Не родись красивым

Дом герцога Алдертона оказался не тем холодным, мрачным местом, которое рисовало воображение Уильяма. Да, стены здесь были тёмными, а мебель — старинной, без излишеств. Но в каминах всегда горел огонь, слуги двигались бесшумно и почтительно, а в оранжерее на южной стороне розы цвели даже в феврале. Первые три дня Уильям ходил по этому дому, ожидая подвоха. Он ждал, что Малкольм сорвётся — ударит, оскорбит, унизит, как рассказывали при дворе. Ждал, что щедроты окажутся ловушкой: сначала задарят подарками, а потом попросят «расплатиться». Ждал, что кто-нибудь — камердинер, экономка, повар — бросит ему в спину насмешливое: «жирный урод, и как герцог на такого позарился?» Ничего из его кошмаров не сбылось. На четвёртый день экономка, миссис Харрисон, пожилая бета с лицом, напоминающим печёное яблоко, спросила у него за завтраком: — Ваша светлость, какой чай вы предпочитаете? Герцог пьёт только чёрный, но вам, возможно, нравится зелёный? «Ваша светлость». Уильям, который всю жизнь был «лордом Уильямом» — вежливым дополнением к сияющему «лорду Себастьяну» — теперь носил титул мужа и являлся герцогом Алдертоном. — Я… зелёный, — ответил он, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Спасибо. — Не стоит благодарности, ваша светлость, — миссис Харрисон поклонилась и вышла. А Уильям остался сидеть за огромным дубовым столом, способным вместить двадцать персон, и думал о том, что его впервые спросили о том, чего он хочет. Деньги, которые Малкольм выделил ему на расходы, были баснословными. — Ты теперь герцог, — сказал альфа за ужином, когда Уильям робко заметил, что сумма в недельной ведомости превышает его прежнее жалование в десять раз. — Носи титул достойно. Не позорь меня. Никаких «трать с умом» или «отчитывайся за каждый пенни». Уильям, который привык перешивать старые камзолы брата, потому что на новые «не было нужды», растерялся. Он просидел целый день, тупо глядя на цифры, а потом нанял самого лучшего портного. Тот снял с него мерки, цокая языком «О, ваша светлость, у вас прекрасные пропорции, просто некому было их подчеркнуть!» и через неделю принёс первый камзол — тёмно-вишнёвый, с серебряной вышивкой, идеально сидящий. Уильям смотрел в зеркало и не узнавал себя. Бархат скрадывал недостатки, выгодно подчёркивая широкие плечи и скрывая живот. Цвет делал лицо свежее, глаза — ярче. Впервые в жизни он не выглядел как пугало. — Вы прекрасны, ваша светлость, — сказал камердинер с каменным лицом, и это было так неожиданно, что Уильям покраснел. Он купил себе новые туфли — мягкие, на небольшом каблуке, чтобы не казаться сильно ниже мужа. Приобрел шкатулку для драгоценностей, потому что украшения сыпались как из рога изобилия. Малкольм дарил их не к месту и не ко времени. Просто возвращался с заседаний военного совета и бросал на стол бархатный мешочек. — Это тебе. — Зачем? — Просто. Без объяснений и всяких нежностей. Но Уильям, перебирая драгоценные камни, чувствовал странное тепло в груди. Старый герцог думал о нём. Замечал и хотел, чтобы он выглядел хорошо. К концу второй недели он поймал себя на мысли, что стал часто улыбаться. Утром, когда слуга ставил на столик зелёный чай. Днём, когда миссис Харрисон интересовалась его мнением о меню. Вечером, когда Малкольм, не глядя, наливал ему в бокал вина и бормотал: «Ты сегодня хорошо выглядишь. Не переутомляйся, больше отдыхай». Они не спали вместе каждую ночь — герцог часто задерживался во дворце, а иногда, вернувшись, устало отмахивался: «Не сегодня, Уильям. Иди спать». Но когда Малкольм приходил — а приходил он два-три раза в неделю — эти ночи становились событием. Уильям ждал их. Он учился читать настроение мужа по мельчайшим признакам: наклон головы, хмурость бровей, количество выпитого вина. И когда видел, что день был тяжёлым, сам подходил первым — робко и неумело. — Я могу помочь, — говорил он, и Малкольм иногда разрешал просто лежать рядом, дыша в затылок, не требуя большего. А иногда — хрипел: «Иди сюда», — и тогда Уильям летел, как на крыльях. Оказалось, он может быть смелым в постели. Оказалось, ему нравится, когда его хвалят за это. «Для первого раза неплохо», — говорил Малкольм после того, как