Не родись красивым

День отъезда герцога выдался пасмурным, словно сама природа вторила печали, что уже начинала закрадываться в душу Уильяма. Малкольм, облачённый в дорожный сюртук, стоял у порога. — Я должен ехать, — молвил он, и голос его, низкий и ровный, звучал с той тёплой ноткой, которую Уильям слышал в их уединённые часы. — Король требует моего присутствия в военном министерстве. Дела государственные не терпят отлагательств. Уильям стоял перед ним, опершись рукой о косяк, и силился улыбнуться, хотя внутри уже разрасталась та холодная пустота, что всегда появлялась, когда муж покидал его. — Я понимаю, — ответил он тихо, стараясь, чтобы голос его не дрогнул. Малкольм шагнул ближе и, склонившись, коснулся губами его виска. — Я вернусь через семь дней, — прошептал герцог. — Будешь ли ты скучать по мне? — Буду, — выдохнул Уильям, и это признание вырвалось из самой глубины его души, помимо всякой воли. Малкольм отстранился, сел в карету, и лошади тронулись, унося его прочь. Дом опустел. Первые два дня Уильям пытался заполнить тишину занятиями, достойными его положения. Он проверял счета, прогуливался по саду, и даже приказал подать из библиотеки несколько томов, но строки сливались перед глазами. Ему не хватало Малкольма — его голоса, рук, которые по ночам обнимали, заставляя Уильяма чувствовать себя в безопасности. На третий день тоска стала невыносимой. Уильям спустился вниз, надеясь найти хоть какое-то занятие, чтобы отвлечься от мыслей о муже. Проходя по коридору, он случайно оказался у дверей кухни, откуда доносились приглушённые голоса слуг. Он хотел уже уйти, но одно имя заставило его замереть на месте. — ...слышал, герцог вновь поехал к нему, — говорил чей-то низкий голос. — К Лукрецию? — отозвался женский, с оттенком любопытства. — Неужели? Я думала, что после свадьбы, он перестанет к нему ездить. — С чего бы? Столько лет они вместе. Бастардом от него даже обзавёлся. Уильям почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он прислонился к холодной стене, стараясь унять дрожь в коленях. — Бастард? — прошептал он одними губами, не веря собственным ушам. — И сей Лукреций так хорош? — спросила горничная, в голосе которой слышалось праздное любопытство. — Хорош, — ответил первый голос, и в нём послышалась насмешка. — Молодой, красивый, из тех, что умеют пленить мужское сердце. Герцог был с ним многие годы, и омега даже жил здесь раньше. Сына ему родил, а как король повелел жениться, то в другое поместье отправил, но не слишком далеко, чтобы часто видеться. Герцог платит им содержание — щедрое, надо сказать. Уильям сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но боли не почувствовал. — Я слышала, — продолжала горничная, понизив голос, — что сей Лукреций до сих пор надеется на благосклонность герцога. Что он ждёт его и хранит верность, которую герцог уже не разделяет. — Вздор, — фыркнул первый голос. — Герцог ныне женат. Нашёл себе молодого омегу, чистого и невинного, как весенний цветок. — Ах, так не он нашёл, а король подсунул, — с иронией протянула горничная. — Только молодой господин с Лукрецием не сравнится, поверь мне. Вон как герцог рванул к нему, лишь стоило послать одно письмо. Уильям не выдержал. Он оттолкнулся от стены и побежал прочь, не разбирая дороги. Он захлопнул дверь, запер её на засов и только тогда позволил себе упасть на кровать, разрыдавшись в голос. Он плакал долго, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал его страданий. Слёзы лились рекой, обжигая щёки, и в голове крутилась лишь одна беспощадная мысль: «У него есть возлюбленный. И он уехал к нему». Чувство предательства захлестнуло его с головой. Уильям понимал, что глупо обижаться — Малкольм никогда не обещал ему верности в делах сердечных. Они заключили брак по расчёту, и Уильям всегда знал, что герцог взрослый мужчина со своим прошлым. Но за эти месяцы, проведённые вместе, Уильям позволил себе поверить, что они стали друг для друга чем-то большим, нежели просто вынужденными сожителями. Всю неделю Уильям почти не выходил из своей комнаты. Он сидел у окна, поджав колени к груди, и смотрел на дорогу, ожидая мужа. Он ел через силу, почти не спал, и внутри него разрасталась та ледяная пустота, которую не мог