синдром отмены

В помещении не хватало свежего воздуха. Чужой женский парфюм душил, вынуждая морщиться в отвращение. Гул людских голосов окружил со всех сторон, отзываясь болью в висках. Мужчина поправил солнцезащитные очки на переносице, старательно пряча печаль и тоску в глазах. Он никогда не надевал маски, все эмоции считывались с его лица. Одиночество невозможно было утаить, лишь хранить внутри сердца.  — Можем начинать. Мужской голос прервал всеобщую суету, призывая приковать внимание к собственной персоне. Майкл благодарно улыбнулся, сильнее вжимаясь в спинку стула. Он надеялся, что это поможет ему исчезнуть, раствориться в толпе и прикоснуться к тишине. Однако направленный ослепительный свет прожектора по щелчку выплюнул обратно в реальность. — Майкл, мы очень рады этой встрече. Нам удалось выцепить вас из рабочего графика и задать несколько волнующих вопросов. Он нервно усмехнулся, опуская взгляд к полу. Дышать и правда было тяжело. Майкл понимал, какие вопросы прозвучат в этой комнате, и будь его воля — не стал бы отвечать, не приходил бы, не смотрел бы в пустые глаза интервьюера. Он стал заложником своего творчества, где требовали читать ответы по бумажке, улыбаться и не говорить лишнего. А ему хотелось. Хотелось кричать о том, как несправедлив и жесток мир, сжирающий его изнутри. Как озлоблены и алчны в нем людишки, выступающие инквизиторами в его публичном сожжение.  Слезы высохли, оседая солью на ресницах. Майки был выдрессирован для любого интервью, читал напротив сидящих людей и лишь горько усмехался их наивности. Они лишь часть системы, связующее звено. Их также заставляли зачитывать придуманные вопросы, которые вызовут больше всего ажиотажа и волнения публики. А Майкл лишь выставленная на показ кукла, которой могли восхищаться, а могли осуждать. Любить или ненавидеть. Обожествлять или сыпать проклятиями. Он получал все это в равных долях, а когда его личность опорчили грязные слухи — сопротивляться стало сложнее. Пока вопросы интервьюера фоном отзывались в голове, Майкл лишь улыбался, кивал и иногда вставлял односложные ответы, старательно обходя провокацию. Шоу было похоже одно на другое, лишь локации постоянно менялись. Это удручало и даже раздражало, хотелось прижать ладонь к лицу и отвести камеру в сторону, в надежде сделать спасительный глоток воздуха и на миг прикрыть глаза. Майки держался ровно, сдерживая усталость.  — Что я сделал этому миру? Почему люди поверили этому несчастному мужчине, а не мне?  Это было не по сценарию. Стоящий в стороне менеджер нервно оглянулся, испуганно уставившись на Майкла. Каждое слово имело последствие. И если что-то пойдет не так, как было спланировано до съемок — ситуация ухудшится. Как и положение Майкла. Кто-то замахнулся рукой, призывая сделать паузу, но мужчина жестом дал понять, что нить контроля все еще в его руках, хоть и дрогнула звонко, как пощечина.  — Никто не смог доказать мою вину и причастность. Они проверили мой дом, мои вещи, мои книги, записи и ничего не нашли, что могло так опорочить мое имя. Они не нашли ни-че-го. Ничего! Но им мало, они ищут способы меня убрать и, поверьте, эти люди так просто не сдадутся. Так заложено в мире — один слух разрушит все, что было построено годами. Я никогда не желал людям зла, никогда бы не причинил кому-то боль. Мне лишь остается принимать удары в сердце. Оно еще бьется. Майкл приложил ладонь к груди, на мгновение замолчав. Душа кричала. Хныкала и скреблась наружу, разбивая это самое сердце на тысячи осколков. В груди болезненно тянуло, а к глотке подпрыгнул ком, затягиваясь в узел. Все вокруг погрузились в безмолвие, устремив взгляд лишь на одного человека. Майкл в очередной раз натянул улыбку, поправляя свои очки. Это была минутная слабость. Крик оборвался шепотом, и молчание разорвало «извините».  