Не родись красивым

Три недели минуло с того памятного дня, когда Уильям впервые познал всю полноту супружеского долга в объятиях своего мужа. И хотя срок был ещё слишком мал, чтобы с уверенностью утверждать что-либо, в душе его поселилось странное, трепетное ожидание, подобное тому, что испытывает садовник, засеявший землю и ежедневно вглядывающийся в неё в надежде узреть первые зелёные ростки. Каждое утро, едва открыв глаза, Уильям прислушивался к своему телу. Лёгкая тошнота, что порой подкатывала к горлу, заставляла сердце его замирать в сладостной надежде. Малкольм, как и прежде, оставался сдержан. Он не заговаривал о возможном наследнике, не позволял себе излишней чувствительности — но Уильям замечал, как взгляд мужа иногда задерживается на его животе чуть дольше обычного, как альфа стал мягче в своих прикосновениях — не словами, нет, Малкольм по-прежнему был немногословен и резок, но теперь его рука чаще находила плечо Уильяма, когда они проходили мимо друг друга, пальцы его касались поясницы омеги, когда они стояли у камина, а во время ужина его ладонь порой накрывала руку Уильяма. Эти знаки внимания, значили для Уильяма больше, нежели все сладкие речи Роуэна вместе взятые. Ибо истинная привязанность, как известно, редко ищет громких слов. В тот день Уильям сидел в библиотеке за массивным дубовым столом, погружённый в бумаги — счета, приглашения, хозяйственные ведомости. Малкольм, проявив доверие, какое редко оказывают юным супругам, поручил ему ведение домашнего хозяйства, и Уильям с благодарностью окунулся в это занятие. Ему отрадно было чувствовать себя не просто украшением дома своего мужа, но полноправным его хозяином, чьи решения имеют вес и значение. — Ваша светлость, — миссис Харрисон появилась в дверях с подносом, на котором дымилась чашка зелёного чая и покоилось маленькое пирожное, — пришло письмо. Уильям поднял голову. Почта в доме Алдертонов была редкостью — Малкольм не поддерживал светских связей, а деловая корреспонденция поступала прямо в его кабинет, минуя руки омеги. Однако конверт, что протянула экономка, был адресован лично Уильяму, и стоило ему узнать аккуратный, каллиграфический почерк, как внутри у него похолодело. — Благодарю вас, миссис Харрисон, — произнёс он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. Когда дверь за экономкой закрылась, Уильям взял конверт дрожащими пальцами и долго смотрел на него, не решаясь вскрыть. Казалось, сама бумага хранила запах того дома, где его никогда не любили по-настоящему, где он был лишь тенью своего сияющего брата. Сделав глубокий вдох, он сломал печать. «Дорогой Уилл! Как же я скучаю по тебе! Надеюсь, ты хорошо устроился в новом доме и что герцог относится к тебе с должным уважением. Я знаю, наша помолвка с графом Эштоном была… не совсем честной, но прошу тебя, не держи на меня зла. Я не просил отца так поступать. Ты ведь знаешь, я всегда желал тебе только добра. В Лондоне всё по-старому. Балы следуют один за другим, и я каждый раз вспоминаю, как мы танцевали вместе в детстве, помнишь? Ты всегда был неуклюжим, но таким милым. Я храню все твои стихи, и порой перечитываю, когда тоска становится невыносимой. Даже те, что ты писал в четырнадцать о своей первой любви. Я слышал, что герцог Алдертон редко появляется при дворе. Должно быть, тебе там скучно одному. Если захочешь навестить нас, отец будет только рад. И я тоже. Мы могли бы устроить небольшой бал в твою честь — ты ведь теперь герцог! Это так замечательно. Ты всегда был достоен большего, чем просто скромная жизнь в нашем поместье. Передавай привет мужу. Надеюсь, он хорошо к тебе относится. Твой любящий брат, Себастьян». Уильям перечитал письмо трижды. С каждой прочтённой строкой лицо его бледнело всё больше. «Ты всегда был неуклюжим, но таким милым» — писал брат. «Я храню все твои стихи, даже те, что о первой любви». «Ты ведь не держишь на меня зла?» Он сжал бумагу в кулаке, чувствуя, как гнев и горечь поднимаются в груди. Ему хотелось разорвать письмо и швырнуть обрывки в камин — но вместо этого он лишь положил конверт на стол и уставился на него невидящим взором. Себастьян писал так, будто ничего не произошло. Будто отец не продал старшего сына, чтобы спасти младшего от нежеланного брака. Будто Уильям не стоял в церкви, чувствуя себя заменой, утешительным призом, пустым местом, которое надлежало заполнить. «Ты ведь не держишь на меня зла?» — Держу, — прошептал Уильям в пустоту библиотеки. Но тут же слёзы обожгли глаза. Он не хотел злиться на Себастьяна. Он хотел любить брата — так, как любил всю жизнь, даже когда тот не замечал