Эхо Мач-Марлинг

Гвендолин спустилась в гостиную. Уильям укладывал Джонатана, и из детской доносилось приглушённое пение — он пел колыбельную, слегка фальшивя, но старательно. Никт лежал у камина, вытянув лапы к огню. Агата сидела в кресле с книгой, но не читала — просто держала её на коленях и смотрела на пламя. — Можно? — спросила Гвендолин, останавливаясь в дверях. Агата кивнула на диван. Гвендолин села, подобрав ноги, и долго молчала, собираясь с мыслями. Перстень на цепочке тихо покачивался в такт дыханию. — Вы спрашивали, откуда у меня это кольцо. И я сказала — от матери. Но я не рассказала вам всего, что произошло в моей жизни. И дело совсем не перстне. И она рассказала. Об Алистере — живом, смешливом, с вечно торчащими рыжими волосами и блокнотом, который он таскал повсюду. О том, как он ворвался в её жизнь, опрокинув стопку книг в библиотеке, и заявил, что спасёт её от скуки. Об их квартирке в Кэмден-тауне с протекающим краном и планами на будущее. О его расследованиях — он вечно искал правду, даже там, где другие предпочитали её не трогать. — А потом он начал копаться в прошлом. В моём прошлом. Говорил: «Это связано с тобой, с твоей семьёй». Я отмахивалась. А через несколько дней он умер. В редакции. Остался работать допоздна, а утром коллега нашла его за столом. Остановка сердца. В его сумке нашли флакон с запрещённым зельем. — Но вы в это не верите, — сказала Агата. — Он не принимал зелий. Он даже от простуды лечился чаем с мёдом. Если бы нашёл опасное вещество — сдал бы под протокол. Но я тогда не думала об этом. Я просто не могла думать. Она достала из кармана блокнот — потрёпанный, в кожаной обложке, с загнутыми уголками. Раскрыла на последней странице и протянула Агате. Та прочла — и лицо её изменилось. — «Поговорить с И. Т.», — произнесла она вслух. — С Имогеной Торн. — Да. Он докопался до правды за несколько дней до смерти. И собирался говорить с моей матерью. А потом его не стало. — Вы думаете, она... — Я пока не знаю, что я думаю, — перебила Гвендолин. — У меня нет доказательств. Есть только блокнот. И то, что мать никогда не рассказывала мне правду. Никогда. Агата встала, подошла к дивану и села рядом. — Если она действительно это сделала, то вы не виноваты. — Я знаю. — Знать и чувствовать — разные вещи. — Разные, — согласилась Гвендолин. Они долго сидели в молчании. Когда Гвендолин наконец поднялась к себе, за окном стояла глубокая ночь. Она уснула быстро и без снов — впервые за много дней. --- Утро выдалось серым и тихим. Туман лежал в саду толстым одеялом. Гвендолин спустилась к завтраку с опухшими глазами, но с ровной спиной. Агата, взглянув на неё, ничего не спросила — просто подвинула чашку с чаем и тарелку с тостами. Уильям попытался завязать разговор о погоде, но быстро осёкся под взглядом жены и переключился на Джонатана, который деловито макал тост в мёд. — Сегодня в архив? — спросила Агата, когда Гвендолин допила чай. — Да. Хватит откладывать. — Если услышите что-то странное, сразу зовите. — Я тоже буду рядом, — прогудел Никт из-под стола. — На всякий случай. «Вересковый уют» встретил её запахом старых чернил и пыли. Гвендолин зажгла свечи, сняла пиджак и принялась за работу. Она разбирала бумаги по хронологии, как учили в академии: самые старые — в одну стопку, более поздние — в другую. Письма отдельно. Реестры отдельно. Всякое, не поддающееся классификации, — в третью стопку, которая росла угрожающе быстро. К полудню из папки с надписью «Разное. Без даты» выпал листок. Жёлтый, сложенный вчетверо, с неровными краями — вырван откуда-то второпях. Гвендолин развернула его и увидела убористый почерк с наклоном влево. Почерк Алджернона. «...она снова стояла у ограды. Второй раз за неделю. Я вышел на крыльцо, но она убежала. Кто она такая? Не местная, это точно. Местные знают, что к Корнуоллам лучше не соваться. Называет себя „Ена“. Или „Ина“ — я не разобрал. Говорит, что я её не замечаю. Что я — единственный, кто ей нужен. Глаза у неё странные. Слишком светлые. Слишком... голодные. Велел ей больше не приходить. Она улыбнулась. Нехорошая улыбка. Надо будет запереть калитку. Хотя вряд ли поможет. Она не выглядит как та, кого остановит замок». «Ена». Или «Ина». Имогена. Её мать. Гвендолин перечитала листок дважды. Голос отца — живой, раздражённый, даже испуганный. Он не знал, что эта странная девушка станет матерью его второго ребёнка. Она перевернула листок — ничего. Ни даты, ни номера страницы. Но бумага была плотной, с водяным знаком в виде буквы «К». Листок вырвали из дневника. Не из того, что нашла Агата. Из другого. Гвендолин отложила находку и обвела взглядом комнату. Дневник где-то здесь. Нужно только найти. Она проработала до вечера. Перебрала ящик за ящиком, но дневник не находился. К семи часам за окном сгустились сумерки. Свечи догорали. Гвендолин, уставшая, откинулась на спинку стула и закрыла глаза. И тогда она услышала шёпот. — ...