Эхо Мач-Марлинг

Письмо матери Гвендолин написала в первый же вечер, как узнала правду. Это было сразу после разговора с Агатой, после письма Элинор, после того, как изгородь рассказала о женщине у ограды. Она сидела в гостевой комнате, склонившись над листом бумаги, и не знала, с чего начать. «Дорогая мама» — слишком тепло. «Имогена» — слишком холодно. «Здравствуй» — слишком чуждо. В итоге она не написала обращения вовсе. «Я в Мач-Марлинг. Я знаю, кто мой отец. Я знаю про ритуал, про Ковен, про то, что ты украла его свет. Я не осуждаю тебя — пока. Но я хочу услышать правду. Пожалуйста, расскажи мне. Я имею право знать». Она подписалась просто: «Гвендолин». Не «твоя дочь». Просто имя. Утром она отправила письмо и с головой ушла в работу. Архивы Корнуоллов не ждали. Ковен прислал уточняющий запрос: их интересовали земельные договоры за 1940-е годы — какие-то старые обязательства, связанные с болотом. Гвендолин методично перебирала папку за папкой, сверяла даты, составляла опись. Работа успокаивала её — простая, механическая, не требующая чувств. Чувств ей и так хватало. Агата тем временем читала дневники. Она забрала их в большой дом и читала по вечерам, сидя у камина. Гвендолин не спрашивала, что именно она читает и как далеко продвинулась. Она видела, как Агата возвращает тетради на полку — одну за другой, — и как лицо её становится всё более замкнутым. Иногда она подолгу сидела, просто держа раскрытую страницу перед глазами, не читая. Иногда закрывала тетрадь и уходила в сад — к розам. Гвендолин не мешала. Она понимала: Агате нужно время. Возможно, больше, чем ей самой. Дни тянулись размеренно. Утром — архив. Днём — обед с Джонатаном и Никтом. Вечером — чай в гостиной, где Агата сидела с дневником на коленях, а Гвендолин делала вид, что читает что-то другое. Иногда они разговаривали. Иногда молчали. Молчание между ними становилось всё более уютным — не враждебным, а сестринским. На четвёртый день пришёл ответ. Гвендолин возвращалась из «Верескового уюта», когда заметила конверт на столике в прихожей. Тонкий, дешёвый — такие продают в любой почтовой лавке Лондона. Адрес был выведен знакомым мелким почерком. Она взяла его и вышла на крыльцо — ей вдруг стало душно в доме. — Читай, — прошелестела изгородь. — Чего тянешь? Хуже уже не будет. — Ты не можешь этого знать. — Я знаю всё, что происходит на этой земле. А на этой земле сейчас происходит то, что ты боишься. Читай. Гвендолин разорвала конверт. Внутри был один листок. Ни даты, ни обращения — только текст. «Гвендолин. Ты хочешь правды. Хорошо. Я расскажу. Твой отец был великим человеком. Я знаю, что тебе рассказывали другое. Что он был жесток. Что он был холоден. Что он мучил свою семью. Возможно, это правда. Но я видела не это. Я видела силу. Я видела мощь. Я видела человека, который не боялся быть собой — даже когда это пугало других. Я полюбила его с первого взгляда. Он стоял на пороге своего дома — высокий, тёмный, с глазами, в которых горел огонь. Я знала: он — моя судьба. Он не ответил мне взаимностью. Он вообще меня не замечал. Но я не сдавалась. Я приходила снова и снова. Я стояла у ограды. Я ждала. Любовь — это терпение. Любовь — это умение ждать. Ты — плод этой любви. Ты родилась, потому что я не сдалась. Потому что я нашла способ. Я знаю, что тебе рассказали про ритуал, про украденный свет, про Ковен. Но это всё — слова. Главное — что ты есть. Ты — моя дочь. Ты — его дочь. Ты — доказательство того, что любовь сильнее смерти. Не ищи меня. Я уехала. Я не хочу мешать тебе жить. Ты теперь знаешь правду — и этого достаточно. Твоя мать, Имогена». Гвендолин перечитала письмо дважды. Потом сложила его и убрала обратно в конверт. Руки не дрожали. Она ждала слёз или гнева — не было ни того, ни другого. Только пустота — холодная, спокойная, знакомая. Ни слова об украденном свете. Ни слова о том, что она зачала от мёртвого духа, лишив его последней искры. Ни слова об Алистере — о том, что он приходил к ней, задавал вопросы, а потом умер с флаконом запрещённого зелья в сумке. «Любовь — это терпение. Любовь — это умение ждать». Гвендолин вспомнила строчки из дневника — того, что Агата пока не дала ей дочитать. «Она смотрит на меня, как смотрят на святыню. Или на болезнь. Иногда это одно и то же». «Она любит монстра. И не хочет видеть человека, которым я когда-то был». Мать писала о любви. Но Гвендолин теперь знала: это была не любовь. Это была одержимость. Болезнь. Безумие, которое растянулось на десятилетия. — Ну что? — спросила изгородь. — Она пишет, что любила его. — Любила, — повторила изгородь, и в её голосе прозвучала несвойственная ей горечь. — Я помню, как она стояла у ограды. Глаза голодные. Руки дрожат. Она не любила. Она хотела. Это разные вещи. Гвендолин кивнула. Вечером она показала письмо Агате. Та прочла его, сидя у камина, и долго молчала. Дневник лежал у неё на коленях — заложенный старой лентой, недочитанный. — «Великий человек», — произнесла она наконец. — Она всё ещё его идеализирует. Даже после всего. — Она не знала его другим. Она увидела только тьму — и влюбилась в неё. — А ты? — Агата подняла глаза. — Ты видишь его иначе? Гвендолин подумала о дневниках. О розах. О жене, которую он пытался спасти. О дочери, которую не смог любить. — Я вижу человека. Он не был великим. И он не был чудовищем от рождения. Он был тем, кто сломался. И это — самое страшное. Агата кивнула. Она не спорила. — Я ещё не всё прочла, — сказала она, кладя ладонь на тетрадь. — Там есть записи, которые... тебе пока рано видеть. — Обо мне? — О твоей матери. О том, что она пыталась сделать. И о том, что у неё не получилось. — Агата помолчала. — Я дам тебе дневники, когда буду готова. Обещаю. Гвендолин не стала спорить. Она знала: Агата не прячет правду — она переваривает её сама. — Ты будешь искать мать? — спросила Агата. — Нет. Она написала: «Не ищи меня». Я не буду. — А если она вернётся? Гвендолин долго молчала. — Тогда я спрошу её об Алистере. Напрямую. Агата кивнула. Она не сказала «ты правильно решила» — но это читалось в её молчании. Гвендолин поднялась к себе. Убрала письмо в ящик стола — туда же, где лежал блокнот Алистера. Две вещи от людей, которых она любила. Две тайны. Две раны. Она закрыла ящик. За окном шумел ветер. Изгородь из терновника что-то шептала — не разобрать слов, но тон был почти убаюкивающим. Завтра она продолжит работу. Архивы не ждали. А дневники — дождутся.