«Прощай», или размышления Панталоне

Доктор. Зандик. Дотторе. Прощался ли Панталоне хоть раз с ним по-настоящему? Кажется, нормальные люди говорят «до встречи» и «до свидания». Но Панталоне не мог вспомнить ни одного такого момента с Дотторе. Даже идя по сумерской траве, что теперь покоила ту огненную пыль, оставшуюся от последнего сегмента. Последнюю часть, последнюю волю безумного и талантливого человека.  И Панталоне попробовал представить нормальное прощание — как Дотторе после допитой чашки чая поднимается со своего места, смотрит на часы и говорит «до встречи, Феофан».  И Панталоне хочется рассмеяться. Наверно, впервые за долгое время. Он даже позволяет себе неприкрыто усмехнуться и дрогнуть от сдержанного смешка. Довольно цинично, правда? Но это все равно, что представить Дотторе грузчиком в порту Снежной,  в счастливом браке с какой-нибудь женщиной, в своем доме с семью котами вместо сегментов.  И Панталоне сам себе качает головой с легкой улыбкой, чувствуя не столько потерю, сколько ностальгию по ней. Он ведь уже терял его. Настоящего. Прошедшего все возраста, все те стадии, чтобы умереть так глупо, так бессильно перед собой же.  И Панталоне был готов поспорить, что сегменты считали своего создателя жалким существом в момент смерти. Таким беспомощным, таким наивным… Они смотрели на тело. Панталоне же не мог — не когда этих тел разного возраста несколько. Хотя и без них едва ли смог.  Панталоне не видел тело, но он видел, что у этого человека — Зандик действительно был человеком, из плоти и крови — есть сердце. Уже не бьющееся, уже вырезанное скальпелем одного из сегментов, но сердце. Которое когда-то работало. Должно было биться так же, как билось сердце Панталоне.  Он не помнил, что тогда испытывал. Знал лишь то, что никогда не чувствовал столько всего и сразу. Что никогда ещё внутри всё так не трещало по швам, как в тот день. Кажется, он был готов пренебречь всем и молиться богам, чтобы его стошнило. Голова точно раскалывалась. Ужасно ныла от каждого движения рук сегментов во внутренностях.  И Панталоне смотрел, не вмешивался. Вопреки всему смотрел. Даже когда возникало ощущение, что делают надрез на его лёгких, а не на бездыханном теле. Зандик умер обычно. Остановка сердца в его возрасте — закономерный исход. Но нет, с ним никогда не могло быть нормально. Лишь иногда человечно, лишь иногда иллюзорно-обыденно. Препарировать себя — то, что мог сделать только Дотторе. Но Панталоне знал его внутренности гораздо лучше любого сегмента, державшего печень или селезенку в тот день. Он видел, он изучал, он наслаждался этой сутью не после смерти — после начала  своей новой жизни. И эту жизнь ему подарил Зандик. Хотя «подарил» — слишком громко. Панталоне бездумно потянулся ко внутреннему карману. Но на полпути одернул себя, с долей разочарования выдохнув. Медленно расслабил руку и прикрыл глаза, чтобы смирить свое тело с мыслью, что сигарет нет. Всё внутри заныло от невозможности закурить. Неплохая компенсация за отсутствие сожалений и лучшая мотивация побыстрее убраться из Сумеру. Дотторе бы со злорадной усмешкой выдал комментарий на этот счёт. Но его теперь действительно не было. И Панталоне действительно это знал. Уже давно. Того Дотторе, которого он потерял впервые, не было и быть не могло. Акт закончился, занавес опущен, все овации остались за кулисами. Только вот сегменты — часть того Зандика. Они всегда были им, в них жило то, что Дотторе наверняка хотел вытравить из себя временами. Сентиментальность. Извращенная, переломленная, искаженная до крайней степени.  Пианино — не необходимость, не эксперимент, не расходный материал. Искусство. Ровно такое же творчество, как и хирургия. Четкие движения, расслабленные кисти, спокойная сосредоточенность. Панталоне любил его музыку. Он играл красивое, играл осознанное, играл человеческое — иррациональное, земное, задумчивое. «Он» — это они. Зандик, Дотторе, Доктор. Каждый «он» имел ту часть, которой не могло быть ни у кого другого. И это не могло быть нормально, не могло быть как у всех. Каждый «он» ужасно избирателен в том, кому позволять слышать «его» музыку. Безвыгодное, красивое — только для «достойных». Для тех, к кому Доктор — в своей странной, искалеченной манере — все же был привязан, все же испытывал доверие.  