Носитель

— Давай трахнемся, доктор! Тебе понравится, всем нравится! Передо мной сидит Лариса, прикованная наручником за левую руку к тяжёлому креслу, и улыбается так, будто встретила старого любовника на лестничной клетке. Улыбка у неё широкая, отработанная, но глаза слишком цепкие. Она смотрит не на человека, а на слабое место в человеке. Ищет, где поддеть. — Добрый день и тебе, Лариса, — говорю я, садясь напротив. — Скучный ты, Михаил Павлович, — вздыхает она. — Все вы, мужики, сначала скучные. Потом ничего. Она подтягивает к себе ногу, устраивается удобнее и нарочно медленно проводит пальцами свободной руки по подлокотнику. Жест рассчитанный, механически отточенный. Не соблазнение даже, а кнопка. Нажатие на чужой рефлекс. Пару лет назад её перевели к нам из северного изолятора. Формулировка в документах была сухая: «в связи с систематическим нарушением режима содержания и провоцированием деструктивных межличностных конфликтов среди персонала». На человеческий язык это переводилось проще: Лариса переспала почти со всем мужским составом, до которого сумела дотянуться, включая работников изолятора. Кончилось тем, что двое сцепились из-за неё прямо в служебном коридоре. Начальство посмотрело на этот цирк, выругалось и убрало источник проблемы подальше. Перевезли её сюда. Проблема приехала вместе с ней. — Ты сегодня в хорошем настроении, — замечаю я. — А когда я в плохом, ты не любишь, — тут же отвечает она. — Я тебя в плохом тоже видел. — Не-а. В плохом я кусаюсь. — Это я тоже читал. Она смеётся. Смех звонкий, слишком живой для этого места. Ларисе на вид тридцать пять, можно дать и двадцать восемь, и сорок — в зависимости от освещения. Она из тех женщин, которых жизнь долго мяла, но так и не сумела до конца испортить внешне. Невысокая, светлая, с довольно простым лицом, которое оживает целиком, когда она хочет кому-то понравиться. До заражения работала то продавщицей, то официанткой. Там, где можно держаться на обаянии, привычке угадывать мужское настроение и умении вовремя смеяться. Росла в маленьком северном городке, в школе звёзд с неба не хватала. Ей было скучно в рассуждениях, трудно в том, что нельзя потрогать, получить сразу, обменять на внимание. Зато в вещах простых, телесных она ориентировалась безошибочно. Очень рано усвоила главное правило своей биографии: если ты нравишься, тебя меньше бьют, тебе чаще помогают, тебя реже бросают одну. Мужчины сменялись у неё с той же скоростью, что и рабочие места. Не потому, что она была какой-то роковой хищницей. Скорее наоборот: она всё время цеплялась. За голос, за руку на талии, за обещание купить сапоги, за ощущение, что вечером дома кто-то будет. Когда начинались пьянки, ревность, долги и скука, она уходила. Иногда первой. Иногда после того, как её выставляли. Потом находился следующий. Очередной — оказался её «палачом». Заражение не придумало в ней ничего нового. Оно просто взяло уже готовый механизм и убрало из него всё лишнее. Вирус не отменяет человеческое влечение. Секс для нас остаётся тем, чем был и до него: эмоциональной разрядкой, удовольствием, способом не слететь с катушек. Языком привязанности. Иногда — грубой попыткой удержаться за тепло, за чужое присутствие, за подтверждение, что ты всё ещё не один. В заключении же, где жизнь делается пресной и дни похожи друг на друга, потребность в сильных внешних стимулах только растёт. И если у человека нет привычки думать, писать, считать, развиваться — он ищет что-нибудь попроще. Что-нибудь, что ударит в кровь быстро и без объяснений. Случай Ларисы не уникален. Просто у неё это выражено особенно ярко и особенно неудобно для окружающих. — Ты меня