Какова твоя плоть на вкус?...

***

      Дни летели слишком быстро. И вот Столица уже стоял напротив Берлина и с ожиданием прищурился. Так и хотелось было рявкнуть, что бы фриц поторапливался, но внутри, что-то подсказывала, что спешка тут ни к чему. Проигравшие видимо тоже без восторга осознавали ситуацию.       Наконец оставив подпись Берхард оглядел Советских, усмехнувшись проговорил:       - Граница с Финляндией так и не смогла явиться здесь? А ведь тоже когда-то Столицей являлась. - В пренебрежительном тоне проговорил Немец и с явным акцентом.       От такой наглости Московский застыл на месте. Его чуть ли не три года пытались захватить, а он такие словечки себе позволяет. От удара в лицо фашиста спасло лишь бессилие Москвы. Сколько старую собаку не дрессируй, не научиться всё равно. Глянув на документ Михаил взял его и положив в папку, кивнул своим людям, покачивая головой, приводя мысли в норму. Их в последнее время стало чересчур много. Кидало то в жар, то в холод от них. То бурлила ярость, то пробуждалась вина.       Возможно из-за такой нестабильности Московский холодной головой перестанет думать, но куль каша заварена, то нужно её разбавлять. Казалось, каждая мысль пыталась отдёрнуть Столицу от границы, и уйти в тыл. Туда куда он заточил и своих сыновей и свою Северную Зорьку. Хотя заточил это ещё грубо сказано. Всё же кровавые путы отступили, дав немного свободы что Новосибирску, что Ленинграду. Всё же битвы двух состояний в Столице давали о себе знать.       Беспокойство вечно подкрадывалось не в нужный момент. Выпаливая перед врагами свои истинные чувства, чего Столица желал меньше всего. Но не желая больше от Немца что-то слышать, вышел из здания. Сейчас большая документация в стане, какие Города отстраивать, куда всё реэвакуировать и распределение населения. Столько мороки, но даже так Михаил не унывал, всегда такими делами занимался и будет заниматься, чего бубнить-то?       Вдохнув свежий воздух, хоть и пропитанный пылью и немного порохом, то Михаил двинулся к своему патрулю, смотря на Химки, но быстро отвёл взгляд, зная что сейчас будет. Опять про Кёнигсберг будет говорить и про янтарную комнату, сколько бы отец не повторял, Химки всё не верит. Думает, что Немец врёт, хоть Москва и видит, что это не так.       Как Столица и ожидал, опять упрёки от сына. Московского это так сильно не выбешивало, если бы состояние Северной не пришло бы в такую точку. Даже возможно бы согласился с Пригородом, но точно не сейчас. Тяжело выдохнув и рявкнув на Данила, что бы тот помолчал, ведь ничего уже не изменить, Михаил оглядел других ребят и осмотрел площадь, на которой те были. Всё же с кое-кем им нужно встретиться лично.       

