Волчья шерсть

Голос   Проводницы вырвал из спутанного и поверхностного сна уже, по ощущениям, сотый раз за ночь. Снилось, на удивление, что-то не такое мучительное, как дома. Что-то из воспоминаний, которые Антон постоянно вертел в голове.   Говорят, что когда психике тяжелее всего, она тянет из глубин подсознания то, что приносило радость когда-то. Те моменты, в которые получалось ощутить счастье. Именно эти вспышки счастья сейчас ранили больше всего, по закону подлости.   Снились пятна осенних пейзажей, ветер, хлещущий по щекам из открытого настежь окна машины, залитый вечерним солнцем берег залива, удивительно теплый ноябрь, следы на мокром песке и чей-то родной смех…   Сердце пропустило удар, а к горлу подкатил ком. Парень свернулся эмбрионом, отворачиваясь к стенке. Душная почти летняя ночь в плацкарте ощущалась еще тяжелее, чем могла бы. Но он не мог не ехать. Нужно было разделаться с той мутью, которая творилась в голове и в жизни. Невыносимо было жить с тем, что происходило теперь. Полный бардак.   Антон верил, что если он сможет разобраться со своими кошмарами и их причиной, то и чувства пережить сможет, очевидно, невзаимные. Чувства… Черт бы их побрал, эти чувства. Каким же глупым человеком надо быть, чтобы влюбиться в парня, на которого вешается половина девочек универа? Естественно, между этими девочками и Петровым, Петрова даже дурак не выберет. Он бы и сам себя не выбрал. Куда ему, щуплому, близрукому, тягаться с той же Катькой? Высокая, статная девушка, все на своих местах, наверняка еще и умеет всякое, о чем блондин только слышал, в лучшем случае. Сложно осуждать Ромку за то, что тот выбрал для себя то, что действительно подходит ему лучше. Еще тогда, давно, он сказал, что попробует кого-нибудь полюбить, а Антон, грешным делом, думал, что Пятифан на него самого намекает. С какой стати, спрашивается? Какая глупость. Все, что ее величество, Любовь, может предложить Антошке – это возможность помнить те моменты, когда Рома был рядом. Потому что все остальное, очевидно, дорисовало больное подсознание, изголодавшееся по человеческому теплу. Тогда почему же Антон был так с этим не согласен? Почему же тогда это все было так больно? Почему же так хотелось бросить все и убежать на перекрестье Ромкиных сильных рук? Почему же…   Не смотря на заполняющее целиком отчаяние, где-то в глубине все равно оставалось место, которое светилось цветом ярких зеленых глаз. Звучало это место трехэтажной бранью, низким раскатистым смехом и ревом двигателя. Пахло табаком, сладким мускусом и родниковой водой. А на ощупь было как холодное железо и теплый колючий фетр одновременно. Это место Антон готов был беречь больше всего. В моменте показалось, что оно было дороже любых других. Потому что все остальное обернулось для него теперь болью и темнотой. Страшно хотелось вернуть все, как было. Хотелось снова проснуться где-то поблизости с Ромкой прежним. Не пластиковым и не злым, а… Прежним. Настоящим. Такой Ромка, вероятно, остался теперь только у Антона в воспоминаниях. Обидно лишь то, что тот Ромка не дал с собой попрощаться… До слез обидно.    Рома почти не спал. Он прикинул, фора по времени между Антоном и им самим выходила около двух с небольшим суток, в пользу Петрова. Недопустимо долго, с учетом того, что мы говорим о человеке, которому почти все из его окружения приписывают грань самоубийства… Стоп! Нельзя думать о таком. Нет никакой грани и ничего такого Тошик не планирует, он же не идиот. Идиот тут Ромка, который потратил слишком много времени на то, чтобы утрясти все с деканатом, взять нормальные билеты… Да и не только поэтому он идиот, вообще-то. Он сам, кстати, это знает.   Противно было осознавать, что когда Пятифан только садился в свой поезд, Антон уже подъезжал и условной точке «В». А ведь брюнет так и не придумал, о чем говорить с ним… Да, однозначно известно, где Зайца искать, но что сказать ему при встрече? Извиниться? Поругаться? В наглую, схватить за шкирку и вернуть матери (и себе)? Делать-то чего? С учетом всего, что Ромке теперь известно. Для начала, надо отчитаться Полине, она требовала информировать ее, по возможности.   - Алло, да, я сел. Ты ему звонила?   - Такая же тишина, как и вчера… Я, если честно, в ужасе…   Даже через трубку было слышно, что она на взводе. Наверняка тоже плохо спала, изводила себя мыслями, переживаниями. А ведь всего этого можно было избежать…   - Не дрейфь, найду я его. Найду и целым, невредимым домой доставлю, слышишь?   Голос Поли сорвался на дрожащий выдох, девушка готова была заплакать.   - Я так боюсь за него… И за тебя теперь боюсь, мало ли, чего там… Надо было срочно разрядить обстановку.   - Че-то не очень ты боялась, когда морду мне бить прибежала. С усмешкой напомнил Рома, неосознанно касаясь обновленного пластыря на щеке. Послышался вхлип.   - Я же на эмоциях… У меня только потом прояснилось, что ты это сделал не со зла для Антона, а потому что…   - Да понятно, понятно, все, не зуди! Парень перебил ее, не желая дослушивать выводы о сути своего поступка. Будто он сам этого не знает. Будто он сам себя за это не ненавидит…   - Ладно. Отмахивайся, сколько хочешь, мое отношение к тебе и вашей… Ситуации, ты знаешь.   Ромка мрачно угукнул в ответ. Сколько можно это мусолить..? Будто кому-то стало легче от того, что Полина, и без того всепрощающая, приняла неожиданную Пятифановкую ориентацию. Да может легче-то и стало, только вот кто подскажет, как самому уложить теперь это в голове? Как унять всю эту воюющую бесню, которая то и дело подкидывает мысли, по типу: «Да ты просто ебаный извращенец, больной и невменяемый, таких, как ты надо лечить транквилизаторами, да потяжелее, чтоб точно никому не навредили! При советской власти вон вообще была статья за мужеложество, тебя бы расстреляли нахер, и правильно сделали бы!»   - Давай, я звякну, как доеду.   - Осторожнее там… Короткие гудки прозвучали достаточно облегчающе, на фоне того, чем Ромка загрузился по-новой.   Было ли что-то плохое в том, чтобы влюбиться в человека, который часто находится рядом, и в целом достаточно приятен? Глазу, уху, носу, да всем органам чувств сразу. Антошка ведь даже не догадывался о том, каким очаровательным мог быть. С этой его неуклюжестью, местами, язвительностью, тормознутостью. Все ему надо было порастерять вечно, че-нибудь обязательно где-нибудь отломать, при этом, умудриться, обо всех позаботиться и со всеми мило поболтать. Да даже сны его эти, от которых он по ночи вскакивает. Трепыхается, как слепой котенок, сучит руками, ищет защиты. Больше всего в эти моменты хотелось такой защитой стать. Сгрести его в охапку, уложить под бок и всю ночь при себе держать, чтобы никакие кошмары даже сунуться не думали. Может, в какой-то дугой вселенной, Ромка и смог, наконец, Тошку себе под бок припрятать и оставить там насовсем, но в этой, казалось, что он все просрал… Забыл все свои нежные и теплые чувства в мокрых трусах Смирновой, мать ее за ногу. Тогда почему же, если все проебано, он так отчаянно хочет Антошку увидеть? Почему же так не верит в то, что все кончено бесповоротно? Почему же готов на край земли хоть козлом скакать, лишь бы вернуть своего Зайца? Почему же…   Отворачиваясь к окну, Рома потух окончательно, теряясь в испытываемых чувствах. В диапазоне между отчаянием и надеждой.   Очень во время прозвучало в наушниках, точнейшее отражая происходящее. Страшно было себе признаваться. Страшно и больно, потому что, он, воспитанный гомофобией отца, брата, да и всего окружения, не представлял, как со всем этим жить. Чувств было много, все они были яркие, кипучие, желающие проявиться, выбраться на свободу. До дрожи хотелось Антона к себе прижать и целовать, целовать, целовать, пока на том живого места не останется. Хотелось держать его а руку при любом удобном случае, хотелось весь мир схватить в ладошку и ему подарить, чтобы все цветы цвели только для него, чтобы звезды в небе горели ему одному, чтобы моря растекались по свету, неся в шуме волн его имя, жить хотелось им одним, дышать им. Но Ромка ведь все испортил…   Он не чувствовал ничего ни к Катьке, ни к кому-то еще, кроме Тошки. И натворил глупостей просто от страха. От страх за то, что жизнь с такой любовью, которая его заполняла до краев, станет совсем неконтролируемой, незнакомой. Все, что случилось у них с Катюхой, было не более чем жалкой попыткой доказать себе, что не все еще потеряно, но, как оно и бывает, именно такие намерения херят все окончательно. Вот сейчас он сделал Антону слишком больно. Больнее, чем сделал бы, просто не приняв его чувства. Больнее, чем если бы у них просто не получилось. Больнее, многократно… Если бы сейчас пришлось говорить, у Ромки бы жутко дрожал Голос.   