заполнить ни ребёнок, которого он носил под сердцем, ни его собственные, ещё теплившиеся надежды. «Зачем я ему? — думал он с горечью. — Ах, какой глупый вопрос. Я лишь удобный вариант получить законного наследника. А любовь его — там, у того омеги, с которым он растил сына и делил постель многие годы». Он пытался найти оправдание для мужа. Малкольм никогда не был жесток с ним. Заботился о нём, дарил подарки, но в то же время он никогда не говорил о любви. Он просто делал то, что должен был, как и подобает честному человеку, исполняющему супружеский долг. «Я для него — обязательство, — понял Уильям с жестокой ясностью. — А он для меня — всё». Это осознание было самым болезненным из всех. Уильям любил Малкольма так, как не надеялся полюбить никого. И теперь он видел, что его любовь не нашла ответа в сердце мужа. В день возвращения герцога Уильям наконец спустился вниз, облачившись в скромный наряд, который прежде так нравился Малкольму. Он хотел увидеть мужа своими глазами, хотел заглянуть в его лицо и убедиться, что те страхи, что нашептали слуги, были всего лишь злой ложью. Но когда карета остановилась у крыльца и Малкольм вышел, Уильям замер, чувствуя, как кровь отливает от его лица. От его мужа пахло омегой. Сладкий, тягучий аромат — совсем не тот, что принадлежал самому Уильяму. Запах будто въелся в кожу Малкольма, и Уильям знал, что такой громкий аромат мог источаться только во время течки. Малкольм был с другим омегой в течку. — Уильям, — сказал герцог, шагнув к нему с той тёплой улыбкой, которая прежде заставляла сердце Уильяма биться быстрее. Омега отшатнулся, словно от удара. Его глаза расширились, а лицо побледнело так, что на щеках исчез всякий румянец. — Не подходи ко мне, — выдавил он, и голос его, сорвавшись, прозвучал так жалобно, что Малкольм замер на месте, поражённый. — Не приближайся. — Что случилось? — Малкольм нахмурился, его тёмные брови сошлись на переносице. — Уилл, ты нездоров? Уильям не ответил. Он развернулся и, подхватив подол, побежал вверх по лестнице, не оглядываясь. Омега заперся в спальне и рухнул на кровать, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, обжигая горло беззвучными рыданиями. «Он был с ним, — повторял он про себя, и каждое слово было как удар кинжалом в самое сердце. — Он был с тем омегой в течку. Он прикасался к нему, целовал, делил с ним ложе». Малкольм остался стоять в прихожей, глядя на закрывшуюся дверь спальни. Он был сбит с толку и встревожен. Почему Уильям сбежал от него, как от прокажённого? Он поднялся наверх и постучал в дверь спальни, стараясь, чтобы голос его звучал спокойно и твёрдо. — Уильям, открой. Что стряслось? — Ничего, — донёсся голос, глухой и сдавленный, словно Уильям говорил сквозь подушку. — Я просто устал. Оставьте меня, прошу вас. — Уильям, я не понимаю. Я был в отъезде всего неделю. Мы должны поговорить. Нельзя оставлять всё вот так, без объяснений. — Не сейчас, — ответил омега, и голос его, сорвавшись на всхлип, разбил сердце Малкольма. — Прошу вас. Малкольм постоял у двери, чувствуя, как в груди разрастается тревога. Что-то произошло, пока его не было. Но он не знал, что именно, и не знал, как это исправить. — Хорошо, — сказал он наконец, сдерживая желание взломать дверь и прижать мужа к груди. — Я подожду. Но мы поговорим завтра. Ты обещаешь? Ответа не последовало. Малкольм ушёл в свой кабинет, чувствуя себя потерянным. Он сделал что-то не так? Обидел Уильяма? Он не мог найти ответа, и это сводило его с ума. Уильям лежал в кровати, глядя в потолок невидящим взглядом. Его сердце болело так сильно, что казалось, ещё немного — и оно разорвётся на части. Он хотел верить, что запах на муже — всего лишь случайность. «Он был с ним в течку, — думал он снова и снова. — И теперь он вернулся ко мне, как ни в чём не бывало, с улыбкой на устах и чужим запахом на коже». Он закрыл глаза и вспомнил все те мгновения, когда Малкольм был нежен с ним. Все те ночи, когда он держал его в объятиях, шепча слова, которые Уильям принимал за признания в любви. Все те взгляды, которые казались ему исполненными нежности. Теперь всё это казалось ложью. «Почему ты не сказал мне правды? — плакал он в подушку, и слёзы текли не переставая. — Почему ты позволил мне