Интервью продолжилось, но напряжение продолжало расти, стискивая в своих механических объятиях. Чтобы разбавить гнетущую атмосферу, звучали вопросы о творчестве, планах на новые песни, концертах и личной жизни. И если на первые Майкл отвечал воодушевленнее, делясь кусочками идей, то на последнее он отзывался прохладно, не выказывая желания делиться тем, чего теперь у него не было.  — Майкл, неужели твое сердце свободно и ни у кого нет шанса в нем поселиться?  — Это довольно личный вопрос… — До нас дошла информация, что с момента последних отношений вы закрылись в себе сильнее и избегаете женского внимания. Неужели его кто-то разбил? Или избранница не выдержала такой славы?  Ладони рефлекторно сжались в кулаки, но Майки не подал виду, как сильно именно второй вопрос задел за живое. Губы вытянулись в белые линию, а взгляд в очередной раз устремился к полу. Что-то было особенно в той, кто держался с ним весь этот путь. Ценное, любимое, теплое и родное. Почти осязаемое, потому непозволительно было так отзываться о ней. Она была всем. Целой Вселенной. Свет в его мрачной жизни. Крошечный уголок покоя и спасения, куда хотелось возвращаться снова и снова.  Он не просто ее любил. Майкл ее уважал и оберегал. Она казалась чем-то сокровенным, особенным, очень важным человеком в его истории. И никто другой не мог ее заменить: такую яркую, настоящую и живую. Улыбка с крошечными ямочками в уголках рта, россыпь веснушек на бледной, почти белоснежной коже, ярко-зеленые глаза, подобно малахиту, обрамленные пышными ресницами — образ болезненно резанул воспоминания, вынуждая дернуться, пока по спине тянулся электрический разряд мурашей.  — Ее звали Сьюзи, — мужчина теребил рукава своей рубашки, придаваясь ностальгии о той, кто закрепил его личность и перевернул весь мир, — и именно она занимает мое сердце до сих пор. Никто другой. Только моя звездочка, сияющая ярче всех людей на этой планете.  Скорее я не выдержал ее света, чем она моей славы.

***

— Майкл, смотри на меня! Низкий голос, словно обухом по голове, заставил всех присутствующих замолчать. Мальчишка, раскрыв рот, застыл на месте, пряча глаза и смущенно отводя их в сторону, куда угодно, лишь бы не сталкиваться с хищными, властными напротив. Он то открывал, то закрывал рот, не зная как ответить так, чтобы провод микрофона не затянули на его шее. Зажмурился, когда под грузным телом скрипнула кожаная обивка дивана, а тяжелое дыхание зависло над ухом. — Еще раз, — крепкая рука мужчины вцепилась в мальчишечье плечо, резко дернув на себя, будто тряпичную куклу, — открывать свой рот и издавать подобие пения недостаточно, Майкл. Ты должен держать зрительный контакт с слушателем. А ты ныкаешься своими глазками по углам. Смотреть на меня, я выразился ясно? — Да, сер.  Мужчина грубо оттолкнул от себя ребенка, снова рухнув на диван и наблюдая за каждым движением людей. Комната казалась маленькой, а стены сдвигались, лишая возможности дернуться с места и сбежать. Майки боязливо взглянул на своего отца, будто спрашивая: «вот так?», а тот лишь прятал лицо в ладонях и шумно выдыхал, понимая, что работы предстояло много, очень много. Стоящие позади братья бесшумно переминались с ноги на ногу, не меньше младшего страшась гнева отцовского.   И они продолжили. Майкл дрожащими руками поднес ко рту микрофон, с придыханием начиная песню заново. За этот вечер она так и не была закончена до конца. Сбивающаяся с ритма гитара Тито, за что отец, не рассчитывая силы, бил того по рукам; не попадающий в унисон вокала Марлон, который также получал удар указкой по диафрагме, и «бегающие глазки» Майкла, за что тот получал оплеуху по лицу, от которых в этих самых глазах вспыхивали искры от силы удара.  