И Феофан принимал это. В конце концов он и сам не был нормальным. Настоящие внутренности не пересадить на операционном столе. Умение и желание нормально проявлять привязанность не приживить вместе с клетками кожи. Дотторе бы все равно не стал пытаться — не Феофану.  Как же иногда неудобна циничность, отрешенность ото всех остальных. Так, особое отношение к кому-то видно всегда. Исключения. Поблажки. Любое время, любое внимание. Обязанность жизнью уже предполагает некоторую зависимость, привязанность, привычку. Панталоне выкурил меньше сигарет, чем провёл времени с Дотторе. Наверняка он не раз поднимет взгляд от бумаг на пустое кресло напротив — так же, как потянется к карману, где обычно лежат сигареты.  Сколько же раз Панталоне шел на поводу у Доктора? Сколько же раз он делал это осознанно? У финансиста, у такого педантичного человека, как он, ничего не могло быть неосознанно, когда дело доходило до моры. Но Делец, сам Делец, одобрял финансирование «игрушек». Пустышек ради интереса. Экспериментов без адекватного объяснения в графе «практическое применение». Одобрял так, будто баловал ребёнка, так, будто выделяет  сущие гроши. Но как же внутренне наслаждался раздраженным изгибом губ Доктора, когда этого не делал. Когда Дотторе ему, как полному дилетанту, доказывал значимость своих «игрушек», как повышал голос, но пытался сдержаться.  Это не просто приглашение на чай в свободное время, не просто время, не просто внимание — пренебрежение своим положением. Личное в работе. А Доктор не был идиотом, особенно — когда молчал.  Как же иногда удобны социопатия и ненормальность. Особое отношение всегда видно. И, вспоминая всё, Феофан мог только с иронией улыбаться эмоциональности Зандика. Ведь Панталоне тоже не был идиотом.  Он мог только смотреть на небо Сумеру, что заволокло неестественными облаками — детищами горящего Ирминсуля — детищами Зандика. Последний сегмент исправил ошибку оригинала. Он стал режиссером своей грандиозной смерти — своего последнего эксперимента. След в истории этого мира, который не стереть — плата, которую он счел эквивалентной своему существованию.  Разве мог Дотторе, этот безумный Доктор, талантливый Зандик умереть как все? Умереть нормально? Оставить после себя тело и позволить похоронить?  Панталоне поправил перчатку на левой руке — жест столь же привычный, сколь и бессмысленный.  Жизнь в долг. Доктор любил напоминать об этом, особенно когда Панталоне осмеливался на неосторожные вопросы или задерживал финансирование. «Ты — моё вложение, Феофан. А я не привык, чтобы мои вложения приносили убытки». Зандик всегда произносил это с улыбкой — той самой, от которой у обычных людей кровь стыла в жилах, а по спине бежали мурашки. Но Панталоне смотрел в эти острые, фанатичные глаза и улыбался невозмутимо, вежливо… самодовольно. В такие моменты, как никогда, раздражающе для Дотторе. Потому что одно это признание «вложения» — доказательство того, что Панталоне имел значение. Для Дотторе, который плевать хотел на весь мир, он имел значение. Достаточное, чтобы его спасти, когда проще было бы дать умереть. Достаточное, чтобы его терпеть, когда проще было бы устранить. Панталоне — его творение. Прекрасное, сохранившее молодость и здравый ум. Но такое же человечное, несовершенное, зависимое. Феофан мог бы просто назло выкурить далеко не одну сигарету по возвращении. Сделать ещё один шаг к износу лёгких, почернению своего нутра. Выкурить хоть всю пачку — никто и слова не скажет о его здоровье — только пожалуется на едкий, противный дым.  Нет, Дотторе не мог уйти нормально, Зандик не мог, Доктор не мог. О любом другом человеке Феофан бы даже не стал думать так долго, не стал бы вспоминать. Никто другой бы не оставил чувство освобождения и одиночества одновременно.