верить, что я для тебя единственный? Почему ты продолжаешь видеться с ним, если у тебя теперь есть я?» На следующий день Уильям не спустился к завтраку. Он приказал слугам принести еду в его комнату и не выходил до самого вечера, сидя у окна и глядя на серое небо. Малкольм несколько раз пытался войти, но дверь была заперта, а голос Уильяма, когда тот отвечал, звучал глухо и холодно. — Уильям, — сказал герцог через дверь, и в голосе его слышалась непривычная мольба. — Я не знаю, что случилось, но я хочу это исправить. Позволь мне войти. — Не сейчас, — ответил омега, и голос его дрогнул. — Я не готов. Малкольм вздохнул и ушёл, чувствуя себя беспомощным. Уильям никогда не закрывался от него. Что заставило его столь сильно перемениться? Он позвал миссис Харрисон, и спросил, не произошло ли чего-то необычного за время его отсутствия. Женщина посмотрела на альфу с осуждением. — Ничего особенного, ваша светлость, — ответила она. — Кроме того, что Вы весь пропахли запахом течки чужого омеги. Да так сильно, что аромат держится уже вторые сутки. Малкольм вздрогнул. Он машинально потянулся к воротнику, будто пытаясь стряхнуть с себя чужой след. — Что? — переспросил он, хотя прекрасно расслышал каждое слово. — Ваш супруг очень нежный омега, — пожала плечами миссис Харрисон, но взгляд её стал острее. — Должно быть, услышав на вас чужой аромат, он сделал соответсвующие выводы. Да и слуги разболтались в последнее время. Возможно, и до господина Уильяма эти слухи дошли. — Какие слухи? — О Лукреции, Ваша милость. При этом имени Малкольм замер. — Лукреций, — повторил он тихо. — И что именно услышал мой муж? — Не знаю, — ответила экономка, отступая на шаг. — Но, скорее всего, речь шла о вашем сыне. И о том, что вы навещаете их. Малкольм закрыл глаза, чувствуя, как в груди разрастается тяжесть. Теперь всё стало ясно. Он должен был рассказать Уильяму о своём прошлом. Должен был предупредить его, объяснить всё прежде, чем слухи достигнут его ушей. — Благодарю вас, миссис Харрисон, — сказал он холодно. — Вы свободны. Он поднялся наверх и снова постучал в дверь спальни, но на этот раз в его голосе звучала твёрдая решимость. — Уильям, — сказал он. — Позволь мне объясниться. Это не то, что ты думаешь. Наступила тишина. Потом из-за двери донёсся тихий, дрожащий голос: — Я не хочу слушать. Не хочу слышать твоих оправданий. — Уильям, прошу тебя. Это не то, что ты думаешь. Клянусь честью. — А что я думаю? — голос Уильяма дрогнул и сорвался. — Я думаю, что у тебя есть кто-то другой, и ты был с ним в течку всю неделю. Я для тебя всего лишь замена, утроба для твоего наследника. И не значу для тебя ровным счётом ничего! — Нет! — Малкольм ударил кулаком по дверному косяку, не в силах сдержаться. — Ты ошибаешься, Уильям! Лукреций — мой бывший любовник. Мы были вместе много лет, но всё закончилось задолго до того, как я встретил тебя. С тех пор, как мы поженились, я не был с ним. Ни разу. — Но запах, — голос Уильяма сорвался на всхлип. — Я чувствую его. Ты пропах им до самых костей, Малкольм. Малкольм глубоко вздохнул, собираясь с силами. — У нашего сына началась первая течка, — сказал он. Дверь приоткрылась, и Уильям выглянул наружу. Его глаза были красными от слёз, а лицо осунувшимся. — У вашего сына? — переспросил он, и голос его дрогнул. — Но ему же только тринадцать! — Да, — кивнул Малкольм. — Мальчик был напуган, и звал меня. Лукреций испугался за сына, написал мне, умолял приехать. Я не мог отказаться, ты сам знаешь, как запах альфы, близкого по крови, облегчает жар течки. Я не прикасался к Лукрецию. Клянусь Богом и своей честью. Уильям смотрел на него долгую секунду. В его глазах смешались надежда и недоверие. Он хотел верить — о, как он хотел верить! — но ядовитые слова, сказанные слугами, всё ещё звучали в его ушах. — Это правда? — спросил он, и голос его был едва слышен. — Я бы ни за что не поступил бы с тобой так низко, Уилл, — ответил Малкольм, глядя ему прямо в глаза. — С тех пор, как мы поженились, я не был близок ни с кем, кроме тебя. Уильям открыл дверь полностью и шагнул вперёд, падая в объятия мужа. Слёзы вновь полились из его глаз, но теперь это были слёзы облегчения. — Я так боялся, — прошептал он, уткнувшись лицом в грудь альфы. — Я