***

      Немец что сидел в отведённой для него комнаты смотрел в окно. Конечно же с решёткой, куда же ещё деть Караляучюса? Всё же Вильям приложил руку к смерти множество невинных людей, а так же к страданиям большего количества Городов. Лучший друг Столицы Германии, Город-Крепость. Выглядел Крепость нездорово, но будто издевательски лучше чем Ленинградцы, даже в это время.       Опять Москва вспоминает про него. Ему нужно сосредоточиться на информации, что бы из Немца вытянуть. Московский зайдя в комнату злобно посмотрел на Вильяма. А после с холодом проговорил:       - Ты причастен к пыткам Ленинграда? - Будто выученная фраза вылетела из уст Русского, пока глаза осматривали ослабевший Город.       - Planen Sie endlich, die Arbeit abzuschließen? - Без какой либо колкости отвечает Вильям, смотря скорее в стену, чем в окно. Руки в наручниках, да и сопротивляться сил нет. Ноги казалось были переломаны, а жгучее чувства в груди, всё ещё передавал вкус напалма, а так же другой химии, что заставлял его Город полыхать нескончаемым огнём.       - Wir begannen mit psychologischer Folter. Er hungerte, wissen Sie, und wir breiteten direkt vor seinen Augen ein Festmahl aus. Doch der Mistkerl ließ sich einfach nicht brechen. Also mussten wir zur herkömmlichen Folter greifen. - Кёнисберг ухмыльнулся, явно что-то припоминая       - Wie er sich damals unter dem kochend heißen Wasser wand, das über ihn ergossen wurde. - Не сдерживая ухмылки продолжил говорить Караляучюс, но продолжил - Doch genau dieser eine Trick – der, mit dem er sich immer aus brenzligen Situationen befreit hatte – hatte ihn auch bis dorthin gebracht. Noch drei Tage lang spekulierten Bernhard und ich darüber, wie er von seinem Vorort aus zu uns herübergaloppiert war.       Московскому до тошноты не желалось слышать подобные слова от фрица, но он себя вынудил. А после ответная лёгкая улыбка коснулась его губ, а далее слова, словно сладкая месть, вырвались из уст:       - Тогда отплатишь должок собой же. - После таких слов тот положил руку на бедро, наблюдая за реакцией Немца, а после добавил - Думаю твоя область пригодиться нам. - завершив слова Москва вышел из комнаты, оставляя Кёнигсберг на свои вечные мысли.       Вильям в это время не ожидал данной формулировки. Но и надежды остаться рядом со своим другом было мало. Всё же это дуо и было источником всех страданий, так что оставлять их было точно не желательно, даже противозаконно. Посмеявшись над своей глупостью Кёнигсберг лишь прошипел:       - Danke schön. - Иррациональное поведение, никак иначе. Но что он может сделать в таком состоянии? Мало чего.       Москва, что подходил к своему Пригороду осмотрел его и потрепал по голове. Всё же он являлся причиной вечно возвращающегося к мыслям о своей Северной Зорьке Москве. Но сейчас лучше угомонить ненасытного птенчика и отправить по областям за выуживанием отчётов по тому, колоссальные ли разрушения. Лучше встретиться с тем чего не желаешь побыстрее, что бы потом не мучала совесть.       Сейчас будут частые поездки за границы Страны, да бы удостоверить порядок. Хотя Московский предпочёл бы проигнорировать всех иностранных и хотя бы разобраться у себя в стране. Но всё же жгучее чувство мести, что кровавые путы вечно подбрасывали в горячее нутро от вечного огня что там горит, не давало просто так всё бросить. Всё же свой кусочек нужно выцепить и побольше.       Химки в это время непонимающе смотрел на отца, гадая чего это к нему приластились. Если опять по областям тур устраивать, то точно взвоет о несправедливости. Почему всегда он, если есть Мытищи? Всё же Данил иногда подозревал отца в том, что тот просто скидывает на него всю скучную работу.       Но жаловаться Пригород не желал, всё же перечить Москве не хватит сил, зная что вторая опора из-за отца теперь в госпитале. Зависть подкрадывалась к горлу, выдавая что бы заменить Королёва, Подольска или же Балашиху. Но дёргать их от дяди Саши не желалось, тоже ведь беспокоятся.       Столько времени тащиться с отцом туда сюда действительно раздражало, но не бесило. Всё же Столица желает как лучше гражданам и Городам в Стане. Но иногда такой фанатизм и чрезмерная гиперболизация на счёт врагов выбивало из колеи Химки. Но поделать ничего не мог, ведь отцу перечить уже никаких сил не находилось. Война выжгла всё до чего могла прикоснуться, а оставшиеся силы уничтожила возможная потеря дяди Саши...       Как он там? Хорошо ли ему, или же хуже?... Ответов на данный вопрос было много, но верить хотелось лишь некоторым.

