Не называй это любовью.

      Утро над Чёрным морем всегда приходило раньше, чем хотелось людям. Небо ещё не успевало окончательно посветлеть, а рыбацкие лодки уже расчерчивали воду тонкими полосами, оставляя за собой серебристые следы. Ветер тянул с моря влажный холод, пропитывал им улицы, дворы, старые каменные стены домов, стоявших здесь дольше, чем помнили многие семьи. Воздух был влажный, где-то собирались тучи воедино, будто их тянуло магнитом друг к другу и они бы ни за что не разъединились. Был ли в этом шарм Трабзона? Определенно. Ведь несмотря на один край неба, другой озаряло солнце. Рассветы этих земель как ничто иное, передавали умение сочетать невозможное. Народ был такой же. Темные, сокровенные фантазии их разума сменялись на яркие и полные оптимизма. Шериф стоял на террасе особняка Фуртуна и смотрел на воду. Когда-то он любил это время суток , а теперь просто привык. С возрастом сон стал приходить все реже. Особенно в последние годы. Иногда ему казалось, что ночь заканчивается раньше, чем он успевает закрыть глаза. В руках медленно остывал чай. Он даже не заметил, когда перестал его пить. Взгляд был прикован к морю, но мысли находились далеко отсюда, их уносило течением куда-то за пределы этого мира — туда, где время течет медленнее, чем волны у берега. Пальцы машинально коснулись плеча. Старый шрам давно перестал болеть. Врачи сказали бы, что рана зажила много лет назад. Правда ли это? Шериф был уверен, что некоторые вещи оставляют след не в теле. Иногда память оказывается упрямее плоти. Он сам не заметил, как вновь вспомнил тот вечер. Вечер, который до сих пор приносит боль. В памяти заиграла девчонка с зелёными глазами, в которых тогда было столько ненависти, что её хватило бы на целую войну. Выстрел. Запах пороха и кровь на рубашке, которая медленно расползалась, как чужая точка невозврата. Важно было другое — её взгляд, больше всего он запомнил именно его. В этих глазах Шериф видел не страх и уж точно не сожаление, только боль, которая давно превратилась в ярость. Возможно, Фуртуна так не хотел об этом думать, потому что каждый раз вместе с этим взором возвращалось чувство вины, тяжелое, липкое, будто та ненависть до сих пор находила в нем свою цель. Так он думал, но правда была в том, что это чувство преследовало его каждый день, час и минуту. Мужчина не мог от этого избавиться, это его личный кошмар, который он старается запрятать далеко в угол, куда никто не доберется. Важны ли все эти мысли? Почему его так беспокоят глаза, бестии Кочари? Его ненавидят не в первый раз, уж точно и не в последний, но ведь тогда вопрос становится еще тяжелее, как воздух перед грозой, не дающий вздохнуть полной грудью. Дело не в любви, определенно не в этом, он знал ее давно, знал со времен, когда она бегала с разбитыми коленями, потому что за ней не уследить. Они вечно ссорились, девушка — бушующий ураган, что никогда не успокаивается. Шериф никогда не был из разряда добрых и великодушных парней, вечно задирал, и являлся якорем на грани психопатии и адекватности. Как бы там ни было, все это не отвечало на вопрос — почему ему не безразлично? Мысли и воспоминания отправились на ту самую полку, как только за спиной скрипнула дверь. Шериф даже не обернулся, по тяжелым шагам он уже давно понял, кто. — Если будешь и дальше встречать рассветы таким лицом, люди начнут думать, что ты собираешься утопиться. — уголок его губ едва заметно дёрнулся. Оруч подошёл ближе и опёрся локтями о перила. Несколько секунд они молчали, но это никак не мешало повисшему в воздухе натяжению. — Что случилось? — спросил Шериф. — А ты ещё не слышал? — что-то в голосе племянника заставило его повернуть голову. Оруч выглядел непривычно серьёзным. — Про Фатиха. Имя прозвучало спокойно, даже слишком спокойно. Именно поэтому Шерифу оно не понравилось ещё сильнее, потому что для него это когда-то стало точкой невозврата. Он медленно поставил чашку на перила. — Что с ним? — Его адвокат снова подал документы. Ветер качнул ветви деревьев. Где-то далеко закричала чайка. Оруч продолжал смотреть на море. Наверное, потому что не хотел видеть выражение лица дяди, хотя и так понимал, что узреет, как только сделает этот поворот. Племянник как никто другой знал причину, и с такой же силой поддерживал такую реакцию. — На этот раз всё серьёзно, — добавил он. — Говорят, шансы хорошие. Шериф ничего не ответил. В груди неприятно шевельнулось чувство, которое он не испытывал уже давно. Это был