За минуту, которую поезд был на станции, Антон успел выскочить, несмотря на общую усталость. Двое суток в пути слились в единое серое душное месиво. Изматывающе высокая температура смешалась с дыханием целого вагона, и голову немного мутило, от избытка углекислого газа. Лицо приятно поцеловал холодный ветерок, предвещающий скорую грозу. Глубокий вдох пустил в легкие такой желанный поток свежего воздуха.   Станция, очевидно, была почти заброшена, как и город, рядом с которым находился нужный поселок. Все вокруг было заросшим и создавало ощущение довольно постапокалиптичное. Не хватало только того, чтобы из кустов прямо на Антона полезли подгнившие лесные твари, превратившиеся в отвратительных зомби и отчаянно желающие съесть все содержимое его блондинистой черепушки.   Добраться до дома тоже оказалось задачей со звездочкой. Автобус нужно было ждать около сорока минут, а единственная в округе служба такси ломила совершенно безбожный ценник. Это выглядело как выбор без выбора и Петрову пришлось согласиться на такси. Парень успокаивал себя тем, что так он сможет хотя бы доехать с относительным комфортом и без потенциальных соседей, в каком-нибудь интересном состоянии.   Уже сидя в старом «логане», Антон снова погрузился в гнетущие мысли, отлично подкрепляемые местными пейзажами. Несмотря на то, что на пороге было лето, это место, казалось, застыло в каком-то нескончаемом октябре. Пасмурное тяжелое небо скребло по затылкам немногочисленных людей, угрожая вот-вот разрыдаться проливным дождем. Буйная и совершенно неукротимая зелень разрасталась, поглощая брошенные чужие участки, буквально проглатывая дома, смотрящие на Антона пустыми глазницами давно выбитых окон. Блондину показалось, что он ощутил тлетворный запах внутри этих полуразрушенных строений. Взмокшие от дождей и разрухи обои, гнилые доски в полу, многолетние слои пыли, старые тряпки, когда-то служившие одеждой людям, которые, возможно, давно уже мертвы. Сразу по всему телу ощутилась беготня тысяч и тысяч фантомных лапок гадкой живности, которая могла бы копошиться во всем этом мраке. Антона передернуло. Он брезгливо скукожился, захотелось почесать всю кожу разом, а потом помыться, по возможности, изнутри тоже.   - Слышь, парень, не спишь там?   Петров немного вздрогнул от того, как неожиданно таксист подал голос. Это был пожилой мужчина с неаккуратными густыми усами, глянувший на него в зеркало заднего вида. Блондин устало отозвался.   - Нет, не сплю.   - А ты к кому сюда? В поселке все попередохли почти, а по тому адресу, что ты назвал вроде и не живет никто. Антон потер глаза под очками.   - Это дом моих родителей. Лицо мужчины вытянулось в вялом удивлении.   - Вон оно как. И не боишься один здесь оставаться? Места-то брошенные.   - Боюсь. Честно признался парень.   - Но у меня тут есть дела. Водитель усмехнулся как-то недобро.   - Все вы так говорите, деловые. А потом участковый едет таких вот из петли доставать, холодных уже. Антон недовольно глянул на мужчину в зеркало, на что тот сразу же попытался оправдаться.   - Да не, я не говорю про тебя лично, просто у нас часто такое. Приезжают в глухомань, селятся в старый бабкин дом, а через пару недель их находят. Разговор шел в какое-то гадкое русло.   - Не будете возражать, если мы дальше молча поедем? Таксист вздохнул.   - Да как скажешь.   Мужчина отследил то, как Петров вставляет наушники в уши, а после этого добавил, совсем тихо.   - Всем бы вам помолчать, желательно, до гроба и белых тапок, сукины дети… Дальнейший путь действительно проходил в тишине.   Дом выглядел совершенно не таким, каким Антон помнил его из детства. Помимо того, как отвратительно зарос участок, превратившись в практически непроходимые джунгли из высокой травы, сама постройка будто-бы осунулась и сгорбилась. Он и забыл, как все местное выглядит летом, в голове навсегда застал тот же пейзаж, но напрочь занесенный снегом.   