Комната была заполнена какофонией из музыки, криков и детских слез. Когда Майки обессилено опустился на пол, держась ладошкой за горящую от недавней пощечины щеку, а остальные попросту дергались от любого отцовского движения — репетиция закончилась. Джозеф неспешно поднялся с места, осматривая свое творение, и лишь недовольно цокнул, покинув комнату. Когда все разошлись по комнатам, а Майки остался наедине со своей болью, в помещение беззвучно зашла женщина, осторожно усаживаясь на корточки рядом с мальчишкой.  — Майкл, солнышко мое, вставай. Спать уже пора. Пойдем-пойдем, умоемся и в кровать, хорошо?  Он ничего не ответил. Его нижняя губа задрожала, лишая возможности хоть что-то сказать, отчего получилось сдавленное мычание с всхлипом. Услышав собственное бульканье, Майкл не смог сдержаться и расплакался, упав в объятия женщины. Его плечи учащено вздрагивали, а по спине прошелся холод, пробуждая под кожей мурашки. Щека вспыхнула сильнее, стоило слезам скатиться по ним обильным потоком.  — Тише-тише, он может услышать, — шептала женщина, прижимая к себе ребенка, впитывая его боль и перенося ее в самое сердце. Она хотела его спрятать, спасти, но Джозефа ничто и никто не мог остановить. — Малыш, давай, нужно умыться и отдохнуть.  Женщина помогла мальчику встать. На правой части лица зиял синяк после сегодняшней репетиции. Майки брезгливо поморщился, отводя стыдливый взгляд в сторону. Ему хотелось что-то сказать, воспротивиться, но пробившая на сквозь боль и усталость сковали его тело. Он шумно шмыгнул носом, смахивая с лица порыв слабости, и двинулся к выходу. Размашистым шагом, быстро-быстро, чтобы не показать лишнего. Смыть с себя позор и привести в чувства.  Ручка двери дернулась звонко, щелчок замка, и мальчишка медленно скатился вниз, касаясь ладошками холодной плитки под собой. Ему казалось, что это могло остудить злость, ненависть и обиду, что так обжигало детское сердце, все еще громко, учащенно бьющееся. Но холод лишь возвращал к реальности: мрачной, колючей и отравляющей.  Майкл боялся отца больше всего на свете. До дрожи в коленях, до потемнения в глазах. До потери сознания. Он определял настроение родителя по шагу: тяжелому, неспешному, словно тот подкрадывался и готовился к нападению; по взгляду — в темных глазах всегда пылал огонь из злобы и жестокости, замаскированных под тягучей, липкой фразой «это на благо семьи»; по дыханию — широкая грудь учащенно вздымалась, предательски выдавая подступающий гнев. Синяки, керосиновыми пятнами гуляющие по телу, туго затянувшиеся шрамы от пряжки ремня и опухшие от слез глаза говорили лишь о том, что настроение мужчины было всегда кем-то испорчено.  — Солнышко, это мама. Все хорошо? Майкл зажмурился, закрыв уши руками и мотнув головой. Он молчал, сильно-сильно поджав губы и сдерживая очередной всхлип, от которого вздрагивала грудь, а сердце болезненно стучалось в оковах ребер. Страшно. Больно. Мальчик вжимался в дверь, отчего  под давлением спины древесина заскулила, выдавая его присутствие. Женщина по ту сторону прижалась в ответ, мысленно обнимая свое израненное чадо, и не знала, как еще помочь несчастному человечку, которому судьба также отвесила пощечину до скрипа зубов.  — Майки, я всегда буду рядом. Я сделаю все, что в моих силах, слышишь? Я очень люблю тебя. Нужно отдохнуть. Солнышко.. Мальчик сжималась в спасительной позе эмбриона, пряча лицо в трясущихся коленях. Крупная дрожь отзывалась на деревянной поверхности двери, а до этого прохладная плитка нагрелась от его пылающего тела. Он обязательно вырвется из этой клетки, взлетит выше всех и проявит свой голос, чтобы к нему прислушивался весь мир. 

