Мой хаос

Чайник пискнул и отключился. Оля, уже в домашнем платье, залила кипятком свой любимый листовой Dilmah в заварочном чайнике и перевела телефонный разговор на громкую связь. — Да-да, мам, я тут. Слушай, а ты когда в последний раз с Людмилой Филипповной разговаривала? Трубка в ответ зашуршала. — Так вчера, дочь, я ей сама звонила. А что? — Просто, хотела позвонить, узнать, как дела у них, а она трубку не берет. — А, они, наверное, в клинике еще были. Люда сказала, что результаты биопсии пришли, вот они сегодня собирались к Илье Семёновичу. Может, не вернулись еще. У тебя все нормально? — Да, мамуль, порядок. Я только с работы пришла, давай я тебе тогда попозже перезвоню, а то не ела еще ничего. Оля нажала на телефоне отбой и обернулась к столу. Макс сидел, сложив перед собой руки, и перебирал пальцами пачку салфеток. — Тишина? Савельев покосился на лежащий под локтем телефон и покачал головой. — А отцу звонил? — У него вообще выключен. Оля поставила на стол две чашки с уже налитой заваркой и электрический чайник. — Ты заметила, что у нас уже сложилась традиция — за этим столом какую-то дичь обсуждать? Судя по ощущениям, дичь эта поджидала уже у трапа самолёта. Прямо из Шереметьево он на такси помчался к родителям. Но оказалось, что перспективу не быть пущенным на порог вполне можно было отложить: дома никого не оказалось. И телефоны привычно молчали. Прождав с полчаса, Савельев снова вызвал такси и поехал в сторону Оли. Та часть мозга, что еще не была сожрана онкологическими страшилками и раздражением, подсказала, что некрасиво будет заявиться с пустыми руками. Рядом с домом Оли удобно устроился Дикси, и Макс завернул туда. Но тут выяснилось, что у магазина какие-то проблемы на кассах, и они временно принимают только наличные. Естественно, Макс не додумался снять деньги в аэропорту и в итоге оказался без копейки с полной сумкой продуктов. С помощью Гугла выяснилось, что ближайший банкомат находился в аптеке в двух домах от него. А там оказалось, что деньги он не выдаёт, а только принимает. Пока Макс носился колбасой по району, домой уже вернулась Оля. В итоге за продукты в Дикси расплатилась она, под бурные ее протесты Макс перевел ей деньги на карту, и они отправились домой. Все это происходило под безуспешные попытки Савельева дозвониться до родителей, когда же телефон в двадцать седьмой раз выдал «Абонент не отвечает», Макс от души приложил ни в чем неповинный Самсунг о стол в Олиной кухне. — Нет, я все понимаю, если хотят на меня злиться, пусть, но трубку-то взять можно! Или это такой новый вид наказания — телефонное динамо?! Бля, Оль, это пиздец, прости мой французский. Девушка придвинула к Максу дымящуюся чашку и села напротив. — Спишем на состояние аффекта. А если серьезно, в том онкоцентре вроде бы просят телефоны в беззвучный режим переводить, может, мама забыла назад звук включить? — Да если б это только сегодня было! Я ж по три дня дозвониться не могу. Детский сад, блин, сложно, что ли, сказать как есть? Привет, Макс, все плохо, привет, Макс, все нормально. Сложно? Макс в сердцах махнул рукой и угодил пальцами прямо в горячий чай. — Твою мать… — Так, Савельев, все, хорош уже. Ты так себе только хуже делаешь. Главное, что они к нужному человеку обратились. Илья Семёнович — отличный мужик, я его еще по школе помню, он тогда пульмонологом в тубдиспансере был, с диагнозами еще не ошибался. Тем более твои к нему с результатами биопсии поехали. — Да понимаю я все. Блин, прости, это уже у меня с головой плохо становится. Еще и тебя гружу. Прости. Судя