Мой хаос

День девятый Вот же зараза! Ну кто придумал делать кабинки в туалетах такими узкими?! А если у человека клаустрофобия? Это ж какой стресс надо пережить, чтобы по нужде сходить! Макс, от души костеря всех строителей вместе взятых и удерживая чистые джинсы зубами, начал стягивать с себя штаны, упираясь спиной в одну стенку кабинки, а коленями в унитаз. Может, стоило на это плюнуть и переодеться прямо перед раковинами, ну кто в семь утра потащится в больнице в туалет, еще и на этаже сплошных лежачих больных. Хорошая идея, жаль, поздно в голову пришла. Главное - сменить шмотки и побриться, чтобы у Жени и тени сомнений не возникло, что муж внял ему и ездил ночевать домой. Женя. На душе просто розы, сбрызнутые текилой, распускались при мысли, что родной, любимый Женька наконец пришел в себя. И даже нашел в себе силы настаивать. Нет, требовать, чтобы семья прекратила пасти его круглосуточно и отправлялась спать по домам. Самсон и Марк поддались, а Макс сделал всем козу и остался. Втихаря, выждал время, пока муж уснёт, договорился с врачами, чтобы те его не сдавали, и вернулся в палату. Самсон привез ему сменную одежду, оставалось только успеть с утра переодеться и сбрить суточную щетину. И все, он готов изображать из себя человека, спокойно спавшего дома. Хотя спокойствие давно от него удрало на всех парах, уступив место адреналину и какому-то психическому счастью. Слезы - катализатор эмоций. Когда они прорываются, уже не работает ни холодность, ни сдержанность. Особенно, если это слезы радости. Вчера, когда Женя открыл глаза, Макс впал в какое-то шоковое состояние, не сразу осознав, что случилось. Зато все сразу понял Марк, вернувшийся в этот момент в палату. И Макс не мог вспомнить, плакал ли прежде отец Жени, но в эту секунду слезы текли по его лицу. Он что-то шептал сыну на венгерском, прижимал к губам его ладонь и не мог оторвать взгляд от лица. Ничего более трогательного Макс не видел. Рука сама собой потянулась к телефону, чтобы набрать номер Самсона. И тот примчался с такой скоростью, будто все это время вокруг больницы кругами ездил, хотя совершенно точно после бара заезжал домой, а это другой конец Берлина. О, сказать, что Самсон психанул - не сказать ничего. Его прежние всплески не шли ни в какое сравнение с тем, что с ним сделалось, едва он влетел в палату. Не видя ни отца, ни Макса, он рухнул возле кровати на колени и со стоном вжался лицом в простыню, на ощупь хватая брата за руку. Сил Жени хватало лишь на то, чтобы сжать в ответ пальцы, а Самсон только вытирал рукавом слезы и шептал: — Gyerek... Megöllek, gyerek... [Я тебя убью, мелкий] Не понятно, сколько так прошло времени, оно будто совсем остановилось, это уже был даже не вакуум, а лимб какой-то с полным внутренним взрывом чувств. Макс смотрел на метания Мештеров, на манипуляции примчавшихся и совершенно обалдевших врачей, слушал вполуха разговоры и чувствовал, как внутри медленно что-то тикает, будто отсчитывая время его прострации. Он так и оставался на своем месте, у изголовья кровати, с гитарой в одной руке. Пальцы, сжимавшие гриф, побелели и вспотели, но Макс это почувствовал только, когда гладкое дерево начало выскальзывать из сжатой ладони. Сколько же времени он вот так простоял? На автомате прислонив гитару к стене, он повернулся и поймал взгляд мужа. Вот в эту секунду механизм, мирно тикавший внутри, сдитанировал. Куда делись Марк и Самсон, врачи, медсестры, почему вдруг наступила тишина? Макс и на следующий день этого не мог понять. А в ту секунду, глядя в глаза любимого, он почувствовал, как к горлу подступает немой вопль. И слезы прорвались наружу. Он стоял на месте, ноги будто приросли к полу, плечи тряслись, Макс задыхался, глотая слезы. Способность двигаться вернулась в ту секунду, когда рука Жени, лежавшая на покрывале, приподнялась и потянулась к нему пальцами. И Макс бросился ей навстречу. — Женя... Женька, любимый... Не уходи только, останься. Смотри на меня, не засыпай больше. Он столько всего тогда сказал, столько не озвученных прежде просьб