Пробравшись сквозь заросли, наконец, получилось ступить на порог. Замок проржавел от времени, и ключ, на живую раздирал все его внутренности. В самом доме было темно, пыльно и значительно более холодно чем на улице, как будто парень зашел в какой-то каменный склеп. Паутина клочьями висела по углам, половицы протяжно и заунывно скрипели, жалуясь на долгое отсутствие хоть чьих-то шагов, а в окно кухни угрожающе заглядывал неприветливо острый  и кривой частокол забора. Да уж, не летний лагерь. Но и Антон приехал не отдыхать.   К счастью, была относительно вменяемая связь, которая позволила ознакомиться с картой местности. Первый введенный запрос был удручающим. Немного дрожащими руками, парень напечатал в поисковую строку единственное слово: «кладбище».     Предпоследняя Ромкина сигарета упала ровно в дырку между вагонами, когда он пытался покурить в тамбуре. Обидно. Раннее утро следующего дня встретило совершенно недружелюбной прохладой и мерзлявостью. Шел мелкий косой дождь, и казалось, что он преследует лично Пятифановский вагон, от самого Петербурга.   Мысли продолжали клубиться в голове, заставляя тонуть в чувстве вины, да таком несносном, какого Рома не помнил у себя прежде, наверно никогда. Переживания за Тошку подкреплялись еще и тем, что Полина по телефону каждый раз говорила одно и то же. Общий смысл был в том, что трубки тот не брал, и, видимо, брать не собирается. Невольно рисовались в сознании картины совсем не радужные. Пугающие и тревожные короткометражки, в которых Петров плутает по кровожадной и голодной до Заячьей крови тайге, даже не замечая, что она, проклятая, уже распахнула свою хищную пасть. Виделся он же, в своем темном и старом доме, забитый в угол и плачущий от бессилия и страха. Подумав о последнем, страшно захотелось изобрести телепорт, только такой, чтоб перенес прямо Тошке под ноги. Схватить его, зажать в объятия, и пусть делает чего хочет, только б больше не сбежал.   Но пока в памяти плыл только тихий Антошкин Голос.   Такое удивительное одиночество и покинутость терзали Рому, уносимого в глубину синих лесов Сибири. С каждым часом все больше и больше захватывало чувство того, что он словно стал неполноценным, потеряв своего Зайца, с риском не обрести его снова. Как же хотелось верить в то, что получится все переиграть… Он бы тогда Тошку как зеницу ока берег.   « Как солдат, обрубленный войною, бережет свою единственную ногу » Всплыл вдруг в памяти Маяковский. Печальное стихотворение. Такой же отчаянный порыв слепой любви. Вероятно, было какое-то болезненное сходство…   Кладбище было на приличном расстоянии от дома, нужно было переть пешком около часа, по отвратительной духоте. Погода была такая же странная, как и все текущие обстоятельства: низкое свинцовое небо висело ровно над головой, воздух был напряжен так, что чуть ли не искрил, при этом всем, удушающая жара не отступала. Все вокруг сулило приличную грозу, и Антон молился, чтобы она не настигла его по пути туда или обратно.   Место скорби выглядело таким же брошенным и опустевшим, как и все в этом поселке. Покосившиеся кресты с выцветшими фотографиями, расколотые надгробные плиты, замызганные, уже чуть различимые эпитафии со словами боли, поросшие сорняком изнутри и снаружи семейные могилы, ржавые оградки, все это наводило невероятную тоску и совсем немного страха. Где-то здесь должна быть и Тошина бабушка, мамина мама. Но он пришел не к ней…   Могилка, которую со вниманием сыщика искал Петров, не принадлежала человеку, который успел бы стать матерью или бабушкой. Больше того, этот человек вообще мало чего успел успеть за свою недолгую жизнь. Но точно успел страшно умереть. Непозволительно страшно. Долго плутая по мрачным кладбищенским закоулкам, Антон наконец нашел то, что искал. Знакомая фамилия сразу на двух надгробиях. На одном кресте была прибита фотография женщины, явно опустившейся. Лисицына Виктория Сергеевна. Ни слов скорби, ни искусственных цветов, ничего. Дата смерти была четырехлетней давности, это означало, что она смогла прожить еще три года со дня смерти дочери. Дочь была рядом. Лисицына Алиса Николаевна. Алиса… С мутной и старой фотографии смотрела красивая рыжеволосая девочка, обладавшая при жизни удивительно не детскими мыслями и таким же взглядом. Это сейчас блондин понимал причину того, почему ей пришлось повзрослеть так быстро, а тогда эта девчонка просто казалась невероятно умной и взрослой не по годам.   