по выражению лица Оли, она уже была готова высказать все, что думает по поводу тысячного «прости», но тут завибрировал Самсунг. Макс схватил телефон и, вытаращив на девушку глаза, принял звонок. — Мам, ну где вы?! Я звоню, звоню. — Звук был выключен, сынок, а мы только домой приехали. Голос матери Максу не понравился сразу. Она давно уже не обращалась к нему просто «сынок», только по имени. И хоть плакала она во время разговора с Максом регулярно, еще никогда ее голос не звучал так разбито и устало. И говорила мама почти шёпотом, будто втихаря. У Макса сердце подкатило к горлу. — Мам, что? — Нехорошо все, Максик. Давай я потом перезвоню, когда отца рядом не будет… Да, отец отличается постоянством, ничего не скажешь. — Мам, я сейчас приеду, я у Оли. В трубке повисло молчание, Людмила Филипповна полувсхлипнула-полувздохнула. — Так ты в Москве, сынок?! А когда… — Потом, мам, ждите, через час буду. Макс отключился и вскочил на ноги. То, что все нехорошо, он ощущал каким-то шестым чувством, еще там, на Бали. И слова матери только дали сигнал к действию, сейчас по большому счету не важно, хочет его видеть отец или не хочет. Сначала главное. — Олик, вещи оставлю, ладно? Не знаю, ночевать могу и не приехать… — Макс с усилием впихнул ступню в сопротивляющийся ботинок. Над головой что-то брякнуло: вышедшая в коридор Оля протягивала ему связку ключей. — На, держи. Когда придёшь, тогда придёшь. Макс сжал ключи в ладони и, поддавшись порыву, прижал к себе девушку. — Спасибо, Оль. Не знаю, что бы я делал без тебя. — Езжай уже! Это я просто в Альпы хочу. Но улыбка на лице девушки говорила о том, что ей по душе приступ нежности Макса. Удивительный все же человек Оля. До дома родителей такси долетело за час, несмотря на то, что уже было ближе к семи вечера и на дорогах час пик. Прежде, чем нажать кнопку звонка, Макс несколько раз глубоко вздохнул. Что ждало его там? Ничего хорошего, ясное дело. Мама так неожиданно бросилась его обнимать, увидев на пороге, что Савельев растерялся. Но тут же крепко прижал к себе женщину, впервые осознав, что он давно уже перерос ее, и она вдруг показалась такой хрупкой, маленькой. Отец навстречу не вышел: он стоял у окна на кухне, спиной к дверному проему, и молчал. — Мам, давай сразу к делу. Что врач сказал? — Макс присел на край углового дивана, перед которым стоял стол, стараясь не обращать внимания на неподвижную фигуру отца. Людмила Филипповна покосилась на мужа и, не дождавшись реакции, вздохнула и опустилась на стул около стола. — Сделал папа компьютерную томографию на днях, биопсию сдал, и вот мы с результатами к Илье Семёновичу приехали сегодня. А он посмотрел и говорит… — тяжёлый вздох, попытка унять дрожь в голосе. — Нет смысла оперировать, опухоль злокачественная, разрослась уже, и метастазы в бронхи пошли. Если бы раньше… Ох, Юра, Юра! — Ну что?! Что «Юра»? Не важно это теперь уже! — отец резко отвернулся от окна и бросил на жену тяжёлый, свинцовый взгляд. Макс различил в его голосе, помимо раздражения, еще и откровенную досаду. Ожидаемо. — Потому что надо было сразу, еще той зимой повторно снимок делать! И КТ! Но тебе ж некогда было, ты с Максимом ругался! — Подожди. Это что, год длится уже?! — Макс ошалело посмотрел на мать. Та вздохнула и поморщилась. — Да год уж, Максик. Помнишь, папа в феврале пневмонией переболел? Он кашлял долго после этого, не сильно, периодами, но непроходяще. Я его уговорила тогда сделать снимок, хотя он же сопротивлялся, «остаточное явление», говорил. А когда сделал, там в лёгком пятно обнаружилось. Но не