его печали. Однако любовь была отравлена обидой, а обида смешана с тоской — и это горькое варево разъедало душу. Уильям спрятал лицо в ладонях. — Я должен быть счастлив, — пробормотал он. — У меня есть муж, который относится ко мне лучше, чем я заслуживаю. Я живу в роскоши, о которой не смел мечтать. Так почему же на душе так горько? Он не заметил, как вошёл Малкольм. Герцог стоял в дверях библиотеки и смотрел на мужа, который сидел с опущенной головой, пытаясь совладать с эмоциями, и в этом взгляде было нечто большее, чем простое любопытство. — Что случилось? — спросил Малкольм с той ровной интонацией, что и всегда. Омега вздрогнул и быстро убрал руки от лица. — Ничего, ваша светлость. Просто… — Не лги, — перебил альфа. Он подошёл к столу и взял в руки конверт. Прочитав адрес на оборотной стороне, он нахмурился. — От твоей семьи? — Да, — выдавил Уильям. — От Себастьяна. — Можно прочитать? Уильям замялся. В письме не было ничего такого, чего Малкольм уже не знал: Себастьян был вежлив, добр и абсолютно не понимал, почему брат может злиться. Но Уильяму было стыдно за это письмо. За брата, который не видел дальше собственного носа. За себя, который до сих пор позволял словам брата ранить его. — Если хотите, — сказал он наконец. — Но там ничего интересного. Малкольм пробежал по письму глазами и положил его обратно на стол. — Твой брат — дурак, — произнёс он без тени сомнения. Уильям удивлённо поднял глаза. — Что? — Он дурак, — повторил Малкольм. — Или притворяется дураком. Это письмо — попытка обелить себя. Он привык, что все его проступки в твою сторону прощаются. Он прекрасно знает, что ты зол. И что имеешь на это право. И вместо того, чтобы просто извиниться, Себастьян хочет, чтобы ты оправдал его поведение, успокоив его совесть. Уильям открыл было рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Малкольм сел на край стола, скрестив руки на груди. Он выглядел как всегда сурово, но в глазах его промелькнуло что-то, похожее на сочувствие. — Ты не обязан отвечать ему, — продолжал альфа. — И не должен чувствовать себя виноватым за свои эмоции. Уильям опустил глаза. — Они моя семья, — тихо сказал он. — Я не могу просто вычеркнуть их из жизни. Это не так просто. — Я знаю, — ответил Малкольм. — И не прошу тебя делать это сейчас. Но ты должен помнить одну вещь, Уильям. Он наклонился вперёд, взял омегу за подбородок, заставляя поднять голову. — Этот дом — твой. Я — твой муж. И всё, что у тебя есть, досталось тебе не благодаря им. Это стало возможным лишь потому, что так распорядился король… и потому, что я дал своё согласие. Но, признаться, будь у меня выбор, я всё равно выбрал бы тебя. Омеги, подобные ему, меня никогда не привлекали — слишком уж ядовитый у него язык. Уильям смотрел на мужа расширенными глазами. — Ваша светлость… — Малкольм, — поправил герцог. — Сколько раз повторять. — Малкольм, — повторил Уильям срывающимся голосом. — Вы правда так считаете? — Я не говорю того, в чём не уверен, — ответил альфа. — И не расточаю пустых комплиментов. Ты это знаешь. Уильям кивнул, он знал. Малкольм никогда не льстил и не говорил лишнего. Если он сказал, что Уильям лучше — значит, он действительно так думает. — Спасибо, — прошептал Уильям, протягивая руку и накрывая ладонь мужа своей. — Спасибо вам за всё. Малкольм посмотрел на их переплетённые пальцы, но не отнял руки. — Я отпускаю тебя в поместье твоего отца, — сказал он вдруг. — Если захочешь. Уильям замер. — В поместье? — переспросил он. — Зачем? — Твой отец прислал письмо, — Малкольм пожал плечами, доставая из кармана сложенный лист бумаги. — Он приглашает нас на семейный ужин. Говорит, что хочет обсудить кое-какие дела. Я не намерен туда ехать, но ты, если хочешь, можешь отправиться один. Уильям побледнел. — Нет, благодарю. — Ну значит я напишу твоему отцу: «Его светлость герцог Алдертон сожалеет, но его супруг не может покинуть дом по состоянию здоровья». Уильям удивлённо посмотрел на мужа. — Состоянию здоровья? — переспросил он, прикасаясь к своему животу. — Возможно, беременность скоро подтвердится, — ответил Малкольм с лёгкой улыбкой. — Тогда у нас будет ещё более веская причина никуда не ездить. Уильям почувствовал, как тепло разливается по груди. — Мне действительно не нужно ехать к ним? — спросил он осторожно. — Отец будет недоволен. — Мне безразлично, что думает твой отец, — холодно бросил Малкольм. — Пусть скажет спасибо за всё, что получил благодаря этому браку. И больше не суётся ко мне, если не хочет потом горько об этом пожалеть. Три дня спустя Уильям сидел в кресле у камина с книгой в руках, когда