не страх, скорее дурное предчувствие. Фатих никогда не был человеком, о котором можно забыть, даже за решёткой. Особенно за решёткой. Он слишком долго жил своей ненавистью, неприлично долго копил её для человека, который не выйдет на свободу прежним. Все знали, как знают гимн страны, что Фатих выйдет человеком, который докажет — он был лучше " ДО". — Оруч, люди выходят из таких мест хуже, чем были. Ты ведь понимаешь, что я знаю это как никто другой. Восемь лет заключения сильно изменили меня, не могу представить, что с ним сделали двадцать лет — двадцать лет копившейся ненависти, одержимости, без капли сожаления. Если беда и пришла во главе с ним, то все, что было " до " нам покажется детской игрой, ты ведь понимаешь? — Понимаю, дядя, и это выводит меня больше всего. Наша семья снова под угрозой, которая и так длится слишком долго для человеческой жизни. Фуртуны смотрели друг на друга, глаза произносили то, что они оставили в глубинах их мыслей, будто знали, что они и так как развернутая книга.

***

В особняке Кочари воздух был тяжёлым, что было чуждо для них — он словно не совпадал с их дыханием, делая каждую минуту внутри чужой. Причина была не в том, что кто-то повышал голос, наоборот — убийственная тишина для такой семьи. Так тихо становится только тогда, когда все присутствующие понимают серьёзность происходящего. Адиль сидел во главе стола, опустив взгляд на фотографию, лежавшую перед ним. Он смотрел на неё уже несколько минут. Дольше, чем нужно. Наверное, потому что на снимке была она. Азра. Гезеп первым нарушил молчание. — Мне уже не нравится то, что ты нас собрал, дядин сын. Никто не улыбнулся. Хотя обычно именно он первым заставлял всех смеяться. Дядя Амир нахмурился и потянул фотографию к себе. На снимке молодая девушка стояла на фоне лондонской улицы и смотрела прямо в объектив. Тёмные волосы. Упрямый взгляд. Лёгкая усмешка. Даже на фотографии было видно характер. Характер, готовый разрушить все вокруг, если только дать ей волю. Сила чувствовалась даже через объектив. — Кто прислал? — спросил он. — Не знаю. — Адиль наконец отвел взгляд от фотографии. — Не верю. Адиль поднял глаза куда-то вверх, будто искал ответ , который облегчит ношу. — А я не прошу верить, — он выглядел уставшим. По-настоящему уставшим. Не как человек, который плохо спал. Как человек, который слишком долго носит одну и ту же тревогу внутри себя, которая съедает его изнутри каждую ночь. Эйюпхан медленно выдохнул. — Ты думаешь, это он? Никто не уточнил имя, конечно, в этом не было необходимости. Все поняли. Адиль кивнул. Этого было вполне достаточно. Гезеп тихо выругался себе под нос. Потом снова посмотрел на фотографию. Перед глазами неожиданно всплыла маленькая девчонка, которая вечно лезла туда, куда не следовало. С разбитыми коленями, растрёпанными волосами и характером хуже, чем у половины взрослых мужчин в их семье. Ему вдруг стало не по себе. — Нет, — сказал он. — Даже не начинай. Адиль молчал. — Не смей втягивать её обратно. — Гезеп резко поднялся со стула. Настолько резко, что ножки с неприятным скрипом проехались по полу. Впервые за весь разговор в его голосе появилась злость. — Ты помнишь, какой она уехала отсюда? Адиль молчал. — Я помню. Потому что именно я тогда собирал её вещи. Именно я слушал, как она по ночам крушила всё, до чего могла дотянуться. Я видел, как она смотрела на этот проклятый мост, будто была готова вернуться туда и закончить начатое. — в комнате повисла тишина. — Мы отправили её в Лондон не ради учёбы и красивой жизни. Мы отправили её туда потому, что иначе началась бы новая война. И теперь ты хочешь вернуть её обратно? — Я должен. — Она девять лет строила свою жизнь вдали отсюда. — Знаю. — Тогда для чего ты это делаешь? — слова вырвались так быстро, что он не сумел остановить себя. Гезеп понимал причину, но это не значит, что готов принять ее. Мужчина прекрасно знал, чего стоили все эти года и как счастлива была она в лучах свободы Лондона. Вопрос прозвучал жёстче, чем хотелось. Но никто не осудил Гезепа, наоборот, каждый за этим столом хотел услышать тот же ответ. Адиль долго смотрел в окно. На горы, на землю, которую защищал всю свою жизнь. А потом сказал тихо: — Потому что я не уверен, что смогу защитить её, если она останется там. И вот тогда в комнате стало по-настоящему тихо. Потому что Адиль Кочари никогда не признавал собственную беспомощность. Никогда. А если признал сейчас — значит, причина была серьёзнее, чем они думали.