Уильям впервые сделал ему минет. Охочий до хвальбы Уилл млел и молча требовал ещё. На третьей неделе Уильям заметил, что скоро начнётся течка. Это чувствовалось за несколько недель — тянущая боль внизу живота, усилившаяся чувствительность, запахи, которые стали резче. И ещё животное желание. Ему хотелось, чтобы Малкольм всё время был рядом. Омежья природа, которую он всегда подавлял и стыдился, теперь казалась не проклятием, а даром. — У тебя скоро течка, — сказал Малкольм однажды, войдя в спальню и принюхавшись. — Через две недели? Три? — Около того, — ответил Уильям, краснея. — Я… я посчитал. — Хорошо. — Альфа кивнул. — Я освобожу эти дни. Уильям опустил глаза. — Я хочу… — начал он и запнулся. — Что? — Я хочу, чтобы вы были со мной всю течку. Если, конечно… если вам не в тягость. Я постараюсь не доставлять хлопот. Малкольм посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Потом подошёл, взял за подбородок, заставил поднять лицо. — Ты никогда не доставляешь хлопот, Уильям, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме сухой отстранённости. — Понял? Никогда. Уильям кивнул, чувствуя, как слёзы опять подступают к глазам. В оставшиеся до течки дни он готовился. Уильям, который всю жизнь считал себя никчёмным, вдруг обнаружил, что умеет быть полезным. Он расспросил миссис Харрисон о вкусах мужа — и научился готовить те блюда, которые Малкольм любил в детстве. Он переставил книги в библиотеке, разложив их так, чтобы альфе было удобнее. «Я хочу угодить ему, — понял Уильям однажды утром, складывая выстиранную рубашку мужа. — Я хочу, чтобы он был мной доволен». Это не было любовью, а благодарностью, смешанную с восхищением и странной нежностью. Малкольм вытащил его из ужаса, дал имя и уважение. И Уильям хотел отплатить тем, что у него было, — своим телом и покорностью. Он ждал течку с таким нетерпением, с каким никогда не ждал ничего в жизни. И ещё он хотел ребёнка. Эта мысль пришла не сразу. Сначала она была чужой, пугающей — беременный омега, огромный, неповоротливый, ещё более жалкий. Но потом Уильям увидел на улице молодую пару с младенцем, и что-то щёлкнуло у него в голове. «А если бы у меня был маленький, для которого я стал бы самым нужным человеком на свете? Который любил бы только меня по определению?» Он вдруг срочно захотел ребёнка. Не потому, что таков был долг. А потому, что малыш — маленькая, тёплая, пахнущая им и Малкольмом жизнь — стал бы доказательством, что он, Уильям, существует не зря. Что его тело, которое он так ненавидел, способно создать чудо. — Я хочу родить вам наследника, — сказал он Малкольму за ужином за неделю до предполагаемой течки. Альфа поднял бровь. — Рано говорить об этом. Сначала надо зачать. — Я постараюсь, — Уильям покраснел, но не отвёл взгляда. — Я очень постараюсь. Малкольм долго смотрел на него. Потом отодвинул тарелку и сказал: — Уилл, если зачать не получится с первого раза, не расстраивайся и не замыкайся в себе. Дело скорее всего будет во мне, я уже все таки не молод. — Я верю, что у нас всё получится! — возбужденно вскрикнул Уилл. — Ну если так, значит по-другому и быть не может. Это было больше, чем Уильям надеялся услышать. В ту ночь они снова были вместе. Не так страстно, как в первую ночь, но очень нежно. Малкольм целовал его грудь — и Уильям не стыдился своего мягкого, полного тела. — Ещё, — шептал он, и альфа слушался. А после, лёжа в темноте, Уильям прижимал ладонь к низу живота — туда, где пульсировало тепло, оставленное мужем. «Пожалуйста. Пусть всё получится. Пусть у меня будет кто-то, кто будет меня любить просто за то, что я есть». За окном падал снег. В камине догорали дрова. А Уильям, засыпал с улыбкой, прижавшись щекой к груди человека, которого раньше боялся — а теперь не мог представить без него свою жизнь. ______ Уильям проснулся от того, что всё его тело горело изнутри. Кожа была горячей и чувствительной, даже лёгкое прикосновение простыни вызывало дрожь. Между ног всё пульсировало, а низ живота сводило сладкой, ноющей судорогой. Он лежал в постели один — Малкольм накануне ночевал в своём кабинете, готовясь к военному совету, — и смотрел в потолок, чувствуя, как простыни становятся влажными от пота и