его настигла внезапная тошнота — не оставляющая сомнений в своей природе. Он едва успел отбросить книгу и прижать ладонь ко рту. — Ваша светлость? — встревожился камердинер, стоявший у дверей. — Вам нехорошо? — Воды, — прохрипел Уильям. — Пожалуйста, воды. Слуга выбежал и через минуту вернулся с кувшином. Уильям сделал несколько глотков, но тошнота не унималась, ему пришлось пересесть на низкую скамеечку, чтобы голова не кружилась. — Позовите герцога, — попросил он севшим голосом. Малкольм появился в спальне через пять минут. Он был в халате — видимо, прервали его во время отдыха — и выглядел взволнованным, хотя и старался не показывать этого. — Что с тобой? — спросил альфа, подходя ближе. — Меня тошнит с самого утра, — признался Уильям, бледнея. — И голова кружится. Малкольм помрачнел, опустился перед ним на корточки и всмотрелся в лицо. — Я вызову врача. — Нет! — воскликнул Уильям, хватая мужа за рукав. — Не надо врача. Пожалуйста. А вдруг я не в положении… я не вынесу. Малкольм посмотрел на него долгим взглядом. — Ты не вынесешь, если не получишь должного ухода, — сказал он резко. — Я вызываю врача. И точка. Гаррет Моррис, королевский лекарь, был пожилым бетой с седой бородкой и спокойными, внимательными глазами. Он выслушал Уильяма, задал несколько вопросов, измерил пульс, пощупал живот и улыбнулся. — Поздравляю, ваша светлость, — сказал он, обращаясь к Уильяму. — Вы беременны. Уильям, сидевший на кровати, почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он перевёл взгляд на Малкольма. Герцог стоял у камина, скрестив руки на груди, и лицо его было совершенно непроницаемым. Но Уильям заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие локти. — Вы уверены? — прошептал Уильям. — Только не давайте мне ложной надежды… — Уверен, все признаки налицо, — Он повернулся к Малькольму. — Ваша светлость, я выпишу его светлости диету и режим. Ему нужен покой, полноценное питание и прогулки на свежем воздухе. Никакого стресса и сильных физических нагрузок. Малкольм кивнул. Когда врач ушёл, Уильям остался сидеть на кровати, прижимая ладони к животу. — У меня будет ребёнок, — прошептал он. — У нас будет ребёнок. Малкольм подошёл к кровати, сел рядом и взял Уильяма за руки. — Ты боишься? — спросил он. — Нет, — покачал головой Уильям. — Я так долго этого ждал. Так боялся, что не смогу… И вот теперь… Он сжал пальцы мужа. — Малкольм, я так счастлив. Я не знаю, что делать с этим ощущением внутри меня. Это так… необычно. Герцог посмотрел на его мокрое от слёз лицо, на сияющие глаза и сделал то, чего Уильям никак не ожидал. Он притянул омегу к себе, обнял и уткнулся носом в его волосы. — Мне очень повезло с тобой, — сказал альфа негромко. Уильям прижался к его груди и разрыдался от всепоглощающей нежности. «Я больше не один, — подумал он, закрывая глаза. — У меня есть муж. И скоро родится ребенок, который будет любить меня больше всех на свете». На следующее утро Уильям проснулся раньше обычного. Некоторое время он просто лежал, вслушиваясь в спокойное дыхание мужа. Мысли снова и снова возвращались к тому, что совсем скоро у них появится ребёнок — маленький, пахнущий ими обоими комочек счастья. «Я буду любить тебя, — мысленно обратился он к своему ещё не родившемуся дитя. — Я буду любить тебя так, как меня никогда не любили. Ты никогда не будешь чувствовать себя ненужным. Станешь самым счастливым ребёнком на свете». Он погладил свой живот и улыбнулся. — Я обещаю, — прошептал он. Малкольм проснулся от его шёпота и перевернулся на бок. — Ты говоришь с ним? — спросил он хрипловатым ото сна голосом. — Да, — признался Уильям. — Я говорю ему, что он будет самым счастливым ребёнком на свете. Герцог помолчал, а потом ответил: — Не сомневаюсь в этом. Уильям поднял голову и встретил взгляд альфы. В глубине чёрных очей он увидел трогательную мягкость. «Я люблю тебя», — хотел сказать Уильям. Но не решился. Пока не время. Он не до конца уверен, что это чувство взаимно. — Нам нужно подумать о том, где ты будешь рожать, — сказал Малькольм деловым тоном. — Лондон — не лучшее место для этого. У меня есть загородное поместье в Кенте, там тихо, есть сад и оранжерея. Я думаю, тебе стоит поехать туда на пятом месяце. Уильям удивлённо посмотрел на мужа. — Вы поедете со мной? — Конечно, — ответил Малкольм, как будто это было само собой разумеющимся. — Я не оставлю тебя одного в таком состоянии. — Но ваша работа… — начал Уильям. — Король подождёт, — отрезал герцог. Уильям почувствовал, как сердце забилось быстрее. — Я согласен, — ответил омега. — Я поеду куда угодно, если вы будете рядом.