Заходя в оградку, Антон не отрывал глаз от ее фотографии, несмотря на то, что его прилично трясло от волнения и еще неизвестно чего. Нащупав покосившуюся скамейку, он осторожно присел, вглядываясь внимательнее.   - Ну привет… Глупо ожидая ответа, парень замолчал. Алиса взаимно молчала.   - Я не знаю, что тебе говорить. Знаю только то, что ты звала меня, по-видимому, много лет. Иначе я не понимаю, зачем ты натравила свою тварь… Забурлила какая-то первобытная злость, и, одновременно с этим, разболелась голова. - Вот, я здесь. Я пришел, видишь? Что тебе было надо от меня? Запугать? Забрать с собой? Не понимаю… Виски стиснуло, возникло ощущение, что голова сейчас треснет как переспевший арбуз. От боли и отчаяния, на глазах показались слезы.   - Что тебе теперь от меня надо, а?! Чтоб я рядом лег? Так я может и готов, моя жизнь поломалась, я сам поломался! Всхлипнув, парень утер нос рукавом и скукожился, в попытке себя обнять.   - Я хотел жить потом… Мне смогли помочь, я научился хотеть жить, а не хотеть к тебе! Я пытался полюбить… Я полюбил… Последняя фраза была сказана совсем тихо, словно признание в чем-то неимоверно страшном. Сквозь пелену слез Антон взглянул на фотографию, на секунду ему показалось, что девочка на снимке улыбается. Ее улыбка, злобная, ехидная, вызвала новую волну гнева.   - А потом он все испортил! И я испортил, испортили мои повадки, моя дерганность, моя болезнь, которая со мной из-за тебя! Как он мог выбрать того, кто даже не может забыть бредни из детства?! Как?! Падая на колени перед крестом, блондин буквально завыл от накрывшего приступа боли и истерики.   - Да за что ты со мной так?! Я не виноват в том, что с тобой сделали, не виноват, НЕ ВИНОВАТ!   - Уверен?

***

  Ромка ощутил странный приступ тревожности и не смог справиться с диким желанием позвонить Полине.   - Алло, Ром? Ее голос прозвучал взволновано, даже испуганно.   - Да, привет…   - Что-то случилось? Ты узнал что-то? Брюнет вздохнул, сам не понимая, зачем побеспокоил ее.   - Да чуйка какая-то поганая. Как будто что-то не то с ним, как бы не угодил никуда…   - Чуйка… Она выдержала паузу, явно копаясь в воспоминаниях об этом явлении.   - Уверен?   - Уверен?   - Да хер пойми. Пятифан вытянулся, вставая и осторожно проходя в сторону тамбура. Хорошо, что выскочил за сигаретами на станции, без них сейчас было бы совсем туго.   - Если б я мог понять, что конкретно не так, сказал бы. А так просто предчувствую говно какое-то.   - Хочешь обсудить? Поля была готова поговорить, он это знал, поэтому уверенно ответил.   - Нет. Просто попробуй позвонить или написать ему еще раз. Скажи что… Хотелось передать что-нибудь важное, то, что в критической ситуации сможет послужить соломинкой к здравому смыслу. Но пересилить Рома себя не смог. - Скажи, чтоб дурью не маялся, короче. Ненавидя сам себя, сквозь зубы проговорил парень. Полина вздохнула несколько разочаровано, но снисходительно.   - Ладно, разберусь. Позвонить сейчас попробую, потом напишу. Будь осторожнее, ладно? Ромка горько усмехнулся.   - Ладно.   Убрав телефон в передний карман, он поднял свои светлые глаза, до одури печальные. За окном сливались в единое полотно чернеющие в сумерках сосны. Туман заволакивал и прятал их пеленой, такой плотной и такой непроглядной, что невольно подумалось о том, как легко остаться в этих лесах насовсем. И кричи-не кричи, никто так больше и не услышит твой Голос. Болезненно поежившись, Пятифан попытался отогнать эти мысли. Снова устремляя взгляд в глубь непроходимых чащ, он чуть слышно проговорил.   - Держись, Заяц, я скоро.   Голос.   Холодный, неживой, раздался из ниоткуда и отовсюду одновременно. Последнее, что запомнил Антон перед тем, как потерять сознание, это то, как фотография рыжеволосой девочки упала с креста.   Знакомое место вновь удивило степенью отвратительности и ужаса. Та же самая поляна была не заснеженным лоном, теперь она стояла едва ли припорошенная снегом, но зато внезапно оказалась щедро залита густым туманом. Воздух ощущался плотным, осязаемым, дышать им было крайне тяжело, как пытаться вдохнуть под водой. Холод вновь шел словно бы изнутри.   