произнес вслух. А у Жени не было сил ответить, он только еле заметно улыбался и шептал, насколько хватало голоса и отвыкших лёгких: — Jól van... jól van, kedves... все хорошо... Они пробыли вдвоем долгое время, целую бесконечность, или это Максу так показалось, словно вся неделя ожидания уложилась в эти сладостные, дорогие минуты, когда любимый был с ним. В сознании. Можно было напитаться ощущением реальности своей надежды и немножко, самую малость выдохнуть. До конца дня у Жени в палате все время был кто-то из медперсонала, Самсон и Марк снова появились, как из-под земли выросли. А в ночи Женя проявил чудеса силы воли, взбрыкнул и запретил возле себя ночевать. Такой красивый, когда упрямится. И Макс, с утра выбриваясь, глядя в зеркало больничного туалета, не мог не улыбнуться, вспоминая, как муж накануне чуть ли не шипел на них, выгоняя спать домой. До обхода оставалось еще время, ночная смена персонала пока не успела смениться дневной, и Макс, незаметный, как вечерняя тень, вернулся в палату. Женя уже проснулся, и оставалось только радоваться тому, что этого не случилось на полчаса раньше, иначе жульство было бы раскрыто. Макс с улыбкой опустился на ставший уже родным стул и осторожно поцеловал мужа в губы, стараясь не дотрагиваться до кислородной трубки. — Привет, родной. Губы Жени были мягкие, тёплые, чуть потрескавшиеся, особенно это было заметно когда он улыбался. А Макс готов был танец с бубном устроить, видя эту улыбку. — Почему домой не поехал? - голос Жени звучал уже не так хрипло, как накануне, и в нем звучали нотки укора. — В смысле? Как не поехал? А откуда же я тогда сейчас, по-твоему? - Макс принял вид самый невинный, какой мог, хотя что-то ему подсказывало, что обман все-таки раскрыт. — Врешь, - Женя покосился на стул, - Он вчера стоял не так. И след от твоей головы на постельном белье. Макс, родной, ну зачем ты? Зачем изводишь себя? Я же вот, живой... Живой. Да кто еще сутки назад знал, будешь ты живой или нет. Макс поморщился и посмотрел на мужа без тени улыбки. — А сам бы уехал? На моем месте? Что тут ответишь. С очевидным спорить бессмысленно. Женя и не стал, только вернул долгий глубокий взгляд. Макс кивнул. — Ну вот видишь. Так что все, закрыли тему. Ты как себя чувствуешь? Женя прикрыл глаза и глубоко вздохнул, но тут же зашелся кашлем. Между бровей залегла глубокая морщина. — Странно. Тело как чужое, вроде чувствую, а вроде и нет... — Ты неделю в коме был, сомневаюсь, что могло быть иначе, - Макс сжал ладонь мужа в своей. - Сегодня тебя осмотрят заново, узнаем, когда встать сможешь, вот тогда и вернутся правильные ощущения. —Да, наверное, - Женя поднял на Макса глаза. - Слушай, по поводу аварии... Договорить он не успел: дверь в палату открылась и вошли врачи. В плане на день была полная диагностика, включая МРТ и КТ легких, на все в общей сложности должна была уйти первая половина дня, так что Макса попросили пока удалиться. Конечно, делать этого не хотелось, но жениного пребывания в больнице хотелось еще меньше, так что Макс быстро поцеловал мужа и покорно вышел. Можно было сходить в буфет, выпить мерзкий кофе, позвонить Марку и рассказать о прошедшей ночи. И Гансу набрать, узнать, что там с ганноверским клиентом. Телефонный звонок застал его на полпути к буфету. — Доброе утро, господин Савельев, это Шнайдер. Полиция на проводе. Черт, забыл он об этом парне. — Здравствуйте, офицер. Можно без фамилии, просто Макс. — Понял вас, Макс. Я через пять минут подъеду на парковку госпиталя, у меня синий Nissan Almera. Сможете мне уделить полчаса? Оперативно, нечего сказать. Какого хрена ему нужно, интересно? — Да, хорошо, я спущусь сейчас. Найти машину Шнайдера на парковке оказалось легче лёгкого, это был единственный синий Nissan из неполного десятка припаркованных там тачек. А вот узнать в парне, сидевшим за рулём, того молодого офицера, с которым он разговаривал неделю назад перед входом в госпиталь, было почти невозможно. Шнайдер был в штатском, и однозначно можно было сказать, что форма делала его незаметным, скрывая