смазки. — Энни, — прохрипел Уильям, понимая, что не сможет встать. Ноги подкашивались. — Позови… позови его светлость. Он не помнил, когда служка выбежала. Не помнил, сколько времени прошло. Малкольм ворвался в спальню, когда свечи уже догорали. Он был в домашнем халате, непричёсанный, с тёмными кругами под глазами — видимо, не ложился вовсе. Но как только альфа переступил порог, его ноздри раздулись, глаза потемнели, а лицо… лицо изменилось. Пропала всякая мягкость, которую Уильям видел в последние недели. Вместо неё пришло что-то звериное. — Так рано, — сказал Малкольм, и голос его сел. — Я думал, через два дня. — Не важно, — Уильям протянул к нему руки, и его собственный голос прозвучал жалобно. — Пожалуйста. Вы мне нужны. Он никогда не был таким откровенным. Никогда не просил. Но сейчас стыд сгорел в том пожаре, который пылал у него в крови. Малкольм шагнул к кровати, сбросив халат на пол. И Уильям увидел альфу, готового к случке. — Если я начну, то не смогу быть нежным, — предупредил герцог, нависая над ним. — Ты понимаешь? — И не надо, — выдохнул Уильям. — Сделайте меня своим. Обычно альфа тратил много времени на ласки, на то, чтобы растянуть и расслабить. Но сейчас омежье тело само было готово. Малкольм схватил его за бёдра, резко раздвинул ноги и вошёл одним мощным толчком — до самого конца. Уильям громко вскрикнул, выгнувшись. Член альфы был огромным, он растягивал его до предела, полностью заполняя. — Господи… какой ты тесный… — прорычал Малкольм и начал двигаться. Член выходил почти полностью и вгонялся обратно, ударяя по самой чувствительной точке. Уильям кричал, царапая спину мужа, ноги дрожали. Синяки от пальцев Малкольма уже расцветали на бёдрах. И Уильяму это нравилось. — Сильнее! — Вырвалось у него. — Ещё…пожалуйста… Малкольм зарычал и подчинился. Вцепился пальцами в его бёдра, и задвигался быстрее. Кровать скрипела под ними, изголовье билось о стену. Уильям кусал мужа за плечо, выл в голос — и не узнавал себя. Где тот закомплексованный, тихий омега, который боялся лишний раз поднять глаза? Уильям кончил первым. Судорога прошла по телу, он выгнулся дугой, вскрикнув что-то нечленораздельное. Но даже после разрядки жар не спал. Омега требовал ещё. — Не останавливайся, — попросил он, когда Малкольм замер, собираясь выйти после узла. Альфа посмотрел на него сверху вниз — потный, с горящими глазами, седые волосы прилипли ко лбу. — Ты меня убьёшь, — хрипло сказал он, но не остановился. Они не следили за временем. Слуги оставили у двери подносы с едой и водой, но никто не притронулся к ним. Уильям пил только с губ Малкольма, когда тот, обессилев на минуту, прижимался к его рту и вливал воду — жадно, неаккуратно, проливая половину на постель. К вечеру первого дня Уильям уже не мог говорить. Только стонать и плакать. Его тело превратилось в одно сплошное удовольствие. Малкольм был груб — кусал плечи до крови, сжимал запястья так, что они хрустели, таскал его по кровати, ставя на четвереньки. Уильям уткнулся лицом в подушку, задыхаясь от переизбытка ощущений. И Уилл — о, как же это было стыдно потом вспоминать — требовал большего. Хватал альфу за волосы, притягивал к себе, царапал спину, оставляя кровавые следы. — Сделайте мне больно, — прошептал он в какой-то момент, сам не понимая, что говорит. — Хочу… хочу… Малкольм зарычал и укусил его в основание шеи, обновляя метку и распустив узел. Уильям кончил так сильно, что на несколько секунд потерял сознание. А потом они провалились в забытье. Утром Уильям проснулся в луже смешанных жидкостей. Тело ломило, между ног саднило, но жар вернулся — чуть слабее, но не менее настойчивый. — Малкольм, — позвал он, поворачивая голову. Герцог лежал рядом на спине, глядя в потолок. Его грудь тяжело вздымалась. На коже — синяки и царапины от ногтей Уильяма. «Никогда бы подумал, что способен на такое.» — Живой, — глухо ответил альфа. — Едва. — Простите…но мне нужно ещё. Малкольм повернул голову, посмотрел на него. В глазах — усталость пополам с изумлением. — Ты ненасытен. — Это течка, — Уильям покраснел, но желание было сильней стеснения. — Я не могу… Я не контролирую это. — Знаю, — альфа сел, потер лицо ладонями. — Просто… я не молод, Уильям. Я