Где-то под полотном туманной дымки, сбоку от Антона, что-то пронеслось. Что-то небольшое и невероятно юркое. Он развернулся так резко, как только мог, в попытке это рассмотреть. Оно пробежало снова, с другой стороны. Парень никак не успевал увидеть ничего, кроме инерции от движения и взмывающих следом клубов тумана. Ничего не было привычным… Твари нигде не было. Ощутив нарастающую панику, от обилия неудачных попыток проследить за тем, что движется так близко, Петров крикнул, призывая это существо к диалогу.   - Кто ты? Покажись! За спиной эхом прозвучал звонкий женский смех. Блондин отшатнулся от звука как ужаленный. Страх нарастал.   - Покажусь.   Сместилось в противоположную сторону, снова оказываясь за спиной. Парень еще раз дергано развернулся, ища глазами источник. Вдруг туманная пелена, похожая на клокочущую морскую пучину, раскроилась в одном месте, позволяя вынырнуть… Ей…   По началу, он не вполне узнал эту молодую женщину. Но ее насмешливые глаза, волосы цвета пламени и ехидная улыбка выдали в ней взрослую версию старой подруги. Алиса была абсолютно голая. И абсолютно мертвая… Ее серая кожа, покрытая темными прожилками сосудов, была натянута на истощенные мышцы так сильно, что выглядела пергаментом, готовым порваться в любой момент. Ее вьющиеся рыжие волосы спускались до самых колен, сбиваясь в колтуны, ближе к концам.   - Ты… Неверяще проговорил Антон.   - А ты кого ждал? Ты ведь пришел ко мне. Девушка сделала шаг в сторону, начиная медленно обходить Петрова по кругу.   - Я не думал… Не думал, увидеть тебя. Она усмехнулась.   - Да ты вообще ничего не видишь. И никогда не видел, потому что со слепцов и глупцов спроса всегда меньше.   - О чем ты говоришь? Алиса остановилась и посмотрела ровно ему в глаза, слегка угрожающе.   - Ты ведь пришел сюда его победить?   В моменте она махнула головой куда-то в сторону, и когда Антон туда повернулся, он отчетливо увидел отблеск светящихся безумных глаз, спрятанный в буреломе. Парень неуверенно кивнул. Вдруг она оказалась так близко, что почти прижалась вплотную. От нее пахло землей, деревом и чем-то гнилостно-сладким.   - Тогда отчего же ты так дрожишь? Ее голос проник внутрь и прокатился под кожей обжигающей ледяной волной. Блондин охнул и в ужасе отпрянул, чуть ли не падая назад.   - Что ты от меня хочешь..? Он продолжал пятиться, а она подходить.   - Я хочу простить тебя. Что…   - Что это значит? Алиса остановилась, вдруг наливаясь бурлящей кровью и приобретая приятный розоватый оттенок   - Я могла бы сейчас быть именно такой, видишь? Девушка вытянула обе руки, демонстрируя то, насколько она может казаться живой.   - Но со мной случилась беда, много лет назад. Петрова скрутило какой-то неведомой болью и резью в животе.   - Они терзали меня много часов. Рвали, трахали, увечили, мучили. Пока я не прекратила это сама, умерев. Она отвела глаза в сторону и легко хихикнула, словно говорила бы о чем-то обыденном.   - Представляешь, я сама себя спасла. Никто больше не смог мне помочь. Слезы брызнули из глаз Антона.   - Я не знал… Я не хотел… Я… Алиса сочувственно глянула на него и несколько раз кивнула.   - Я знаю, милый. Ты и правда не хотел. И защитить бы ты меня не смог, ты погиб бы вместе со мной.   - Что..? Девушка вдруг приняла прежний мертвецкий облик.   - Это же правда. Ты ведь тоже был ребенком, что ты мог сделать? Она снова продолжила обходить Петрова, а он внимательно следил за каждым ее движением.   - Знаешь, мой дорогой, разочарование ведь всегда вина очарованных. И твое тоже. Сколько ночей ты провел, думая о том, как мог бы меня спасти? Сколько сил и слез твоих ушло на то, чтобы оплакать мое горе? Сколько жизни ты отнял у себя в этом?   Он помотал головой, смахивая воспоминания о том, как переживал все из описанного Алисой. Открывая рот  в беззвучном стоне, он чуть потянулся к ней, на что подруга лишь улыбнулась, совершенно беззлобно.   - Милый, неужели ты еще не поверил? Меня и правда нет больше. Так просто вышло, к сожалению. Некоторым детям просто очень не везет, оказалось, я в их числе. И вот скажи мне, Зайчик, значит ли это, что расплатой за мою смерть должна быть твоя боль? Или более, любовь?   Антон, наконец, понял, о чем говорит девушка. Закрывая глаза, он отрицательно покачал головой. Из-под ресниц по щекам покатились слезы.   - И почему же ты, милый, тогда себя не жалеешь? Почему же терзаешь себя страхами? За что ты так жесток с собой? Он глянул на нее так прямо, словно и сам готов был теперь обнажить всю ту истину, о которой она говорила. Дрожащим шепотом, он ответил.   - Я не знаю… Алиса остановилась и посмотрела не него таким теплым и удивительно умиленным взглядом.   - Оставив меня тогда одну, ты просто сохранил себе жизнь. И сохранил ты ее не для того, чтобы быть несчастным. Ни в чем здесь нет твоей вины.   Парень ощутил, как задрожали колени от волнения, и, чуть не падая, он смотрел на нее во все глаза, слепо и молчаливо благодаря.   - Отпусти свой страх и свою вину за все, что давно уже случилось. И меня отпусти.   Девушка сделала несколько небольших шагов в его сторону, вытянула руку и коснулась щеки, стирая большим пальцем дорожку слез. Ее холодные руки оказались проницаемыми, почти прозрачными. Антон заглянул в ее огромные бирюзовые глаза, и они тут же наполнились невероятным светом, словно звездным.   - Я не вернусь больше. Я отпускаю тебя, милый. Прощаю и прощаюсь.   С этими словами она вся наполнилась светом и потянулась, чтобы оставить на губах блондина тот самый поцелуй, которого у них так и не случилось. Блондин ощутил лишь совеем легкое прикосновение, совсем тонкое, как если бы губ едва коснулись лепестки роз. А после, все ее тело превратилось на мгновение в столп холодных искр и растворилось в воздухе всего за пару секунд.   Он снова остался один. Но больше не было страшно.   Антон проснулся от ощущения того, что по лицу бьют капли холодной воды. На местность уже опустились сумерки и начинался тот самый ливень, который собирался целый день, черня тучи. Вскочив но ноги, даже быстрее, чем хотел, блондин бегом рванул в сторону дома.   Все теперь стало яснее многократно. Ничего больше так не пугало, как пугало бы раньше. Даже гром, гремящий уже за спиной, казалось, просто добавлял сил, а не угрожал. Петров несся домой, улыбаясь почти безумно, удивляясь тому, как все, оказывается, было просто. Как, оказывается, легко можно было избавиться от всего этого ужаса, лишь однажды позволив себе не забыть, а наоборот, вспомнить и прожить. Каким же глупцом он был, ограждая себя от жизни. Жизни, которая все это время бурлила вокруг. А гроза продолжала бушевать, набирая обороты и срываясь на землю стеноподобным ливнем.   Влетая в дом, он, насквозь мокрый, завалился у порога, запинаясь о собственную ногу, и расхохотался абсолютно искренне и детски. Оправляясь и поднимаясь, Антон пошел на второй этаж и настежь открыл окно в своей комнате, устраиваясь на кровати. Та самая поляна, которую он столько раз видел во сне, открывалась ему сейчас наяву. Выкошенная, почти идеально круглая, он не выглядела ареной смерти и цитаделью боли, какой всегда представлялось. Это было просто место. Обычное место, посреди обычного густого леса. Ни чудовищ, ни мертвецов, ни теней из ночных кошмаров. Лишь примятая трава, промокающая под проливным дождем.   Почерневшее небо разрезали сверкающие хвосты молний, выстреливающих одна за другой. Разверзлась настоящая буря, грохочущая и бескомпромиссная. А вот буря в груди наконец начала стихать. Несоответствующее ситуации, спокойствие, грело изнутри и давало такую безопасность, какую Антон не чувствовал уже давно. Неужели все и правда было так просто? Неужели, чтобы простить себя за то, в чем он и так был не виноват, нужно было почти дойти до ручки? Неужели, так сложно было отпустить все это? Себя, наконец, отпустить? Да, вероятно, это было нелегко. Но какое же счастье, что наконец можно было вдохнуть полную грудь воздуха, так приятно пахнущего сейчас озоном и грозой.   От приятного щемящего чувства, по щекам снова потекли горячие дорожки слез. На этот раз, от счастья. Прощая себя, получалось наконец прощать Ромку. Вообще за все. За любовь и нелюбовь. За слабость и за неготовность быть собой. За всю его безудержную нежность, которой так теперь не хватало. Он всего лишь человек, такой же как и сам Антон. Он может ошибаться и бояться. Он, собственно, и ошибся, потому что боялся, теперь Петров отчетливо это видел. Ромка… Какие же они с ним дураки, все таки. Сам он ничерта не расскажет, поэтому, чтобы узнать о нем больше и разобраться, надо будет зайти с другого бока, Тоша уже точно знал, как это сделать. А пока… Пока он просто еще немного посмотрит на грозу, утирая слезы такого глупого счастья, с теплотой вспоминая красивый Ромкин Голос.   