Искупление кровью

1813 — 201х. Европа, Азия, Америка, Германия, Санкт-Петербург.

Прошло больше двухсот лет.       Двести лет — это много. Это больше, чем может вместить человеческая память. Это столько жизней, сколько не прожить и десяти поколениям. Это столько смертей, что счёт теряется где-то в первые десятилетия. Валентина видела всё.       Она видела, как рухнула империя Наполеона. Как восстанавливалась Франция, как снова начинались войны, как Париж горел, восставал и возрождался из пепла. Она видела революции, которые обещали свободу и приносили кровь. Видела, как люди убивали друг друга за идеи, за границы, за то, что через сто лет перестанет иметь значение. Она уехала из Франции в 1820 году. Слишком много воспоминаний, слишком много лиц, которые она не хотела видеть. Она пересекла границу, не оглядываясь, и отправилась на восток — туда, где когда-то умер её брат. Но Россия тоже изменилась. Империя стала другой, и она не хотела оставаться в стране, которая напоминала ей о Березине. Так начались её скитания.

Лондон, 1854 год. Крымская война.

      Она работала медсестрой в госпитале для раненых. Это было идеальное прикрытие, никто не задавал вопросов, если она проводила слишком много времени у постели умирающих. Она ухаживала за ними, успокаивала их, давала им морфий, чтобы облегчить страдания. А когда они засыпали последним сном, она наклонялась и пила. Она не убивала здоровых. Только тех, кто уже не мог выжить. Тех, кто страдал так сильно, что смерть была для них милосердием. Это был её способ сохранить остатки человечности, которые ещё теплились внутри неё. — Ты ангел, — прошептал один солдат, когда она гладила его по голове. — Ты пришла, чтобы спасти меня. — Я пришла, чтобы дать тебе покой, — ответила она, наклоняясь к его шее. Его кровь была горячей, солёной, с привкусом страха и надежды. Она пила, и слёзы текли по её щекам. Не потому, что ей было жаль его, она давно перестала плакать от жалости. Она плакала оттого, что не чувствовала ничего, кроме голода. Вена, 1866 год. Австро-прусская война. Она была санитаркой в полевом лазарете. Мужчины умирали десятками каждый день, и никто не замечал, что некоторые из них умирали чуть быстрее, чем следовало. Она научилась быть незаметной, двигаться бесшумно, исчезать в тени, когда кто-то входил. Но иногда она не выдерживала. Иногда голод брал верх, и она набрасывалась на тех, кто был ещё жив. Слишком сильный запах крови, слишком громкий стук сердца. Она теряла контроль, и тогда палатки госпиталя наполнялись мёртвыми телами. Она всегда уходила до рассвета. И никогда не возвращалась в одно место дважды.

Америка, 1861-1865. Гражданская война.

      Она пересекла океан в поисках новых земель, новых лиц, новых смертей. Она работала на обе стороны, в госпиталях Севера и Юга. Ей было всё равно, кто носит форму и за что сражается. Она искала только кровь. В 1863 году, в один из дней под Геттисбергом, она нашла мальчика. Ему было не больше семнадцати, и он умирал от раны в груди. Она сидела рядом с ним, держала его за руку, и он смотрел на неё с таким доверием, что ей стало больно. — Ты останешься со мной? — спросил он. — Да, — ответила она. — Я останусь до конца. Она наклонилась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — слабое, неравномерное, угасающее. Она вонзила зубы в его шею, и он даже не вздохнул. Просто закрыл глаза и ушёл. Она сидела над его телом, и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на стыд. — Прости, — прошептала она. — Я не должна была. Но я не могу остановиться.

Стамбул, 1915 год. Галлиполи.

      Она была в Османской империи, когда началась Первая мировая. Она видела, как солдаты умирали от пуль, от болезней, от отчаяния. Она была везде, на полях сражений, в госпиталях, в городах, которые бомбили с воздуха. Она научилась быть профессионалом. Она брала только тех, кто уже умирал. И только тех, кто просил о смерти. Иногда, когда было особенно тяжело, она помогала им уйти быстрее, чтобы они не мучились. Она стала тем, кого боялись и кого любили. Медсестра, которая никогда не спит. Ангел смерти в белом халате. В 1918 году, когда война закончилась, она стояла на берегу Босфора и смотрела на закат. Мир снова изменился, а она осталась прежней. Всё та же. Всё та же пустота внутри.

Россия, 1941-1945. Вторая мировая.

      Она вернулась в Россию. Не потому, что хотела, потому что война была везде, и не было места, где можно спрятаться. Она работала в блокадном Ленинграде, в полевых госпиталях под Сталинградом, в партизанских отрядах, где солдаты умирали от голода и холода. Она видела, как люди теряли человеческое лицо. Как они убивали друг друга за кусок хлеба, за каплю воды, за последний патрон. Она видела всё это раньше — в Березине, в Крыму, в Геттисберге. Но здесь, в этом ледяном аду, где смерть была вездесущей, она чувствовала что-то новое. Она чувствовала себя нужной. Она не просто пила кровь умирающих. Она спасала тех, кого можно было спасти. Она перевязывала раны, делала операции, вливала в людей жизнь, чтобы потом... чтобы потом они могли умереть снова. Это был бесконечный круг, и она была его частью. Однажды, в 1943 году, она нашла девушку. Молодую, раненую, почти мёртвую, которая лежала в снегу и смотрела на неё пустыми глазами. — Помоги, — прошептала девушка. — Я не хочу умирать. Валентина наклонилась к ней. И впервые за долгие годы она не вонзила зубы в её горло. Она подняла её, перевязала рану, отнесла в лазарет. Она спасла её. Потому что, глядя в её глаза, она увидела себя. Ту себя, которая когда-то просила о спасении на берегу Березины. И поняла, что всё это время она искала не только кровь. Она искала искупление.

Санкт-Петербург, 201х. Наши дни.

      Она стояла у окна в своей квартире на Васильевском острове и смотрела на город. Она жила здесь уже несколько лет — с Вивьен и Кэс. Это был её дом. Её первый настоящий дом за двести лет. Она помнила, как пришла к Вивьен. Помнила, как та посмотрела на неё и сказала: — Ты уже долго бегаешь, Валентина. Хватит. И она осталась.       Она изменилась за эти годы. Не физически, она всё ещё была той же бледной женщиной с копной белоснежных волос и циничной улыбкой. Но внутри, где-то глубоко, что-то сдвинулось. Может быть, потому что она нашла семью. Или потому, что устала ненавидеть себя. Она всё ещё пила кровь. Но теперь из пакетов, заказанных через лабораторию. Она всё ещё чувствовала голод, но научилась контролировать его. Она всё ещё была вампиром, но научилась быть человеком....