не двадцатилетний щенок. Уильям прикусил губу. Ему было стыдно — он ведь знал, сколько Малкольму лет. Но тело требовало, и он ничего не мог с собой поделать. — Может быть, я могу… — начал он и не закончил. Просто сполз вниз по кровати, устроившись между бёдер мужа, взяв член в рот. У него получалось не очень умело — опыта было мало, Малкольм учил его терпеливо, но сейчас не до мастерства. Альфа выдохнул, откинул голову на подушку и через минуту задвигался сам — осторожно, давая Уильяму возможность привыкнуть. — Так, да, — прошептал Малкольм, поглаживая его по волосам дрожащей рукой. — Хорошо, молодец. Эти слова грели лучше любого пламени. Уильям старался изо всех сил, давился, кашлял, но не останавливался, пока муж не кончил ему в рот. Уильям проглотил всё, кашляя и дрожа. Потом Малкольм перевернул его на живот, лёг сверху всем весом и вошёл медленно, но очень глубоко. Уильям плакал в подушку от сладкой муки. Альфа обхватил его рукой за горло, не сжимая сильно, просто удерживая, и шептал хрипло: — Хороший…течной мой… Вечером второго дня у Уильяма поднялась температура. Это было нормально. Но Малкольм всё равно испугался. Уильям видел как напряглись его плечи, как он сжал челюсти. — Ты горишь, — сказал альфа, прижимая ладонь ко лбу Уильяма. — Так и должно быть, — прошептал Уильям, чувствуя, как сознание плывёт. — Не уходите. Пожалуйста, не оставляйте меня одного. Малкольм лежал рядом, прижимая к себе мокрое, горячее тело, гладя по спине, бормоча что-то успокаивающее. И когда Уильям снова начал извиваться от новой волны жара, альфа с готовностью откликнулся. На второй день они занимались любовью уже не так яростно, как в первый. — Мой омега, — прошептал Малкольм в губы. — Только мой. Никому не отдам. — Ваш, — выдохнул Уильям в ответ. — Весь ваш. В этот момент, ему показалось, что Малкольм улыбнулся. К утру третьего дня жар спал. Уильям проснулся и почувствовал, что его тело снова принадлежит ему — Уильяму, тихому, застенчивому омеге, который всё ещё не мог поверить в своё счастье. Удовлетворенный, он лежал в кровати. Каждая мышца болела. На груди и бёдрах красовались засосы и синяки. Внутри всё ныло, напоминая о бурной течке. Рядом спал Малкольм. Герцог выглядел ужасно уставшим. За три дня он похудел, наверное, килограмм на пять. На губах запёкшаяся кровь — Уильям укусил его вчера. Во сне он не выглядел таким суровым, как в жизни. Уильям осторожно придвинулся ближе, положив голову на плечо мужа. Тот не проснулся — только рука сама, по инерции, обняла омегу за талию, притягивая ближе. — Спасибо, — прошептал Уильям в шею. За эти дни он ни разу не подумал о Роуэне. Вообще. Ни разу. И теперь, когда разум прояснился, Уильям понял почему. Роуэн дал ему иллюзию любви, лживые сладкие речи, не стоящие и гроша. Малкольм же хоть и не умеет говорить ласково и проявлять эмоции, ни разу не соврал. Поступки альфы были важнее любых слов. Он закрыл глаза и прислушался к себе. «А вдруг получилось? Может я уже ношу дитя?» Он положил ладонь на низ живота и улыбнулся. Потом встал, приказал слугам за дверью подготовить горячую воду, и смыл с себя всю грязь. Потом вернулся в постель, прижался к тёплому боку Малкольма и провалился в глубокий сон. Когда герцог проснулся ближе к вечеру, Уильям уже сидел на кровати, поджав ноги, и пил бульон из чашки. Перед Малкольмом тоже стояла остывшая чашка. Слуги заходили бесшумно, пока они спали. — Ты как? — хрипло спросил альфа, садясь и морщась от боли в спине. — Хорошо, — ответил Уильям. — А вы? — Я слишком стар для таких подвигов, — Малкольм потёр лицо. — Но переживу. Он взял чашку, сделал глоток и посмотрел на Уильяма поверх её края, потом перевёл взгляд на его живот. — Думаешь, получилось? — Не знаю, — честно сказал Уильям, чувствуя, как щёки заливает краска. — Но надеюсь. — Я тоже, — коротко бросил Малкольм и отвернулся. Уилл опустил взгляд в чашку, пряча улыбку. — Малкольм, — позвал он тихо. — Что? — Можно я сегодня посплю с вами? Не для… — он запнулся, — не для соития. Просто буду лежать рядом. Альфа молча отставил чашку и, не говоря ни слова, откинул одеяло, освобождая место. Уильям скользнул под бок, свернулся калачиком, прижимаясь лбом к ключице мужа.