Сходя с поезда следующим вечером, Пятифан даже предположить не мог, что с объектом поисков он разминулся уже пару часов как. Незнание это не освободило от ответственности, поэтому Рома был собран и настроен решительно, как собака из МЧС. Адрес дома, принадлежащего семье Антона, был известен, оставалось только найти способ добраться. На парковке около вокзала стоял старенький «логан», рядом с которым курил неприятный дядька с усами-щеткой, который крикнул осматривающемуся Ромке.   - Э, парень! Такси надо? Вот и решение проблемы с транспортом, собственно.   - На днях уже вез одного туда, че вам там, медом намазано что ли? С подозрением отозвался таксист на то, какой адрес для поездки ему назвали.   - Это друг мой, приехать попросил. Ответил воодушевленный парень, услышав косвенное подтверждение того, что Антон и правда здесь.   - Да хер с вами, садись давай, поехали.   И Рома сел на переднее сидение, по привычке, не пристегиваясь. Дорога вилась быстро, надежда плескалась и теплилась. Рисовались приятные картинки того, как сейчас машина затормозит около дома и где-то рядом блеснет, наконец, такая дорогая сердцу белая голова. И можно будет все-все ему сказать, а там уже пусть Заяц хоть в драку лезет, один хрен, Ромка его от себя больше не отпустит.   Но подъезжая к деревянному строению, брюнет обратил внимание на полное запустение. Проглядывалась смятая трава, топинкой пролегающая от ворот до входной двери, но света в окнах не было. Неприятно кольнула изнутри тревога. Стоя перед калиткой, парень крикнул.   - Антон! Тошик, ты здесь? Ответом стала тишина.    Продолжая периодически звать Тошку, Рома обошел забор по кругу, находя между досками прореху, достаточную для того, чтобы он мог в нее пролезть. Двор изнутри выглядел таким ж пустым. Высокая трава царапалась, цеплялась за штаны, плюс, где-то в зарослях нашлись кусты крапивы, которые укусили за руки, оставляя ожоги. А Зайца все нигде не было видно. Пятифан пробрался ко входу и постучал в дверь костяшками пальцев, снова зовя друга по имени. Молчание множилось и начинало давить. Он постучал еще раз, сильнее. Ничего. В отчаянии, он замолотил дверь и крикнул последнее надрывное «Антон!», после чего обессилено осел около порога.   - Алло? Ром, ты нашел его? Вы в порядке?   - Нет… Голос Охрипший и дрогнувший в единственном сказанном слове, выдавал все испытываемые эмоции, полный их спектр.   - Что это значит?!   - Его нет здесь… Подцепляя губами сигарету из пачки, ответил парень.   - Я не знаю, где искать, в дверь долбил, орал, толку никакого. Знал же, что что-то не то, чувствовал же, блять… К горлу подкатил ком.   - Тихо, не паникуй, может он где-то рядом, просто не дома. Может по поселку пройтись?   - Может… Полина выдохнула очень нервно.   - Ром… Я не верю, что он мог что-то с собой сделать.   - И я не верю. Приваливаясь головой к стене, ответил Пятифан. Кстати, он соврал. Он был все ближе к тому, чтобы поверить в такой расклад.   Поезд снова уносил его, бездомного и смиренного, но на этот раз в сторону Петербурга. Несмотря на то, что ехал Петров именно в эту сторону, доезжать до города он не собирался, пункт, который должен был стать предпоследним в этом путешествии, располагался несколько раньше и заставлял сделать пересадку.   Место, к которому с каждым часом пути приближался Антон, должно было дать ответы на те вопросы, которые задавать вслух было практически бессмысленно. Адрес, к счастью, успел как-то случайно подсмотреть, иначе пришлось бы звонить Полине, а с учетом того, что телефон вот уже несколько дней был в режиме «не беспокоить», на блондина вылилась бы такая волна истерики, к которой он был совсем не готов.   Наконец-то не было страшно. Больно тоже почти не было, разве что остаточно. В душе царило спокойствие и принятия всего произошедшего и происходящего таким, каким оно являлось.   А что оставалось Ромке? Ромка был готов теряться в вопросах и догадках, лишь бы добиться правды. Он с упорством искал и искал Заячьи следы, крича и зовя, напрочь срывая Голос.