ясно, что. И вот он откладывал-откладывал второй поход к врачу, а потом ты съехал, и все между вами не слава Богу было. А уж когда ты сказал, что… Ну… А потом еще та беда на Филиппинах. Вот твой папа так и не пошёл к врачу, зато каждый день находил время, чтобы с тобой повоевать. Господи, устала я как, не могу! И мама сорвалась. Слезы полились потоком, Макс подскочил к ней и обнял дрожащие плечи. Свою вину он ощущал особенно остро, хоть и необоснованно. Но легче от этого не было. — Измотали вы меня оба, сил моих больше нет! Мечусь между вами как проклятая! — Мам, что еще врач сказал? Есть же еще варианты, да? Не может не быть. — Иммунотерапия. Если поможет, то можно будет локализовать опухоль и удалить, — Людмила Филипповна всхлипнула, вытирая лицо салфеткой. — Но беда в том, что нет сейчас тех препаратов, которые в папином случае подходят. Тендер там у них, я не знаю, что. А ждать нельзя, она растёт быстро. Что делать, Максик? Этот вопрос выбил у Макса почву из-под ног. Что может быть страшнее, когда тебя об этом спрашивает родная мать, к которой ты маленьким с тем же самым вопросом подходил? Пожалуй, в такой момент для паники было самое место. Но не время. И Макс, сглотнув горький комок, заставил себя думать. Спокойно, рационально, логически. Если препарата нет здесь, значит, надо ехать туда, где он есть. Правильно? Правильно. Но озвучить свою мысль он не успел. — О чем ты его спрашиваешь, Люда? Он-то откуда может знать, что делать! — Юрий Михайлович навис над столом, сверля сына взглядом. — Он же только и умеет, что бежать от проблем, навстречу собственным желаниям. И плевать он на все хотел. Окопался в своей Германии среди таких же, извращенцев, потакающих себе, и знать не знает ничего! Что ему до бед родителей! Ничего делать не надо! Помру так помру, зато эгоиста этого видеть не буду. Вырастили на свою голову! Позор! Бдых! Стул отлетел в сторону, когда Макс, вскакивая, зацепил его ногой. Перед глазами все побелело. — Хорошо! Да! Я эгоист и извращенец! Я живу так, как считаю нужным, не спрашивая вас! Но, по-моему, очевидно, что это у нас семейное! Ладно ты на меня злишься, мать при чем?! Ее за что наказываешь?! Еще скажи, что лечиться отказываешься! — А это не твоего ума дела, лечиться мне или нет! — Юра! Юра, ты же взрослый человек, ну что ты говоришь такое?! Не слушая больше причитаний матери и не глядя на отца, Макс схватил с дивана куртку и вылетел в коридор. Ноги в ботинки, хлопок дверью, лестничный пролёт — и он оказался во дворе, под снегопадом. Его трясло так, что не сразу получилось зажечь зажигалку. Сигарета в руке ходила ходуном, пальцы деревенели. Плохо, отвратительно, мерзко. Совсем не в кассу этот психоз. Как с Плетневым тогда, бездумно раз — и в морду. Ну то хоть спьяну было. А сейчас что? Проблема не решена, скандал устроен, отец упёрся как баран. Класс. Браво, товарищ Савельев. Макс присел на холодную скамейку и задрал голову, без труда находя горящие окна в родительской квартире. Прежде, чем туда возвращаться, надо решить, что делать. Где сейчас в это время совета искать, у кого? Кретин. А то сам не знаешь. Макс полез в карман за телефоном, забыв по ходу переключиться с немецкой симки на русскую. — Жень, это я. Ты не занят сейчас? Мне бы посоветоваться…

