Эхо Мач-Марлинг

Гвендолин не спала до рассвета. Она сидела за столом в «Вересковом уюте», поджав ноги, и читала при свете трёх свечей. Дневники Алджернона, извлечённые из тайника, лежали перед ней — четыре тетради в тёмных переплётах, перевязанные выцветшей лентой. Лента рассыпалась в пальцах, когда она её развязывала. Первая тетрадь начиналась с марта 1973 года. Почерк был молодым, размашистым. *«17 марта 1973 г. Элинор сегодня сказала, что у нас будет дочь. Я не мог поверить. Я, Алджернон Корнуолл, — отец? Это казалось невозможным. В нашем роду не рождались дети уже два поколения — только заклинания, только долги, только кровь. А теперь — дочь. Я посадил в саду розу. Глупо, да? Но мне хотелось что-то посадить. Что-то, что будет расти вместе с ней. Элинор смеялась. У неё удивительный смех. Когда она смеётся, я забываю, что я Корнуолл. Я просто Алджернон. Просто мужчина, который любит женщину. Просто будущий отец, который понятия не имеет, как менять пелёнки».* Гвендолин перечитала имя. Элинор. Жена Алджернона. Мать Агаты. Та, которую он любил. Дальше шли страницы, полные счастья. Рождение Агаты. Первые шаги. Первое слово — «папа». Алджернон описывал, как держал дочь на руках, как она тянула его за волосы, как он пел ей колыбельные — старые, корнуоллские, тёмные, но переделанные на смешной лад. Он был счастлив. По-настоящему. А потом — запись, от которой у Гвендолин похолодели пальцы. *«Октябрь 1976 г. Проклятие. Жнец пришёл за моей дочерью. Древний договор, о котором я ничего не знал. Кто-то из Корнуоллов — прадед или прапрадед — пообещал ему первенца. Я не знал. Клянусь, я не знал. Элинор в истерике. Агата спит и не знает, что за ней приходили. Я пытался договориться. Жнец не слушает. Ему нужна плата. Я найду способ. Я должен».* Следующие страницы были лихорадочными. Алджернон искал ответ в старых гримуарах, в запрещённых книгах, в архивах, которые Ковен предпочёл бы сжечь. Он почти не спал. Почти не ел. И наконец — нашёл. *«Ноябрь 1976 г. Есть способ обмануть Жнеца. Заменить одну душу другой. Добровольно. Если кто-то предложит себя вместо Агаты — Жнец отступит. Но это должен быть кто-то из крови Корнуоллов. Или тот, кто связан с ними клятвой. Элинор сказала: «Я сделаю это». Я сказал: «Нет». Она сказала: «Ты не можешь мне запретить. Я — мать. И я не дам ему забрать мою дочь». Я умолял. Я кричал. Я угрожал. Она просто смотрела на меня — так, как смотрела всегда, когда принимала решение. Спокойно. Твёрдо. Безнадёжно. «Позаботься об Агате», — сказала она. И ушла».* Гвендолин закрыла ладонью рот. Значит, мать Агаты не умерла от болезни. Не ушла от мужа-чудовища. Она принесла себя в жертву, чтобы спасти дочь. Заменила Агату собой — и всё это время была там, по ту сторону, сдерживая Жнеца. Та самая женщина, о которой Агата почти ничего не помнила. Та, что ушла, когда ей было три года. Та, за которую Алджернон так и не смог простить — ни себя, ни дочь. Следующая запись была сделана другим почерком — убористым, с наклоном влево. Тем самым, который она уже видела на вырванном листке. Эксперименты начались. *«Декабрь 1976 г. Она ушла. Я не смог её остановить. Я начал работать с тёмной материей. Если я смогу найти способ уничтожить Жнеца — я верну её. Если я смогу стать достаточно сильным — я пробью границу и вытащу её оттуда. Я должен. Первый ритуал сегодня ночью. Я чувствую, как оно уходит. Это не больно. Это хуже, чем больно. Это — пустота. Но это ничего. Ради неё — что угодно».* Запись за записью. Ритуал за ритуалом. Алджернон отрезал от себя всё человеческое, надеясь накопить достаточно силы. Он верил, что сможет победить Жнеца. С каждым разом он становился холоднее, жёстче, безжалостнее — но не замечал этого. Или замечал, но не считал важным. А потом — запись об Агате. *«Январь 1977 г. Она смотрит на меня — и я вижу Элинор. Те же глаза. Тот же разрез губ. Она спрашивает: «Папа, когда мама вернётся?» — и я не могу ей ответить. Я не могу ей сказать, что её мать там, по ту сторону, и я не знаю, как её вернуть. Я не могу ей сказать, что я виноват. Что я должен был остановить Элинор. Что я не смог. Я кричу на неё. Я прогоняю её. Я не могу на неё смотреть. Она не понимает. Она просто хочет, чтобы папа обнял её. А папа не может. Папа разучился. Я ненавижу себя. Но это ничего не меняет».