Эхо Мач-Марлинг

Ужин в большом доме начался с супа. Тыквенного, с имбирём и чем-то ещё — Гвендолин не могла определить, чем именно, но подозревала, что это не совсем обычная кулинария. Уильям колдовал у плиты с видом человека, который привык к тому, что суп может повести себя непредсказуемо — зашипеть, поменять цвет или попытаться сбежать из кастрюли. Пока обходилось без побегов. Пахло восхитительно. Столовая была обшита тёмным деревом. Свечи в кованом канделябре горели ровно, без копоти. Джонатан сидел на высоком стульчике и деловито крошил хлеб в тарелку. Никт лежал у камина, положив огромную голову на лапы, и делал вид, что спит, но Гвендолин пару раз ловила на себе его жёлтый взгляд. — Он всегда так смотрит на гостей? — спросила она, кивнув на пса. — Только на интересных, — ответила Агата. — Остальных он игнорирует. В прошлом году приезжал инспектор Ковена — Никт даже хвостом не вильнул. — Инспектор был занудой, — прогудел Никт, не открывая глаз. — И боялся собак. Что за ведьмачья организация, в которой боятся собак? Джонатан захихикал. Гвендолин заметила, что мальчик совсем не боится огромного пса — наоборот, то и дело бросал ему кусочки хлеба, которые Никт ловил, не поднимая головы, одним движением челюсти. — Тётя, — сказал вдруг Джонатан, и Гвендолин вздрогнула. — А почему у тебя колечко на шее, а не на пальце? Повисла тишина. Уильям замер с половником в руке. Агата медленно опустила ложку. — Оно слишком большое, — ответила Гвендолин, стараясь говорить спокойно. — Мне не по размеру. — А чьё оно? — продолжал Джонатан с настойчивостью трёхлетнего следователя. — Мама говорит, чужие вещи брать нельзя. — Джонатан, — негромко сказала Агата, — доедай суп. — Я просто спросил... — Доедай. Мальчик вздохнул с видом человека, которому снова не дали докопаться до истины, и заработал ложкой. Уильям кашлянул и завёл разговор о ферме — о новых телятах, о сломанной изгороди, о соседе, который утверждает, что его куры несут яйца с пророчествами. Напряжение немного спало, но Гвендолин чувствовала: Агата не забыла вопрос сына. И она сама не забыла. После ужина Уильям ушёл укладывать Джонатана. Агата и Гвендолин остались вдвоём в гостиной. Портрет Морвенны всё так же строго смотрел со стены. — Я покажу вам гостевую, — сказала Агата, поднимаясь. — Это на втором этаже, рядом с комнатой Джонатана. Там тихо. Почти. — Почти? — Иногда дом скрипит. Старые дома вообще разговорчивые. А этот — особенно. Она проводила Гвендолин наверх. Комната оказалась небольшой, но уютной: кровать под лоскутным одеялом, шкаф, письменный столик у окна. На подоконнике — горшок с вереском. На стене — ещё один портрет, на этот раз пейзаж: болото в тумане, написанное кем-то, кто явно любил эти места. — Ванная в конце коридора, — сказала Агата. — Если ночью захотите пить — на кухне всегда есть вода. И не пугайтесь, если услышите шаги. Это не привидения. — А кто? — Никт. Он иногда бродит по дому. Говорит, что проверяет периметр. На самом деле — ищет, где бы стащить что-нибудь съестное. Она помолчала, стоя в дверях. — Вы не спросили, — сказала она наконец. — За ужином. Когда Джонатан спросил про кольцо. — Я не знаю, что отвечать, — честно сказала Гвендолин. — Я сама не знаю, чьё оно. Мать отдала и велела не спрашивать. — И вы не спрашивали? — Я пыталась. Она не отвечает. Или отвечает так, что лучше бы молчала. Агата долго смотрела на неё. Потом кивнула — коротко, будто приняла решение, которое пока не готова озвучить. — Спокойной ночи, Гвендолин. — Спокойной ночи. Дверь закрылась. Гвендолин осталась одна. Ночью дом действительно скрипел. Она лежала под лоскутным одеялом, прислушиваясь к звукам: ветер за окном, шаги Никта в коридоре, тихий детский смех из-за стены — Джонатан, кажется, разговаривал во сне. Потом всё стихло. Она закрыла глаза. А потом открыла их — и поняла, что стоит. Холод под босыми ногами. Каменный пол. Темнота, густая и влажная, как в погребе. Пахло землёй, сыростью и чем-то металлическим. Гвендолин не понимала, где она. Ноги сами несли её вперёд, и она не могла остановиться. Подвал. Она была в подвале большого дома. Стены здесь были сложены из грубого камня. С потолка свисала паутина. В углу стояли старые бочки, покрытые пылью. А в