Эхо Мач-Марлинг

Утро началось с тумана и молчания. Гвендолин проснулась поздно — сказалась бессонная ночь. Солнце уже стояло высоко, но за окном гостиной всё равно клубилась белёсая дымка, проглатывая очертания сада. Она спустилась вниз, ожидая вопросов, допроса, серьёзного разговора — но в доме было тихо. На кухонном столе её ждала записка, придавленная чашкой с остывшим чаем. Почерк Агаты — твёрдый, с резким наклоном: «Ушли с Уильямом на ферму. Джонатан в саду, Никт с ним. Разговор не отменяется — вечером. Не ходите в подвал. Агата». «Не ходите в подвал». Как будто она собиралась. Гвендолин налила себе чай, поела хлеба с маслом и вышла на крыльцо. Туман уже начал рассеиваться, и она увидела Джонатана — мальчик сидел на корточках у изгороди из терновника и что-то сосредоточенно ей рассказывал. Никт лежал рядом, растянувшись на траве, как гигантский чёрный ковёр. — Доброе утро, — сказала она, подходя. — Доброе! — Джонатан поднял на неё глаза и широко улыбнулся. — Я рассказываю тёте Изгороди про телят. Она говорит, что телята скучные, а ты — интересная. Она вчера сказала: «Вторая Корнуолл», когда ты приехала. Гвендолин перевела взгляд на изгородь. Ветки терновника чуть шевельнулись, хотя ветра не было. — Я не Корнуолл, — сказала она, в который раз. — Угу, — отозвалась изгородь скрипуче. — А перстенёк-то фамильный. И глаза хозяйские. Вторая Корнуолл, как ни крути. — Ты можешь объяснить, что ты имеешь в виду? Изгородь зашуршала — и вдруг заговорила. Не так, как обычно, язвительно и коротко, а медленно, будто вспоминала. — Я помню всех, кто сюда приходил. Я здесь больше полувека. Меня посадила Морвенна Корнуолл, да упокоится её душа. Она была суровой, но справедливой. А потом пришёл Алджернон. А потом — Агата. А потом — ты. — Я не... — Помолчи, девочка. Я знаю, что ты не знаешь. Это не меняет того, что ты — Корнуолл. Гвендолин сжала губы. — Твоя мать, — продолжала изгородь, и ветки её зашевелились, будто перебирали воспоминания, — приходила сюда. Давно. Больше двадцати пяти лет назад. Она стояла у ограды — вот здесь, где ты сейчас стоишь, — и смотрела на дом. Долго. Очень долго. Я с ней заговорила, а она не ответила. Она просто смотрела на окна. На его окна. — Алджернона? — тихо спросила Гвендолин. — Его, — подтвердила изгородь. — Она смотрела так, как смотрят на святыню. Или на болезнь. Иногда это одно и то же. Гвендолин почувствовала, как перстень на груди снова стал тёплым. — Она ещё приходила? — Пару раз. Один раз — с цветами. Глупая. Он никогда не любил цветы. А потом она исчезла. Больше я её не видела. А через много лет появилась ты. И запах тот же. И глаза те же. Его глаза. — Имогена Торн, — сказала Гвендолин. — Её звали Имогена Торн. Изгородь помолчала, шевеля ветками. — Я не помню имён. Я помню лица. И запахи. И то, что она смотрела на Алджернона так, как будто он был солнцем. А он никогда не замечал её. Он вообще никого не замечал, кроме себя. И, может быть, Агаты — на свой лад. Гвендолин стояла неподвижно. Джонатан, потеряв интерес к разговору взрослых, уже убежал к Никту и теперь карабкался на пса, как на живую гору. — Почему ты мне это рассказываешь? — спросила она наконец. — Потому что ты спросила, — ответила изгородь. — И потому что ты — Корнуолл. Я Корнуоллов чую. И не говори мне больше, что это не так. Она затихла, снова притворяясь обычным кустом. Гвендолин постояла ещё минуту, глядя на колючие ветки, и пошла к дому. Ей нужно было подумать. Но думать не получилось. На столе в гостиной, поверх её бумаг, лежал конверт. Тяжёлый, кремовый, с гербом Лондонского Ковена в углу. Адрес был выведен аккуратным писарским почерком: «Агате Корнуолл-Маллоуз, Мач-Марлинг, Вересковый уют». Письмо было распечатано — Агата, видимо, прочла его утром перед уходом на ферму. Гвендолин знала, что читать чужие