* Страницы мелькали. Эксперименты продолжались. Алджернон становился всё более жестоким — особенно с Агатой. Он отталкивал её, наказывал, запирал в подвале. Не потому, что не любил. Потому что любил слишком сильно — и не мог вынести её лица, так похожего на лицо Элинор. *«Март 1977 г. Сегодня она спросила, почему я больше не смеюсь. Я не смог ответить. Я не помню, когда смеялся в последний раз. Я помню, как смеялась Элинор. У неё был удивительный смех. Я помню, что любил её. Но я не помню — как. Эксперименты продолжаются. Если я остановлюсь — всё было зря. Я должен идти до конца. Даже если в конце уже ничего не останется».* И наконец — запись об Имогене. *«Апрель 1977 г. Какая-то девушка стоит у ограды. Второй раз за неделю. Смотрит на дом. Я вышел — она убежала. Кто она? Не местная. Сегодня заговорила со мной. Назвалась Имогеной. Сказала, что я ей нужен. Что она видит во мне силу. Что я — единственный, кто её понимает. Я ничего не понимаю. Она смотрит на меня, как Элинор смотрела когда-то. Но Элинор любила человека. А эта девушка любит монстра. Я сказал ей об этом. Она улыбнулась и ответила: «Я знаю».* И дальше: *«Май 1977 г. Она возвращается снова и снова. Пытается привязать меня — заклинаниями, ритуалами. Она хочет, чтобы я был её. Но её заклинания не работают. Слишком много тьмы. Слишком много пустоты. Привязка соскальзывает. Она злится. Кричит. Плачет. А потом приходит снова. Говорит, что без меня не может. Что я — её судьба. Я не её судьба. Я — то, что осталось от человека, который когда-то сажал розы. Но она не слушает. Она уже сходит с ума. Медленно. Необратимо. Она любит мою жестокость. Она любит мою пустоту. Она любит то, что я сам ненавижу. Я не знаю, что с ней делать. Прогнать? Убить? Пожалеть? Я не помню, как жалеть. Пусть приходит. Мне всё равно».* Гвендолин закрыла тетрадь. В горле стоял ком. Имогена. Её мать. Она была влюблена не в Алджернона, который сажал розы. Она была влюблена в то, что от него осталось, — в холодное, жестокое, бесчувственное. Она пыталась привязать его, сделать своим, но даже тёмная магия не могла удержать того, кто уже перестал быть человеком. И это сводило её с ума. Медленно. Год за годом. Она пробовала снова и снова — и терпела неудачу. А потом, когда он умер, она украла его последний свет. Не из любви. Из одержимости. Чтобы у неё осталось хоть что-то. Чтобы доказать себе, что она всё-таки его получила. — Ты в порядке? Гвендолин вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Агата. Светлые глаза смотрели на неё — не строго, но настороженно. — Ты не спала, — сказала Агата. — Я читала, — ответила Гвендолин. — Он любил её. Твою мать. И тебя. Он начал эксперименты, чтобы вернуть её. Чтобы победить Жнеца. А когда не смог — возненавидел себя. И тебя — за то, что ты похожа на неё. Агата не двигалась. Лицо её было непроницаемым. — Твоя мать не умерла, — сказала Гвендолин. — Она принесла себя в жертву. Заменила тебя собой. Всё это время она была там, по ту сторону, и сдерживала Жнеца. Поэтому проклятие не трогало тебя. Поэтому ты выжила. Агата молчала. Потом медленно опустилась на стул. — Я помню, — сказала она тихо. — Смутно. Она поцеловала меня и сказала: «Мама скоро вернётся». И ушла. Я ждала её. Каждый день. А она не возвращалась. И отец становился всё злее. Я думала, она бросила нас. Бросила меня. — Она спасала тебя, — сказала Гвендолин. — Всё это время. В комнате было тихо. Энни не показывалась. Свечи горели ровно. — Твоя мать, — сказала Агата наконец. — Имогена. Она здесь упоминается? — Да. Она преследовала Алджернона. Пыталась привязать его. Но он был слишком сломан для привязки. Она медленно сходила с ума. А потом, когда он умер, украла его свет. Чтобы доказать, что она его получила. — Она не получила, — сказала Агата. — Нет, — согласилась Гвендолин. — Она получила меня. Агата подняла голову и посмотрела на неё. Долго. Внимательно. Потом коротко кивнула: — И это — лучшее, что она сделала. Гвендолин не нашлась с ответом. Да он и не был нужен. Агата поднялась, взяла одну из тетрадей — не открывая, просто подержала в руках. — Я прочту, — сказала она. — Позже. Когда буду готова. Она ушла. Гвендолин осталась одна. Свечи догорали. Рассвет за окном был серым и туманным. Она закрыла тетради, сложила их в стопку и провела ладонью по верхней обложке. — Ты не смог, — сказала она тихо, обращаясь не то к Алджернону, не то к себе. — Ты пытался. Этого не всегда достаточно. Но ты пытался. В углу комнаты дрогнул воздух. Энни проявилась на мгновение — полупрозрачная, печальная, — и исчезла. Гвендолин задула свечи и вышла в серое утро.