совсем не хочешь, да? — спрашивает она с притворной обидой. — Я хочу, чтобы ты нормально спала и перестала драться с медсёстрами. — У тебя руки красивые, — она продолжает жать на одну понятную ей кнопку. Я не реагирую, и Лариса наклоняет голову и какое-то время разглядывает меня молча. Потом говорит уже без улыбки: — А ты думаешь, я дурочка, да? — Я думаю, тебе невыносимо скучно, — отвечаю я. — И ещё я думаю, что ты очень не любишь оставаться наедине с собой. — Ой, началось. — Началось. Ты сама напросилась. Постепенно мы подходим к сути. С Ларисы слетает её маска соблазнительницы, она становится злой, раздражённой, хамит и отказывается разговаривать. Но потом всё равно отвечает. Потому что ей нужно чужое внимание, как воздух. Не секс даже — за счёт секса она только привыкла его получать. И всё же ей очень страшно заглядывать за этот свой красивый фасад. Потому что внутри неё скорчилась маленькая, слабая, жалкая и никому не нужная девочка — такая, какой ей себя видеть невыносимо. Но рано или поздно Ларисе придётся посмотреть ей в глаза. Конечно, не сейчас. Напоследок она говорит мне: — Ты мне нравишься, доктор. Не мнёшься и не строишь из себя святошу. Противно конечно, но честно. — Не забудь написать об этом в книге отзывов. Другим будет полезно, — я, улыбаясь, поднимаюсь с кресла. — Пошёл ты на хуй, Михаил Павлович, — она ласково провожает меня взглядом. *** Тяжёлая дверь за спиной закрывается с тем самым глухим звуком, который ставит точку в любом неудобном разговоре. Эхо шагов в коридоре кажется излишне бодрым после вязкой атмосферы в комнате Ларисы. Я иду вперёд, поправляя халат, и краем глаза замечаю движение. Навстречу мне, мерно поскрипывая колёсиками, старшая медсестра катит кресло. В нём — Кирилл Лебедев, одетый в какую-то смешную пижаму со звёздочками. Вид у него такой, будто его внезапно переместили из тихого читального зала в эпицентр событий, к которым он не совсем готов. На коленях у парня лежит том в тёмном матерчатом переплете. Я напрягаю зрение: «Десять негритят» Агаты Кристи. Мысленно проклинаю Артура за выбор, и всё же, невольно восхищаюсь им: детектив о неотвратимости финала в замкнутом пространстве. Циничный ты сукин сын. Видимо, мои распоряжения выполняются быстро: Кирилла переводят в обычную палату. Сестра притормаживает, когда мы равняемся. Я невольно подбираюсь, сбрасывая с лица остатки задумчивости после общения с пациенткой. — Привет, Кирилл, — я улыбаюсь ему максимально открыто, но без лишнего нажима. — Как самочувствие? Есть на что пожаловаться, кроме скучного рациона? Кирилл моментально опускает глаза, рассматривая тиснение на обложке книги. Его пальцы нервно поглаживают корешок. — Нет, — тихо отвечает он. — Всё в порядке. Медсестра уже собирается толкнуть кресло дальше, но Кирилл вдруг вскидывает голову. В его взгляде проскальзывает что-то такое, что заставляет меня остановиться. Это не просто просьба, это почти отчаяние, которое просвечивает сквозь вежливость. — Михаил Павлович... можно мне с вами поговорить? — Он на секунду запинается. — Наедине. Я чувствую, как в коридоре на мгновение повисает тишина. Сестра вопросительно смотрит на меня, ожидая команды. Ситуация требует разрядки, иначе парень просто уйдет в глухую оборону прямо здесь, на глазах у медперсонала. — Наедине? Ты уверен? — я приподнимаю бровь и усмехаюсь. Кирилл окончательно теряется, его щёки едва заметно розовеют, а контакт глаз обрывается. Шутка сработала, но теперь важно закрепить результат, не давая ему замкнуться. Я кладу руку на спинку его кресла и смягчаю тон. — Не переживай, я зайду к тебе в палату. Обустраивайся пока, обживай новое место. Мы обязательно