***

Половицы сцены скрипели под топотом ног. Тени плясали по полу, пока по глазам бил цветастый свет от прожекторов над головой. Звонкий, детский голос заполнял все пространство, охватывая кружащихся в танце людей. Мальчика резво подпрыгивал, накручивая провод микрофона на палец и подмигивая статным, дорого одетым девушкам. Он цеплял своим наивным, высоким голоском, притягивая все больше и больше людей к сцене. Раскат аплодисментов вызывал вымученную улыбку и легкое смущение, румянцем оседающее на щеках.  И только в самом затемненном углу помещения, прижимаясь корпусом тела к стене, за происходящим молчаливо наблюдал Джозеф. Следил за каждым движением, тональностью голоса и глазами Майки, которые то и дело сталкивались с его. Мальчик сдерживал сдавливающий страх, чтобы не сфальшивить и не оступиться на ровном месте. Чувствовал его угрюмый взгляд, пригвоздивший к половицам. Мужчина без энтузиазма хлопал вместе с толпой. Медленно, оценивающе, громко, отчего кожа ладоней трескалась под силой удара.  — Детишки просто чудо, — мило хихикая, протянула незнакомая молодая женщина, прильнув к плечу Джозефа. — У них определенно есть талант и потенциал. А того мальчишку, — девица протянула руку, указывая на младшенького, — ждет большое будущее с таким голосом. — Им еще далеко до совершенства, — холодно отозвался мужчина, даже не обращая внимания на незнакомку, и продолжил пожирать глазами своих детей, — еще много работы впереди. — Вы слишком критичны, они всего лишь дети.  — В первую очередь они артисты.  Женщина возмущенно вздохнула, определенно не оценив такой суровый подход к воспитанию. Однако вмешиваться не спешила, понимая, как тяжело выбраться из бедности и отсвечивать в более высоком обществе, особенно когда «цветных» за людей и вовсе не считали. Потому девица поспешила ретироваться, не вникая в глубинный смысл сказанных фраз. — Мне кажется, ты немного не дотянул пару слов в куплете, — язвительно прошипел Джеки, самый старший, поманив младшего пальцем. — Ох, и не понравится это Джозефу. — И ты слишком много двигаешься, прям рябишь перед глазами, — добавил Тито, прижимая гитару к груди. Его бровь потянулась вверх, а глаза картинно закатились.  Майкл лишь улыбался, теребя микрофон в руках. Он никогда не велся на провоцирующие, колючие укоры своих братьев, понимая, что им доставалось не меньше, чем ему самому. Ему достаточно было потупить взгляд и отшутиться. Не принимал близко к сердцу жгучие, обидные слова родственников. Майки пожал плечами, отбив ногами выдуманный в голове ритм и слегка поклонившись, на что получил синхронные братские вздохи и фразу: «Майкл, ты невыносим».  И пока старшие спорили между собой, будет ли благосклонен сегодня к ним отец или снова репетиционная комната разразится гневным, утробным рычанием и лязгом пряжки ремня, Майкл присел на край сцены, беззаботно болтая ногами и рассматривая людскую россыпь в зале.  