***

Лондон тонул в вечернем дожде. Капли медленно стекали по огромным окнам офисного здания, размывая огни улиц в золотистые и красные полосы. Рабочий день закончился ещё полчаса назад, но сотрудники всё ещё выходили небольшими группами, прячась под зонтами и торопясь домой. Азра задержалась у выхода всего на несколько секунд. Просто стояла под навесом, наблюдая, как дождь барабанит по асфальту. Когда-то ей казалось, что она никогда не привыкнет к этому городу. К его вечной сырости, серому небу и людям, которые почти не смотрят друг другу в глаза. Теперь же она ловила себя на мысли, что Лондон давно стал частью неё. Здесь никто не знал фамилию Кочари. Никто не вспоминал старые кровные счёты. Никого не интересовало, кто кому приходится братом, кто кому врагом и из-за чего когда-то пролилась кровь. Здесь она могла быть просто Азрой. И, наверное, именно поэтому ей удалось остаться здесь так надолго. — You're thinking too much again. (Ты опять слишком много думаешь.) Азра усмехнулась и повернула голову. Мелисса стояла рядом, придерживая зонт одной рукой и прижимая к груди папку с документами. — And you're still spying on people. (А ты всё ещё следишь за людьми.) — Someone has to. (Кто-то же должен.) Они рассмеялись и неспешно пошли вниз по улице. Мелисса говорила без остановки. Рассказывала о новом проекте, о предстоящем отпуске в Италии, жаловалась на начальство и тут же забывала, что жаловалась. Азра слушала её вполуха, иногда отвечая короткими фразами. Со стороны всё выглядело идеально. Любимая работа. Друзья. Квартира в центре города. А главное — жизнь, которую она построила самостоятельно. Без фамилии Кочари за спиной. Но были вечера вроде этого, когда внутри неожиданно поднималось странное чувство, похожее на тоску. Будто какая-то часть её так и осталась там, среди гор, тумана и бесконечных дорог Трабзона, где ее дикость и сила переплетались, давая мощный стимул. Несмотря на это, Азра не была человеком тоски, скорее злости, поэтому не жалела, что улетела оттуда. Когда они попрощались возле парковки, Азра решила, что оставит свою машину тут и пройдется самостоятельно. Она долго еще шла. Ей нравилось возвращаться домой именно так. Мимо цветочного магазина на углу. Мимо маленькой пекарни, где по вечерам пахло корицей. Мимо старого книжного, хозяин которого каждый раз здоровался с ней так, словно они были знакомы всю жизнь. Квартира встретила её привычной тишиной. Скинув пальто, она прошла на кухню, по дороге прихватив одну из книг, в которую углубилась совсем недавно. Свободное время она предпочитала проводить в двух крайностях: сидя за книгой и открывая все больше знаний либо отдавая себя судьбе и риску. Но эта черта осталась в Трабзоне, среди холмов. Азра включила чайник. Пока закипала вода, взгляд скользнул по холодильнику. Фотографии. Париж. Амстердам. Прага. Лица друзей. Корпоративы. Смешные моменты. Обычная жизнь простого человека. И только одна фотография была чужой среди всех остальных. Небольшой снимок, почти спрятанный за магнитом. Адиль, Фадиме и она сама. Фотография была старой. Настолько старой, что края уже начали белеть. Азра сама не знала, почему до сих пор её хранит. Наверное, потому что некоторые вещи невозможно выбросить, даже если очень стараешься. Телефон завибрировал в кармане. Она достала его почти не глядя, а потом замерла. Ее дыхание притупилось на долю секунды. Адиль. Брат почти никогда не звонил без причины. Обычно писал. Спрашивал, как дела, пытался уговорить на денежную помощь любыми способами. Отправлял