерла. В комнате кто-то был. Не человек. Не тень. Что-то на грани слышимости — как дыхание в соседней комнате, как шёпот за стеной. Она замерла, прислушалась. — ...вернулась... Слово прозвучало так тихо, что Гвендолин не была уверена, слышала ли она его на самом деле. Но перстень на груди вдруг потеплел — ощутимо, как нагретый солнцем металл. Она медленно повернулась. За её спиной никого не было. Только стеллажи, папки, печатная машинка с заправленным листом. И тишина. Густая, как туман за окном. Гвендолин выдохнула и села за стол. Открыла первую папку. Почерк был убористый, с наклоном влево. Буквы прыгали, как будто тот, кто писал, торопился или нервничал. Вверху страницы значилось: «Реестр заклинаний рода Корнуоллов. 1954 год». Она начала читать. И не услышала, как за окном изгородь из терновника прошелестела едва слышно: — Началось. Точно началось.