Эхо Мач-Марлинг

После разговора с Никтом и Джонатаном Гвендолин поднялась на второй этаж большого дома, куда до сих пор почти не заходила. Здесь было тише. Пахло деревом и старыми книгами. Вдоль стен тянулись портреты Корнуоллов — мужчины и женщины в тёмных одеждах, с тяжёлыми взглядами и фамильными перстнями на пальцах. Гвендолин шла вдоль галереи, вглядываясь в лица, пока не остановилась перед одним из них. Он висел в дальнем углу — старый ведьмак с седой бородой и глубокими морщинами, прорезавшими лоб. Глаза его, написанные маслом, смотрели не строго, как у остальных, а устало. Одет он был не в парадную мантию, а в простой сюртук с потёртыми локтями. И он не носил перстня. — Вы не похожи на других, — сказала Гвендолин вслух. Портрет моргнул. — Я и не был как другие, — ответил он. Голос у него был сухой, как осенние листья. — Меня звали Илай. Я был не сыном этого рода, а слугой. Единственным, кого Морвенна пустила в дом после того, как всё пошло прахом. Гвендолин не испугалась. После Энни она уже привыкла к говорящим портретам. — Вы знали Алджернона? — Я знал его мальчиком. Я знал его юношей. Я знал его, когда он ещё смеялся. И я знал его, когда он перестал. — Илай помолчал. — И я знал Морвенну. — Бабушку Агаты? — Да. Она была последней, кто пытался его остановить. — Он вздохнул, и холст над его грудью чуть колыхнулся. — Это было незадолго до её смерти. Она пришла в его кабинет — старуха с палочкой, которую он уже не боялся. Она сказала: «Алджернон, ты теряешь себя». А он ответил: «Я уже потерял. Уходи». — И она ушла? — Нет. Она попыталась наложить на него заклятье — связать его силу, запереть её, чтобы он больше не мог экспериментировать. Но он был сильнее. Он отбросил её заклятье, как пушинку. Она упала. Он даже не обернулся. Гвендолин молчала. Илай смотрел на неё с портрета — не осуждая, не требуя ничего. Просто рассказывал. — Но она пережила его, — продолжил он. — Алджернон умер раньше. А Морвенна осталась. И когда его не стало, она сделала то, чего не смогла сделать при его жизни. Она спустилась в подвал, куда положили его останки, и наложила на них чары. Прямо там, на голом камне. Без ящика, без гроба — просто на останки. Она заперла его злость, его остаточную магию, всё, что осталось от экспериментов. Чтобы это не вырвалось наружу. Чтобы не навредило никому — особенно Агате, если та когда-нибудь вернётся. — Она сделала это одна? — Одна. Она никого не пускала в подвал в тот день. Даже меня. Я ждал наверху. Она поднялась через несколько часов — бледная, уставшая, но спокойная. Сказала: «Готово. Теперь он не навредит». И больше никогда не спускалась туда. — А ящик? — спросила Гвендолин. — Железный ящик, в котором он сейчас? — Это уже Агата. — Илай чуть наклонил голову. — Когда она вернулась в деревню девять лет назад и победила Жнеца, она нашла в подвале останки отца. Они лежали там же, где их оставила Морвенна, — защищённые её чарами, но открытые. Агата не могла их захоронить. Не могла заставить себя. Но она хотела убедиться, что никто случайно не спустится и не пострадает. Она заказала железный ящик, заперла череп внутри и наложила поверх бабушкиных чар свои. Не чтобы уничтожить тьму — чтобы спрятать её. Чтобы никто не повторил её собственной ошибки. — Её ошибки? — Когда она вернулась, она спустилась в подвал и коснулась останков отца голыми руками. Чары Морвенны защитили её от самого страшного, но не от того, что она увидела и почувствовала. Это было... болезненно. Агата не хотела, чтобы кто-то ещё пережил такое. Гвендолин вспомнила подвал. Тьму. Железный ящик. Руны, которые светились под её пальцами. Свои босые ноги в грязи. И голос Агаты, разбудивший её. — Почему меня тянет к нему? — спросила она тихо. — Почему я хочу открыть ящик? Илай долго молчал. Потом сказал: — Потому что ты — его дочь. Потому что в тебе есть его свет. А в ящике — его тьма. Свет и тьма всегда тянутся друг к другу. Так было с ним. Так будет с тобой. Но чары Морвенны и Агаты — они держат. Пока держат. — Но я не хочу быть как он. — А ты и не будешь. — Илай впервые за весь разговор почти улыбнулся — сухо, уголком губ. — Морвенна говорила: «Кровь — это наследие, а не приговор». Ты сама решаешь, что с ним делать. В галерее стало тихо. Свечи на стенах горели ровно. Гвендолин стояла перед портретом и думала о двух женщинах: Морвенне, которая пыталась остановить сына и не смогла, но после его смерти заперла его тьму, и Агате, которая заперла её снова — в железный ящик, поверх старых чар. О том, что они обе, каждая по-своему, защищали других. О том, что она сама теперь — часть этой цепочки. — Спасибо, — сказала она наконец. — Не за что, — ответил Илай. — Я просто портрет. Я ничего не могу, кроме как говорить. — Иногда говорить — это самое важное. Илай кивнул — медленно, устало. И замер, снова превратившись в краску и холст. Только глаза его всё ещё смотрели на Гвендолин — и в них, кажется, теплилась надежда. Она спустилась в гостиную. Агата сидела у камина с книгой. Джонатан спал на диване, укрытый пледом, положив голову на бок Никту. — Ты говорила с портретами? — спросила Агата, не поднимая глаз. — С одним. С Илаем. — Он хороший, — сказала Агата. — Единственный, кто не осуждал меня, когда я вернулась. Единственный портрет который смотрел на меня. Агата подняла глаза. Долго смотрела на Гвендолин. Потом кивнула — коротко, по-корнуоллски — и вернулась к книге. Гвендолин села в кресло напротив и закрыла глаза. Впервые за долгое время ей было спокойно.