Из гостей преобладали в основном темнокожие. Они были свободными и веселыми, обсуждая будничные вопросы и даже не задумываясь о том, как проводить свободное время. Майки им завидовал. Впитывал каждый смех, улыбку, взмах рук и искры в глазах. Все они закончат веселье, разойдутся по домам и завершат этот день. Майклу же оставалось гадать, как и куда рука отца ляжет в этот раз. Когда он вообще последний раз спал без дрожи в теле и страха быть скинутым с кровати в порыве ярости? Когда последний раз ему сказали о том, какой он молодец? А когда у него была возможность выйти на улицу и погулять с ровесниками, порезвиться вместе с ними и не думать ни о чем больше? От нахлынувших вопросов разболелась голова. — Классно выступили. Высокий, девичий голосок вырвал из тягучих мыслей, заставляя опустить голову вниз. Белизна ударила по глазам ослепительной вспышкой. Девочка, одетая в розовое платьице, прильнула к краю сцены, уставившись на Майки своими малахитовыми глазами. Она выбивалась из толпы. Чужестранка. Капля белил на темном холсте. Мальчик от удивления забыл все слова, рассыпавшиеся на устах. Ему казалось, что от отсутствия нормального сна мозг дал сбой, и воображение буквально нарисовало эту невинность в платье с белым воротничком.  — Спасибо, — еле выдавил из себя Майкл, подавляя смущение и широко улыбаясь, — но кто ты? И как попала в такую…компанию? Ты же… — Я знаю, — холодно отозвалась девочка, прислонившись щекой к краю сцены и внимательно изучая мальчишку, сильнее вгоняя того в краску, — и мне все так говорят. Один мой родитель белый. Я понимаю, что отсвечиваю в толпе «цветных», но я не выбирала где и кем родиться. — Извини, — Майки понимал, что его вопрос звучал грубо и некрасиво, ему в целом не следовало открывать свой рот и вступать в диалог с белокожей. Это мог увидеть Джозеф.  — Меня Сьюзи зовут. А тебя как, мышонок?  — Майкл. И…почему мышонок?  — У тебя высокий голос. И ты очень пугливый. Будто мечешься не на своем месте и пытаешься спрятаться. Эти слова дернули болезненно натянувшиеся струны души. Мальчик удивленно уставился на незнакомку, не зная, что можно было ответить и расценивать ли сказанное как комплимент. И тогда Сьюзи рассмеялась. Искренне, наивно, по доброму. Завидев озадаченное выражение лица Майки, она улыбалась, но глаз не отводила. Непоколебимо смотрела на него, ожидая следующей реакции.  Но ее не последовало. Майкл оцепенел, зажмурился и повернул голову в сторону. Широкая ладонь опустилась на хрупкое девичье плечико. Рывок. Шелест ткани. И Сьюзи буквально отдернули от сцены. Резко, не спрашивая разрешения на прикосновение.  — Бледное отродье, — сквозь зубы прошипел Джозеф, сверля взглядом девочку, словно был с ней на равных, несмотря на то, что перед ним стоял ребенок, — даже не думай приближаться к нему и остальным ребятам. Мне абсолютно все равно, как ты оказалась в компании темнокожих, мозоля глаза своей белой кожей. Но к моим детям не смей подходить и разговаривать. — Ох, а вот и мышиной король, — Сьюзи поморщилась, но поспешила отстраниться, чтобы ее не успели ударить за дерзость в ответ, — страшнее, чем в сказке. — Мерзавка, сразу видно, что родители не занимались твоим воспитанием! — Как и вашим.  Это оказалось спусковым крючком. Джозеф взревел, желая разорвать на части наглую девицу и стереть с лица земли эту надменную улыбку. Но Сьюзи среагировала быстрее, бросившись в толпу и затерявшись среди женских юбок. Напоследок она мельком оглянулась, когда мальчишка сквозь пальцы наблюдал за накаляющейся атмосферой. Девица улыбнулась и подмигнула в ответ, окончательно растворишься, будто ее и не было вовсе. Майкл запомнил ее. Она смогла дать отпор Джозефу. Мальчик чертовски хотел сделать ровно тоже самое, пока грубый мужской голос не привлек его внимание. Настроение его отцу определено испортили, а значит мышонку придется отдуваться и за бледнолицую невинность.