***

      Александр сидел на кровати лицом к стене, вспоминая блокадные дни... Хотя чего вспоминая-то? Те сами лезли в голову, а пожирающая изнутри пустота так и твердила только одного. Та желала плоти Москвы. Желала, что бы тот заплатил за все страдания, что обеспечил ему Столица. Если бы месть являлось чувством, то Невский мог бы его с лёгкостью описать.       Тяжело дышать не в своём Городе, да и желания все исчезли. Хотелось забыться, просто провести время лечения смотря в стену.       Тик... Тик... Тик...       Настенные часы, будто насмехаясь, тихо пищали, говоря когда прошла одна секунда, когда две, а когда три. Воспоминания плыли в голову как туман на речке. Тиканье метронома, его собственное сердцебиение.... Сколько раз он повторял это себе? Нескончаемое количество раз. Даже тогда, когда Немцы издевались.... Сердце и не колыхнулось. Адреналин не ударил в голову.       Для Города и Жителей не было опасности, в отличие от воплощения. Ещё с того времени Александра мучал вопрос. Как захватчики пробрались в его Город? Почему не устроили диверсию изнутри? Их главная цель был именно он? Сколько Немцев пробралось в его Город, а он даже и не знает? Только ли Немцы пробирались в его Город? Впервые они это делают, или уже бывали возле его Невы? Без разницы кота или же самой реки.       И тут Александра парализовало. Сколько он не ухаживает за воплощением своей речки? Неделю? Месяц? Где он сейчас? В обиде ли? Стоит ли Ленинграду постараться достучаться до Москвы из-за своей речки? Будет ли он в восторге от такого?       К горлу подбирался ком, а глаза болезненно укололи, грозясь, что немного и польются слёзы. Дышать стало лишь тяжелее, Чужой Город казался не то, что бы страшным, а местом отбывания наказания за грехи. Хоть и само воплощение рядом и каждый день проверяет состояние больного.       Александр не видя смысла во всём этом во время терапии просто молчал, не отвечая на вопросы от слова совсем. Не то что бы тот не мог подобрать слова, а просто тело отказывалось говорить. Как бы разум не рвался за тем, что бы уронить хотя бы слово, тело просто не слушалось.       И Невский понимал, с чем это связано. Смысл его жизни кроился в любви, а её вырвали после множественных страданий. В момент уязвимости. Он часто ловил себя на мысли, что его бы лучше стёрли с лица земли, нежели он бы проживал эти моменты.       Разум расплывался с каждым днём, перемалывая огромное количество воспоминаний и выдавая огромное количество идей, мыслей и догадок, вынося какие-то вердикты, итоги, а иногда перечёркивая все свои труды и анализы, начиная всё с чистого листа.       В эти моменты голова болела сильнее всего. Но пока разум ещё держит тело от того, что бы не взять ближайшую ручку и не воткнуть в глаз Новосибирску, с ненавистью смотря на того. Но в чём виноват доктор, если тот лишь выполняет приказы с верху? Телу было безразлично. Оно стремилось лишь одного - воссоединиться со своим Городом. Попасть в него любой ценой.       Александр понимал, что долго не протянет и либо сойдёт с ума, либо скорее покончить со своей жизни перед днём когда разум оборвёт связь с телом. От таких заключений хотелось обнять себя, хоть как-то утешить. Но чем и как? Смысл давно испарился прямо в руках хозяина чувств.       Возможно Московский был прав. Он слишком романтичен для такого жестокого мира. Глаза сами повернулись в сторону двери. Хоть сейчас вставай и иди на выход. Но пока управление у мозга, этого не случиться.       На счёт лечения Невский не был уверен. Да ему становилось лучше, даже болезненная худоба наконец пропала, не оставив и следа. Но смысл от этого, если оставить город без присмотра, всё вернётся как и было? Возможно Александр и постарается, а может окончательно опустит руки и просто уйдёт к речке, смотря как её волны покачиваются.       А возможно и прыгнет в её смертельные, ледяные, но родные объятья. На мгновение Александр вздрогнул. Эта идея манила его сильнее, чем другие идеи, что приходили ему в голову. Даже в мыслях всплыл портрет Бедной Лизы, а после лёгкая усмешка появилась на губах, будто нитками дёргая уголки губ.       Раньше понять героиню Повести для Ленинграда было практически невозможным. Как можно наложить на себя руки, зная что таких Дворянинов ещё пруд пруди? Но сейчас, это чувство наконец и настигло Александра, словно Карамзин смотрел в будущее. Но факт остаётся фактом.       Сейчас голод и холод не грозит Ленинграду, ведь его жители живы. И казалось, как Город может покончить с собой, если он напрямую зависит от своих жителей? Ответ прост: В любом Городе каждый день кто-то умирает, и если Воплощение отчаялось и решилось на последний шаг, то Город заберёт не только жизнь своего гражданина, но и жизнь воплощения.       Только вот смерти иногда долго ждать. Будто висеть на верёвке, ожидая когда наконец чувство отступят, манило меньше всего. Да и у себя дома стоять перед зеркалом с перерезанной шеей не желалось. Но вот река... С одной стороны поэтичная и красивая стихия, да вот с другой стороны смертоносная.       Смотреть на водную гладь, видеть как пробиваются сквозь плёнку солнечные или лунные лучи... Казалось завораживающим. Постепенно ощущать давление в лёгких, а после и пожар, но Ленинграду не в первой. Возможно на дне своей речки тот может пролежать сколько угодно времени, дожидаясь неизбежного. Всё же она ему роднее.       Но из жизнеотрезающих мыслей, Александра вырвало обращение:       - Товарищ Невский... - Голос уже успел стать знакомым...