думал, что для тебя ничего не значу. — Ты — моё всё, — ответил Малкольм, с силой прижимая омегу к себе. — Ты — мой супруг. Оми моего будущего наследника. Лукреций в прошлом, тебе даже не стоит волноваться на его счёт. Уильям поднял голову и посмотрел в тёмные глаза мужа. — Ты любишь меня? — спросил он, и голос его дрожал от надежды. — Да, — ответил Малкольм, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Я люблю тебя, Уильям. В ту ночь они лежали в постели, и Уильям слушал рассказы мужа о прошлом. О встрече с Лукрецием — молодым омегой с глазами цвета моря. О почти пятнадцати годах, проведённых вместе, и о рождении их сына Томаса. О том, как со временем страсть уступила место взаимному уважению и тёплой дружбе, а затем их пути разошлись — задолго до того, как Малкольм встретил Уильяма. — Любви между нами не было, — сказал Малкольм, глядя в потолок. — И мне и ему было выгодно подобное сожительство. Мы были партнёрами, не более. — А я? — спросил Уильям, и голос его дрожал. — Что я значу для тебя? Малкольм повернулся к нему и встретился с ним взглядом. — Я не знал, что такое настоящая любовь, пока не встретил тебя, Уильям, — ответил он, и голос его был твёрд. — Я благодарен тебе за каждый день, проведенный вместе. Уильям почувствовал, как слёзы счастья снова подступают к глазам. Он прижался к мужу, чувствуя, как тепло его тела разливается по всему его существу, согревая изнутри. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он. — Не представляю своей жизни без тебя. Малкольм притянул его к себе и поцеловал. — Завтра я отвезу тебя к ним, — вдруг сказал альфа. — Ты познакомишься с моим сыном. Я хочу, чтобы он знал, что скоро станет старшим братом. Уильям заставил себя улыбнуться, идея мужа ему не понравилась, но он решил не расстраивать альфу в такой трогательный момент. — Я хочу познакомиться с ним, — выдохнул он, и голос его дрогнул. Он положил ладонь на округлый живот, пытаясь поймать то тёплое, светлое чувство, которое, по идее, должно было прийти. На следующее утро карета мягко покачивалась на мостовых Лондона, пока они ехали к небольшому дому на окраине. Уильям смотрел в окно и чувствовал, как где-то под рёбрами разрастается холод. Он не хотел видеть сына и бывшего любовника мужа. Когда они вошли, первым, кого он увидел, был Томас. Мальчик сидел в кресле, укутанный в шерстяное одеяло, с тёмными волосами и глазами Малкольма. Уилл присел на корточки и протянул ему руку. — Здравствуй, Томас, — сказал он настолько мягко, что сам поразился собственному двуличию. — Я слышал, у тебя была трудная неделя. Как ты себя чувствуешь? — Уже лучше, — ответил мальчик, и в его взгляде мелькнула робкая искра. — Отец помог, и папа был рядом всю течку. — Твой отец очень переживал за тебя, — сказал он, обращаясь к мальчику, и слова лились сами собой. — Малькольм говорил о тебе всю дорогу. Он очень тебя любит. — Правда? — глаза ребенка потеплели, а на губах заиграла радостная улыбка. Уильям почувствовал только раздражение, и сразу себя отдернул. «Он же милый ребенок, я должен чувствовать умиление». — Правда, — кивнул он, сжимая его руку, и в этот момент его взгляд упал на мужчину, стоящего в дверях. Лукреций. Омега смотрел на него с порога, прислонившись к косяку, и Уильям захлебнулся завистью. Лукреций был красив той природной красотой, которая не требует усилий. Даже в обычной шали омега безупречен. Уильям почувствовал себя никчемной мышью. И снова в его голове стали появляться отравляющие жизнь мысли. Как можно полюбить его — некрасивого, толстого, неуверенного в себе — когда у тебя под боком такой омега? «Невозможно, — повторил он про себя, глядя на Лукреция. — Я никогда не сравнюсь с ним». — Так вот ты какой, омега, что смог очаровать Малькольма, — сказал Лукреций тихо, и в его голосе не было ни капли злобы. — Прелестно смотритесь вместе. Уильям кивнул, чувствуя, как тонкая нить взаимопонимания, которую он должен был бы протянуть между ними, обрывается, не успев родиться. — Спасибо, — ответил он, и голос его прозвучал глухо. Они пили чай, говорили о пустяках, но вместо тепла Уильям почувствовал лишь ревность: «Я не хочу делить Малкольма. Не хочу. Неужели мне снова придется оказаться в тени прекрасного, белокурого ангела?»