письма нельзя. Она всё равно прочла. «Дорогая Агата, Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии, а Джонатана — в ещё более добром. В Лондоне дожди, Ковен заседает без конца, и я вспоминаю Мач-Марлинг почти с теплотой. Почти. Ты просила навести справки о твоей архивистке. Я навела. Гвендолин Торн, 25 лет, выпускница академии с отличием. Специализация — архивное дело. Мать — Имогена Торн, ведьма слабого дара, проживает в северном пригороде Лондона. Отец в документах не указан. Но вот что любопытно. Двадцать пять лет назад Имогена Торн обращалась в Ковен с прошением. Она запрашивала разрешение на проведение ритуала посмертного зачатия — редчайшая процедура, которую Ковен одобряет только в исключительных случаях. Ей отказали. Формулировка: «Отсутствие согласия второй стороны». Проще говоря: тот, от кого она хотела зачать, был мёртв и не оставил завещания на этот счёт. Однако через несколько месяцев после отказа Имогена Торн родила дочь. Как — Ковен до сих пор не знает. Дело списали в архив, но осадочек, как говорится, остался. Агата, я не хочу делать поспешных выводов, но даты совпадают. Твой отец погиб за девять месяцев до рождения этой девушки. Имогена Торн обращалась в Ковен через несколько недель после его смерти. И ритуал, который она просила разрешить, проводит к зачатию от бесплотного духа. Ты понимаешь, что это значит. Я не говорю тебе, что делать. Но будь осторожна. Если эта девушка действительно дочь Алджернона, то в ней течёт та же кровь, что и в тебе. А мы обе знаем, какой может быть эта кровь. С неизменным уважением, Элинор Мрачнокорень P.S. Как там Джонатан? Пусть Никт не балует его слишком. P.P.S. Если Гвендолин Торн спросит обо мне, скажи, что я старая подруга семьи. И что я очень хочу с ней познакомиться. Из чистого любопытства.» Гвендолин опустила письмо на стол. Руки у неё дрожали. Двадцать пять лет. Её мать обращалась в Ковен за двадцать пять лет до сегодняшнего дня. Ей отказали — но она всё равно провела ритуал. Зачала от мёртвого. От Алджернона. Она — дочь Алджернона Корнуолла. Не догадка. Не подозрение. Факт. Зафиксированный на бумаге, с гербом Ковена в углу. Перстень на шее жёг, как раскалённый. Она коснулась его — и отдёрнула пальцы. Он был горячим. Почти обжигающим. Сзади скрипнула дверь. — Вы прочли письмо, — сказала Агата, входя в гостиную. Это был не вопрос. Гвендолин повернулась. Агата стояла в дверях, всё ещё в сапогах, с влажными от тумана волосами. Она не выглядела рассерженной. Скорее — усталой. — Да, — сказала Гвендолин. — Простите. Я знаю, что не должна была. — Должны, — перебила Агата. — Поэтому я и оставила его на столе. Я не знала, как начать этот разговор. Решила, что письмо Элинор скажет за меня. Она сняла сапоги, прошла к камину и села в кресло — то самое, напротив дивана. Портрет Морвенны смотрел на них обеих. — Теперь вы знаете, — сказала Агата. — Алджернон Корнуолл — ваш отец. — Мой отец, — повторила Гвендолин, и слова эти прозвучали странно, как на чужом языке. — Мой отец был жестоким ведьмаком, о котором вы не можете говорить без боли. Мой отец никогда не знал обо мне. Моя мать украла его... свет. Так написала Элинор. Украла свет. Зачала от мёртвого духа. Солгала мне на всю жизнь. Агата молчала. — Почему вы не выгнали меня? — спросила Гвендолин. — Вчера. В подвале. Вы же поняли, кто я. Почему не выгнали? — Потому что, — медленно сказала Агата, — вы не виноваты в том, что родились. И потому что я тоже Корнуолл. И я знаю, каково это — нести кровь, которую не выбирал. Она встала, подошла к окну и долго смотрела на сад. Где-то там Джонатан смеялся, а Никт лаял — низко, рокочуще. — Вы — моя сестра, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Не знаю, что мне с этим делать. Но вы — моя сестра. Гвендолин закрыла глаза. Перстень на шее медленно остывал.