центре, у дальней стены, возвышался железный ящик. Большой, кованый, с тяжёлой крышкой, на которой мерцали охранные руны — сложные, многослойные, наложенные рукой сильной ведьмы. Агата. Гвендолин смотрела на ящик и понимала: там что-то лежит. Что-то, что Агата заперла много лет назад. Что-то, что она не смогла уничтожить — только спрятать. Череп. Она не знала, откуда пришло это знание, но она была уверена. В этом ящике лежал череп Алджернона Корнуолла. Перстень на шее жёг кожу. Она протянула руку — и ладонь сама легла на крышку ящика. Металл был ледяным, но под пальцами начало разгораться тепло. Руны вспыхнули ярче, заметались по крышке, как потревоженные осы. Гвендолин попыталась открыть ящик. Магия — её магия, которую она почти не знала, — потекла по пальцам, ударила в замок. Что-то затрещало. Руны взвыли. — Откройся, — прошептала она чужим, не своим голосом. — Откройся, я хочу увидеть. — ГВЕНДОЛИН! Она дёрнулась и проснулась. Агата стояла перед ней, сжимая её плечи. Лицо у неё было бледным, глаза — испуганными, но не злыми. В одной руке она держала свечу, в другой — волшебную палочку, нацеленную не на Гвендолин, а на ящик за её спиной. Гвендолин опустила взгляд. Она стояла босиком на каменном полу подвала. Ноги были в грязи. Ночная рубашка промокла на подоле. Она стояла у самого ящика — того самого, кованого, с рунами. Руны всё ещё светились, потревоженные. — Я... — голос не слушался. — Я не знаю, как я здесь... — Я знаю, — перебила Агата. Голос у неё был ровным, но Гвендолин слышала, каких усилий ей это стоило. — Вы ходили во сне. Спустились по лестнице, прошли через кухню, открыли дверь в подвал. Я услышала скрип. Хорошо, что я вообще не сплю по ночам — старая привычка. — Я пыталась открыть его, — прошептала Гвендолин. — Ящик. Я пыталась... — Я видела. Агата отпустила её плечи и шагнула к ящику. Положила ладонь поверх рун — те послушно погасли. — Здесь лежит череп моего отца, — сказала она тихо. — Алджернона. После финальной битвы я не смогла его захоронить. Не потому, что он этого не заслуживал. Потому что я не могла. Я наложила чары, чтобы он больше никому не причинил вреда. Чтобы никто, кто спустится сюда, не пострадал. Но я не думала, что сюда придёт человек, который... Она замолчала. — Который — что? — спросила Гвендолин. — Который захочет его освободить. Гвендолин посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Перстень на шее остыл и теперь лежал на коже ледяным кружком. — Я не знаю, зачем я это делала, — сказала она. — Я не хотела. — Знаю, — сказала Агата. — Вы не хотели. Но что-то в вас — хотело. И это «что-то» привело вас сюда, в подвал, босиком, во сне. Мимо всех охранных чар. Вы их просто не заметили. Прошли сквозь них, как сквозь туман. Она подняла свечу выше, вглядываясь в лицо Гвендолин. — Кто вы такая, Гвендолин Торн? — Я не знаю, — прошептала Гвендолин. — Честное слово. Я сама не знаю. В подвале стало тихо. Где-то наверху скрипнула половица — Никт продолжал обход. Свеча в руке Агаты потрескивала. Руны на ящике медленно угасали, успокаиваясь. — Завтра, — сказала Агата. — Завтра вы мне расскажете всё, что знаете о своей матери. А пока — поднимитесь наверх. Вымойте ноги. Выпейте чаю. И постарайтесь больше не ходить во сне. — Я не знаю, как это прекратить. — Я знаю, — Агата развернулась к лестнице. — Я наложу чары на вашу дверь. Не самые сильные — но если вы снова попытаетесь выйти, я услышу. Она помолчала и добавила, не оборачиваясь: — И Гвендолин. То, что вы не знаете, кто вы, — это не ваша вина. Но теперь, когда вы здесь, вам придётся узнать. Он не оставит вас в покое. — Кто — он? Агата не ответила. Она уже поднималась по лестнице. Гвендолин пошла за ней, ступая босыми ногами по холодному камню. Наверху, в дверях кухни, сидел Никт. Жёлтые глаза смотрели на неё без осуждения. Скорее — с пониманием. — Снохождение, — прогудел он. — Паршивая штука. Со мной однажды было. Проснулся в курятнике. Куры были недовольны. Гвендолин истерически хихикнула. Никт моргнул и потрусил прочь по коридору. А она осталась стоять на кухне, прижимая к груди остывший перстень, и думала о том, что Агата сказала в подвале. «Кто вы такая, Гвендолин Торн?» Она не знала. Но завтра ей придётся начать искать ответ.