***

Рингтон на песню «Nothing else matters» наполнил собой пространство в салоне Тойоты, когда Мештер парковался около дома. Он принял звонок через bluetooth, не успев посмотреть, кто звонил. — Ja, ich höre zu. [Да, я слушаю (немецкий)]. — Жень, это я. Ты не занят сейчас? Мне бы посоветоваться… — Да, конечно. Подожди только секунду, я припаркуюсь. Машина наконец заняла свое место, и Женя взял в руки телефон, отключая громкую связь. — Говори, kedves, в чем дело? С тобой нормально все? — Да как сказать… — голос мужа звучал глухо, будто эхом. — Точнее, нет, со мной нормально все. Тут с отцом все плохо, как выяснилось. Женя молча выслушал рассказ Макса, непроизвольно сжимая руку на руле. Картина вырисовывалась и впрямь безрадостная. — В итоге я выскочил на улицу, хлопнув дверью. Проблемы это, конечно, не решает, но я хоть подумать могу здесь спокойно. Жень, честно, я пока других вариантов, кроме как везти его заграницу, не знаю. Но куда? Это же быстро делать надо, растет болячка. Таким дураком себя щас чувствую, хрен поймёшь, за что хвататься. И отец еще со своими наездами. Последние слова прозвучали тише: похоже, Макс затягивался сигаретой. — Жень, ты там еще? — Да-да, здесь, я думаю просто. Значит, иммунотерапия подходит, но нет препаратов, так? — Угу. Кто бы сомневался, как всегда у нас, что зима не вовремя, что болезнь… — Так, подожди. Сейчас, я соображаю… Вариант везти отца Макса заграницу был хорош, но, действительно, куда? Женя почесал затылок. — Дай мне время до утра, ладно? Я придумаю что-нибудь. И вот что: результаты томографии и биопсии мне пришли на почту. Слышишь меня? Макс засопел в трубку, послышался тихий вздох. — Спасибо. Да... Да, я понял, - Макс отвечал заторможенно, в голосе была слышная хроническая усталось. — Я позвоню, kedves. Жди. Когда Макс был маленьким, он со своими проблемами шел к маме. У Жени мамы не стало рано. Поэтому по всем вопросам он шел или к Самсону, или к отцу. И сейчас, к сожалению, Самсон ему вряд ли сможет помочь. — Алло, пап, привет. Ты дома сейчас? А, ну я заеду тогда. Марк Мештер всегда встречал сыновей так, словно год не видел. Это очень удивляло и восхищало Макса, недавно ставшего частью их семьи. Женя обнял вышедшего навстречу отца и тут же почувствовал запах, знакомый с детства. — О, ты гуляш сделал? — Точно. По рецепту бабушки. И палинка есть, будешь? — Да, пап, спасибо, только давай сначала по делу. Оставив от рассказа Макса только медицинские данные, Женя кратко изложил Марку суть проблемы. Тот присел в кресло в гостиной, задумчиво постукивая пальцами по обивке. Сын опустился на ковёр перед ним. — Ну что скажешь? Есть у нас кто-то, кто точно справится? Марк покачал головой и нахмурился. — В Германии нет. Точнее, клиники-то, конечно, найдутся, и не мало, но вот чтобы знакомый, проверенный... В Германии точно нет. А вот в Израиле... Марк вскочил на ноги и быстро подошёл к столу, на котором стоял его органайзер. С самого низу он извлек записную книжку. — Шимон Миллер, он дедушке Самсону племянником троюродным приходится, вроде, или что-то такое. Мы в школе вместе учились, потом они семьёй в Израиль уехали. Вот он онколог от Бога, у него клиника своя в Хайфе. Так, вот, его последний номер телефона. Давай прямо сейчас позвоним. Весь вечер Женя и Марк вели переговоры с Израилем, пересылали присланные Максом результаты обследований, в итоге в час ночи по Москве взмыленный, но довольный Мештер рухнул на диван в гостиной отца, как был, в одежде. Рука потянулась сразу позвонить Максу, но здравый смысл остановил. Дело вполне терпело до утра, да и будить Савельева не хотелось. В итоге Женя и сам подорвался в шесть утра. Наспех умывшись, он набрал номер телефона. Муж ответил после второго гудка. — Ты хоть спал? — Да, у Оли, к родителям не стал возвращаться. Ну что, есть новости? — Есть, бери там ручку, бумагу и записывай…