найди... Она распахнула глаза. Комната была пуста. — ...найди дневник... ты можешь... Голос был женским — молодым, но с трещиной, будто говорившая долго молчала и разучилась. Гвендолин медленно встала. — Кто здесь? Воздух в углу комнаты дрогнул — и из него проступила фигура. Полупрозрачная, мерцающая, как отражение в воде. Молодая женщина в старомодном платье с белым передником. Волосы убраны под чепец. Глаза — тёмные, печальные, но не злые. — Меня звали Энни, — сказала она тихо. — Я служила в этом доме. Давно. Ещё до твоего рождения. Гвендолин замерла. Это был первый дух, которого она видела так ясно. Не эхо, не шёпот — полноценное явление. — Ты меня слышишь? — спросила Энни. — Да. Слышу. — Хорошо. Я давно ждала кого-то, кто сможет. Ты — Корнуолл. Твоя кровь открывает тебе наши голоса. Но ты ещё не умеешь слушать. Я помогу. — Зачем тебе помогать мне? Энни подплыла ближе. Свечи мигнули. — Потому что правда похоронена здесь, — сказала она. — И потому что я... я видела всё. Я знаю, что случилось с хозяином. Я знаю, почему он стал таким. Это всё здесь. — Она указала прозрачной рукой на стеллажи. — В его дневнике. В старых тетрадях. Он записывал свои эксперименты. Он искал силу — и нашёл. Но сила изменила его. Медленно. Страшно. Он не родился жестоким. Он стал таким. — Эксперименты? — переспросила Гвендолин. — Какие эксперименты? — С магией. С тёмной материей. Он хотел стать сильнее, чтобы защитить семью. Смешно, правда? Он хотел защитить тех, кого любил, а в итоге уничтожил всё. Энни помолчала, глядя куда-то сквозь стену. — Когда-то он был другим. Я помню его молодым. Он смеялся. Он любил жену — по-настоящему, всей душой. Твоя сестра Агата этого почти не застала. Но я застала. Я помню, как он держал её мать за руку. Как смотрел на неё. А потом что-то сломалось. Он начал запираться в кабинете, проводить ритуалы, ставить опыты. И с каждым разом возвращался всё более чужим. Жена пыталась достучаться до него — он оттолкнул её. Агата пыталась — он запер её в подвале. Она повернулась к Гвендолин. — А та, другая женщина, — Имогена, — она появилась позже. Она видела его уже... сломанным. И всё равно любила. Или думала, что любит. Она не знала, каким он был раньше. Она видела только то, что осталось, и этого ей было достаточно. — Моя мать, — прошептала Гвендолин. — Да. Она приходила снова и снова. Он гнал её, а она возвращалась. Однажды я слышала, как она говорила сама с собой у ограды. Что-то про болото. Про Жнеца. Про договор. Она хотела заключить сделку — чтобы он наконец обратил на неё внимание. Но Жнец ей не ответил. Гвендолин молчала. Всё сходилось. Жнец не ответил — и тогда мать нашла другой способ. Ритуал. Кража света. Зачатие от духа. — Дневник, — сказала она наконец. — Ты знаешь, где он? — Приблизительно, — ответила Энни. — Он не в этих ящиках. Я видела, как хозяин прятал его — за обшивкой стены, в дальнем углу. Но я не могу открыть тайник. У меня нет рук, которые могут двигать вещи. Я могу только говорить. А ты — можешь искать. Она снова указала в угол комнаты, туда, где стеллаж почти упирался в стену. — Начни оттуда. Гвендолин подошла к стеллажу. Он был старым, дубовым, покрытым слоем пыли. Она провела рукой по корешкам книг, потом — по деревянной обшивке стены. Ничего. Она постучала — звук был глухим. Постучала чуть левее — и звук изменился. Пустота. — Здесь. Энни подплыла ближе, заглядывая через плечо. Гвендолин нащупала край доски, который слегка отходил от стены. Потянула — доска подалась. За ней открылась небольшая ниша, а в ней — стопка тетрадей в тёмном переплёте, перевязанная выцветшей лентой. Дневники. Она достала их дрожащими руками. Верхняя тетрадь была помечена знакомым водяным знаком — буквой «К». Та самая, откуда вырвали листок про «Ену». — Спасибо, — прошептала она, оборачиваясь. Но Энни уже исчезла. Только воздух в углу чуть мерцал — и тихий голос прошелестел напоследок: — Читай. Там всё. И прости его. Он не хотел. Гвендолин прижала тетради к груди. За окном темнело. Свечи почти догорели, но она не замечала. Она села за стол, раскрыла первую тетрадь и начала читать. Почерк Алджернона. Дата в углу страницы — март 1973 года. «Сегодня начал первую фазу. Заклинание нестабильно. Ощущение — будто что-то вытягивает изнутри. Но это необходимо. Я должен стать сильнее. Ради неё. Ради семьи...» Его жена. Мать Агаты. Та, кого он любил, пока не начал меняться. Он хотел защитить её — и потерял себя. Гвендолин перевернула страницу и продолжила читать. Эхо Алджернона говорило с ней. И она была готова слушать.