всё обсудим, и очень скоро. Он молча кивает, и в этом жесте я вижу облегчение. *** Я стучу и, не дожидаясь ответа, вхожу. Кирилл сидит за маленьким столиком и читает. За мной появляется Лия. Разумеется, с подносом. На подносе — кофейник, две чашки, маленькие серебряные ложечки и два бисквитных пирожных. Гладкая глазурь, толстый слой крема, свежие ягоды сверху. Из элитной пекарни у меня на районе. Ни капли пальмового масла или какой-нибудь консервирующей химии. Срок хранения — сутки. Лия ставит поднос перед Кириллом, а он сразу же переводит взгляд с пирожных на меня. На лице у него появляется то самое выражение, которое особенно ценно в людях с хорошим самообладанием: чистое, почти детское недоумение. Я беру второй стул, разворачиваю его и сажусь напротив. Подтягиваю к себе кофейник, разливаю кофе по чашкам, потом подвигаю одно пирожное Кириллу, а второе забираю себе. — Угощайся, — говорю я. — Эксклюзив. Вся сцена, конечно, срежиссирована. Не ради дешёвой симпатии, конечно. Иногда человеку надо не объяснить, а показать, что ты не загнан в отдельную биологическую категорию. Не прокажённый. Не музейный урод в банке. Не чума. Просто ещё одна вариация на тему человеческого организма. Лия уже исчезла за дверью. Кирилл смотрит на чашку так, словно подозревает подвох даже в фарфоре. — Вы что, правда будете есть? — Угу. Я успеваю отправить в рот первую ложку крема и даю ему пару секунд полюбоваться на чудо вампирьего пищеварения. — Вкусовые рецепторы у нас работают не хуже, чем у обычных людей, — говорю я, прожёвывая. — С усвоением, конечно, всё гораздо менее радужно. Но удовольствие никто не отменял. А знаешь, что самое обидное? Когда я сопляком был, таких шедевров ещё не делали. Пределом мечтаний была булка с абрикосовым вареньем. И ел я её, по-моему, два раза в жизни. У тётки в Ростове. Кирилл слушает внимательно. Не столько слова, сколько меня. Потом осторожно берёт пирожное и спрашивает: — А сколько вам лет? — Сто пятьдесят, — говорю я. — Буквально на днях стукнуло. Заразился в двадцать семь. Так что стаж, как видишь, солидный. Он быстро считает в уме. — То есть... в тысяча восемьсот девяносто четвёртом? Если у нас сейчас две тысячи семнадцатый? — Именно. Я подхватываю повисшую нить разговора: — Тогда ведь ничего этого не было. Ни изоляторов, ни донорской крови, ни врачей, которые вообще понимали бы, что происходит. Были деревенские сказки, городские страшилки и полное непонимание, как с этим жить, если ты не хочешь превращаться в монстра. — И как же вы... Он не заканчивает, но я и так понимаю вопрос. — А я, Кирилл, уродился гуманистом. Это меня, можно сказать, и спасло. До заражения был врачом — и после заражения им остался. Поселился в трущобах, среди бедноты, денег с больных почти не брал, по ночам шлялся по вызовам, за что получил прозвище «ночной дохтур». Практиковал всё, что было под рукой: перевязки, настойки, старое доброе кровопускание, когда видел, что это человека не добьёт. Тем, собственно, и питался — понемногу, аккуратно, без лишнего фанатизма. Ну и учился. Выписывал книги по медицине, когда мог себе позволить. Позже — посещал лекции, семинары, знакомился с людьми, которые ещё не знали, что однажды будут говорить со мной на равных. А при Союзе всё наконец стало хоть как-то систематизироваться. К тому моменту у меня уже было достаточно опыта, чтобы быть полезным даже государству. Кирилл молчит. Потом спрашивает почти шёпотом: — И вас вот так просто... приняли? Я усмехаюсь. — Нет. Так просто меня сперва расстреляли. А приняли уже потом. У него в лице что-то еле заметно меняется. Не испуг — скорее резкий интерес. — Расстреляли? — Вполне добросовестно. У