яркую внешность. В данный момент перед Максом был молодой раздолбай рокерского вида, которого с огромной натяжкой можно было принять за полицейского. Красивый блондин, слишком приметный для немца, совсем не похожий на служителя закона. Скорее за наркодиллера. Но это не отталкивало, а даже как-то очеловечивало. Шнайдер, увидев Макса, открыл дверь машины и махнул ему рукой, приглашая сесть. Макс обошёл Nissan и расположился рядом с водителем на пассажирском кресле. В машине играл тихий джаз, довершая лихой вид офицера. — Приветствую еще раз. Спасибо, что быстро пришли, у нас немного времени. — Не думал, что вам позволено использовать на службе личное авто, - Макс откинулся на спинку кресла и повернул голову к Шнайдеру. Тот хмыкнул в ответ. — Ну я здесь не совсем по службе. Точнее, именно по ней, но без полномочий полицейского. И в участке о моем визите знать не должны. Макс чуть не присвистнул от удивления. Однако... — Офицер, что за тайны? — Сейчас я не офицер, просто Эрик Шнайдер. Дело касается аварии, в которую попал ваш муж. Макс, я не думаю, что это несчастный случай. Сердце пропустило удар и ухнуло куда-то в район живота. Расслабился, Максик? А рано, ой как рано. — В каком смысле? Шнайдер протянул руку и, взяв с приборной панели свой телефон, отдал его Максу. — Это то, что эксперты нашли на месте аварии. Следы шин. Вот, на это снимке... - Макс приблизил изображение и всмотрелся в то место, куда указывал палец Шнайдера. - Вот след от заноса машины. За рулём был ваш муж. А теперь вот, видите? Одиночный след, явно резкое торможение. Это след мотоцикла. Чёрные отметины на асфальте были бледные, но все же отчетливые. Макс гипнотизировал их пару секунд, затем вернул телефон Шнайдеру. Что мог доказать след на дороге? — Думаете, Женю специально подрезали? Эрик пожал плечами и спрятал телефон в джинсы. — Ну, сам по себе след мало о чем говорит. Это мог быть случайный байкер, который просто резко обходил попавшую в занос машину. Поэтому я решил проверить этот мотоцикл. По той самой записи с камер. И знаете что? - Шнайдер посмотрел Максу прямо в глаза. - Записи нет. Она исчезла. Вот в этот момент Макс почувствовал, что на затылке шевелятся волосы. Детектив, емое. — То есть как это - исчезла?! — Очень просто. Тот, у кого есть доступ к этим камерам, просто стёр фрагмент в несколько минут. В том числе и момент, когда на камеру попал тот мотоциклист. Он должен был проехать по шоссе через минуту после вашего мужа. Поэтому я и приехал к вам, Макс. Кто-то заинтересован в том, чтобы аварию считали просто несчастным случаем. И все, что у нас есть теперь, это след шины на дороге. Черт, этот день очень хорошо начинался. Слишком хорошо, по правде сказать. Мысль, которую Макс в себе задавила и изничтожил неделю назад, снова подняла голову и подленько захихикала. Не может этого быть! И, похоже, Шнайдер угадал мысли Макса. — Вы ведь знаете, кто был за рулём мотоцикла, да? Я понял это по вашей реакции, когда мой коллега упомянул Harley. Макс, я смогу его взять, но дайте мне хоть какую-то зацепку. Хоть что-то. У него точно серьёзная защита за спиной, от обычного расследования он уйдет. Макс слушал полицейского вполуха, слишком много мыслей роилось теперь в его голове. Слишком много вопросов. И один из них лежал на поверхности. — А вам-то какое дело? С чего вдруг вы решили мне помочь? Похоже, Шнайдер меньше всего ожидал такого вопроса, кажется, он даже побледнел. Но быстро взял себя в руки. Макс внимательно смотрел на него в ожидании ответа. — Скажем так, лично мне принципиально важно, чтобы человек, совершивший подобное, не ушел от ответственности. Независимо от того, что думают об этом в официальной версии. Такой ответ устроит? Нет, не устроит. Этот парень явно темнит, откуда такая принципиальность в отношении незнакомых людей? Долг хранителя правопорядка? Вряд ли. Но, с другой стороны, от помощника в лице Шнайдера отказался бы только идиот. И Макс рискнул. — Матео Лаундман. Я почти уверен: за рулём Harley-Davidson был человек по имени Матео Лаундман.