фотографии Фадиме или очередной козы, которую почему-то считал особенно красивой. Но не звонил. Азра ответила сразу. — Что случилось? Секунда. Другая. Она услышала его дыхание и почему-то сразу напряглась. За все годы она научилась различать малейшие изменения в его голосе. Слишком многое они пережили вместе. — Ничего хорошего, раз ты молчишь, — тихо сказала она. На другом конце линии раздался короткий смешок. Усталый. Совсем не похожий на обычный смех Адиля. Именно это встревожило её сильнее всего, произошло что-то серьезное. — Мне нужно, чтобы ты вернулась домой. Она подошла к окну. За стеклом всё так же шёл дождь, но теперь он стал каким-то удушающим, небо было темным, а тучи скрыли луну, что до этого была полной, будто готовая обнять. Полумесяц. — Зачем? — Приезжай, и поговорим. — Нет, я не вернусь. Вы девять лет прекрасно справлялись без меня. Ответ прозвучал сразу. Слишком быстро, даже на автомате, отказывать стало уже давно привычкой, но тут дело было в другом. Она знала: если сейчас согласится, дороги назад уже не будет. — Сначала объясни. Снова тишина. И вдруг Азра поняла, что впервые за очень долгое время ей страшно. Не за себя — за него. Адиль никогда не просил помощи. Никогда. Он был человеком, который тащил на себе весь мир и при этом уверял остальных, что всё в порядке. Дело было еще в том, что за все годы, что прошли, брат ни разу не заводил тему о возвращении. — Адиль. — теперь её голос стал серьёзным. — Что произошло? — он молчал ещё несколько секунд. А потом произнёс: — Просто приезжай, Азра. — в этих четырёх словах было что-то такое, от чего внутри всё неприятно сжалось. Будто брат сказал намного больше, чем хотел, за этой просьбой скрывалось что-то, о чём невозможно говорить по телефону. После звонка она ещё долго стояла у окна. Раньше она думала, что время способно стереть всё. Оказывается, нет — оно просто учит жить рядом с этим:с потерями, с воспоминаниями, со злостью. Особенно со злостью. Азра усмехнулась самой себе. Из всех чувств именно её она отпускать так и не научилась. Иногда ей казалось, что злость стала частью характера, второй кожей. Тем, что удерживало её на плаву все эти годы. Люди вокруг говорили о прощении, о том, что нужно двигаться дальше, но никто из них не стоял над могилами своих родителей. Никто из них не видел, как одна пуля способна уничтожить целую жизнь, поэтому Азра давно перестала слушать чужие советы. Лондон жил своей жизнью. Машины проезжали по мокрым улицам. Спешили куда-то люди, светились окна соседних домов. Всё было привычным. Таким правильным и спокойным. Но впервые за девять лет ей показалось, что это спокойствие вот-вот закончится. Азра долго смотрела на экран телефона, затем перевела взгляд на книгу, оставленную на кухонном столе, и раскрыла её. Прочитала несколько строк, перевернула страницу, потом ещё одну. Только спустя минуту поняла, что не запомнила ни единого слова. Мысли были слишком далеко: там, где над горами стелется туман, там, где люди до сих пор помнят старые обиды лучше собственных праздников, там, где её фамилия до сих пор имеет вес. Азра медленно закрыла книгу, пальцы задержались на обложке. Она не хотела возвращаться. Всем сердцем не хотела. Но почему-то уже знала, что всё равно вернётся. Словно какая-то часть её души почувствовала беду раньше, чем разум успел это понять. За окном продолжал идти дождь. А где-то за тысячи километров от Лондона Чёрное море встречало новый рассвет. Через час на её электронной почте уже лежал билет до Трабзона.