стены, по всем канонам времени. Несколько пуль в грудь, одна — аккурат туда, куда в учебниках любят рисовать сердечко. Меня сочли успешно мёртвым, сложили с остальными и занялись следующими делами. А к утру выяснилось, что мой организм с этим не вполне согласен. Я делаю глоток кофе. Он остыл ровно настолько, чтобы стать приятным. — Жуткий был опыт, — добавляю я. — Но познавательный. — Значит... — Кирилл чуть хмурится. — Значит, вас нельзя убить? — Застрелить — нельзя. А убить можно. Он ждёт. Теперь уже не из вежливости — по-настоящему. Я откидываюсь на спинку стула. — У обычного человека всё довольно хрупко устроено. Потеря крови, повреждение сердца, шок, разрыв лёгкого — и система начинает сыпаться. У нас иначе. Сосуды схлопываются и закрываются куда быстрее. Мышцы работают не только на движение, но и, можно сказать, на ремонт. Любое инородное тело — осколок, пуля, ножевой обломок — организм со временем старается вытолкнуть наружу. Не мгновенно, не без боли, но последовательно и упрямо. Поэтому рана в сердце — это большая проблема, но не приговор. Огнестрел вообще чаще портит настроение, чем завершает биографию. Кирилл слушает не мигая. — То есть пули просто... выходят? — Со временем — да. Тело не любит, когда в нём торчит лишний металл, включая серебро. — я беру ложку и верчу её в пальцах. — И умеет быть в этом вопросе удивительно настойчивым. Он машинально касается своей груди, будто примеряет услышанное к себе. — А что тогда убивает? Я ставлю чашку на блюдце. — То, после чего телу уже нечего или не из чего собирать себя обратно. Огонь. Серьёзное расчленение. Иногда — вода, если долго и методично. Утопить заражённого можно, но это занимает куда больше времени, чем хотелось бы палачу. Мы очень выносливы. Неприятно выносливы. Я делаю короткую паузу. — Конечности, кстати, не отрастают. Это у нас не предусмотрено. Если руку отрубило — новая не отрастёт. Но старую можно пришить, если она сохранилась и хирург попался хороший. Кирилл опускает взгляд на пирожное, которого почти не коснулся. — Значит, убить вас трудно. — Значительно труднее, чем обычного человека, — говорю я. — Именно поэтому убийство заражённого почти никогда не бывает случайным. Другого можно убить в драке, в панике, по глупости. Заражённого обычно убивают уже с умыслом. Для этого мало захотеть. Нужно довести дело до конца. После этих слов в палате становится тихо. Даже слишком тихо. Из коридора доносится далёкий звон посуды, потом шаги, потом снова тишина. Я смотрю на него внимательнее. — Ты ведь позвал меня не для лекции по патологической анатомии. Кирилл долго молчит. Потом аккуратно кладёт книгу на стол. — Нет. — Тогда для чего? Он поднимает на меня глаза. Спокойные, карие, и от этого спокойствия становится особенно не по себе. — Я про вас тогда нехорошее сказал. Мне очень жаль. Я медленно вздыхаю. Потому что и ждал и боялся этого. Ждал — так как понимаю кое-что в человеческих душах, а боялся потому что хотел, чтобы мы это как-нибудь прожили без драм. И вот пожалуйста. — Слушай, Кирилл, — я доливаю из кофейника себе и ему. — Я всё это заслужил. Сам же и нарвался. Ну как ещё можно назвать то, что ты тогда увидел? Он не отвечает, глядя на чашку. Но потом поднимает глаза и говорит: — Знаете, я когда очнулся, кто-то всё время ходил рядом, но я запомнил только вас. Прочитал на бейджике «Михаил». Я как-то раз песню написал «Архангел Михаил», про того, кто охраняет ворота рая, куда нам никогда не попасть. Очень мрачную. В общем, я открываю глаза, вокруг темно и передо мной вы маячите в белом... я и подумал... в общем... что вы... Если бы я умел краснеть, это непременно бы сейчас случилось.