Ценя каждый джоуль и каждый день жизни с тобой

Старенький выдохнувшийся РТГ выдаёт всего 50 ватт, чего хватает только на лампочку и вентиляторы. Хотя и лампочку отключили – каждый джоуль на вес золото, и нужен для расщипления воды на кислород и водород. Кислородом мы дышим, и выдыхаем мы углекислый газ, в котором столь ценный кислород содержится, но связан противным углеродом. Чтобы углерод выковырять, приходится отдать ему в жертву четыре атома водорода, и получившийся мусор – метан – выбрасывается за борт. Но из воды мы получаем один атом кислорода и два – водорода, а чтобы вернуть два атома кислорода, нужно четыре атома водорода. Одной молекулой воды можно подышать всего два раза, поэтому когда она закончится, кислород не удастся извлекать и из углекислого газа. Вода во истину есть жизнь! И её всего десять килограм, и это с учётом расстворённой в атмосфере и во флягах. Была ещё перекись из двигателей, но её мы расщипили в первую очередь. На самом деле, кислорода у нас достаточно, на полгода, просто он производится самую малость быстрее, чем потребляется. Это на бумаге воды в достатке, но ведь её еще и пить хочется. Вода никуда не денется, кроме как на кислород, и вся будет использована, просто будучи пропущена через организм. Проблема тут все та же – недостаток свободной воды, ведь кондесаторы и вильтры тоже имеют плачевную пропускную способность. Воду слили даже из СОТР – всё равно она бесполезна без электричества. Тепло нужно отводить только если его много, а когда его мало напротив, изолируешься как можешь. Это все сказки, что в космосе сваришься, как в термосе – если ты далеко от светила, и ничто внутри не греется – электричества ведь по прежнему нет, – и тем более если термоизоляция повреждена, то замерзнешь. Излучишь всю энергию в пустоту. Поэтому имеющиеся в наличии свечи не столько дают свободный кислород, сколько дают тёплый свободный кислород, которым так приятно дышать. Большую часть времени мы просто спим, обколовшись транквилизаторами: так метаболизм замедляется на 30%. Спим в обнимку, закутавшись в пять слоёв фольги. Она теплая. Помню, после тяжелого ВКД от неё шел жар, а сейчас просто теплая. И не пушистая, ведь вся шерсть от влаги и без ухода скаталась в комья. Рядом с лицами у нас трубка от вентиляции. Так странно: её сердцебиение замедлилось, мое ускорилось -- мы поровнялись, и дышим мы тоже в такт друг другу. Говорим через нейроинтерфейс и мало. Общаться особо не о чем, да и незачем: спустя двести дней совместного пребывания в консервной банке слова не нужны и лишь мешают, и уже каждой клеточкой тела понимаешь любую вибрацию в струнках её души. Пару белковых батончиков съели еще в первые дни. Больше никакой еды у нас не было: только синтезированный старательными бактериями сахар, который вводится внутривенно. Желудок болел, могли пойти язвы, и чтобы этого не допустить, мы нажрались коагулянтов – противная суспензия, к тому же неорганическая, с нулевой питательной ценностью. Однако какое-никакое чувство насыщения они дают. Если сверху закинуться чем-то веселым, становится попроще, терпимо. Благо в медицине были ВМК, и от авитаминоза мы не страдаем - проблема только в калориях. Организм давно переработал всю жировую ткань: сквозь шкуру могу я почувствовать её скелет, а ведь она изначально была довольно жилистой и спортивной. Уже как сорок дней наши организмы добирают необходимые калории из мышц и, кажется, уже и костей с хрящами. Только невесомость позволяет нормально перемещаться – на Цицероне сила тяжести давно бы свалила меня с ног, – хотя даже обслуживание самопальной СЖО дается с трудом, и перемещение десятикилограммовых блоков доводит до отдышки. Ей должно быть полегче: когда физраствором занимаюсь я, откладываю ей из своего рациона процентов пять-семь. Я крупнее, мои пара процентов для неё куда значительнее. Главное, чтобы она не занималась тем же, а то глупо как-то выйдет. Она на треть легче, у неё куда больше шансов дождаться спасателей. ‐ У нас осталось двадцать тысяч килокалорий. Она открыла глаза. Капсулу освещает лишь один красный светодиод, но раскрытые до упора зрачки привыкли. - Я знаю. Нейроинтерфейс передает лишь машинный текст, который переводится и озвучивается в твоей голове твоим внутренним голосом. Но помимо этого он передает и гормональный фон - эмоции и чувства в первозданной форме, которые поступают напрямую на зеркальные нейроны. Она чувствовала одновременно и печаль, и смирение. - У нас есть еще сто тысяч килокалорий. Она молчит. Просто смотрит в глаза. - И нецензурное количество ненужного азота. Я давно перестал за себя бояться. Я хочу так, со смыслом. - Нет. - Ты легче. Тебе хватит до прилета спасателей. И ты будешь жить. - Только не так. Я на это не согласна. Она закрыла глаза. Так меньше сохнут в сухой разреженной атмосфере. И уперлась головой мне в шею. - Что, забыл уже? Куда ты, туда и я. Без исключений. Обычно мы держим руки на спине друг друга -- так теплее, но сейчас прижали друг друга в объятиях. После то-ли минут, то-ли часов - не смотрел на время, да и не имеет оно здесь никакого смысла - в голову внезапно пришло, что эти слова должны были прозвучать уже давно, но сейчас - особенно. - Последние две тысячи дней были самыми лучшими в моей жизни. И даже зная, как все обернется, я бы ничего не менял. *** На небе внезапно вспыхнула новая звезда. Тусклая, тут же потухшая, но через три секунды она зажглась вновь, и уже на сотую долю процента сильнее. Еще через три секунды она вновь озарила космос, и вновь. Бах-бах-бах, и так каждые три секунды. А яркость все возрастала по закону обратных квадратов. Алая от термоядерного пламени плита вжалась с невероятной силой в тысячи труб, обмотанных сверхпроводящими нитями, и на мгновение увязла в магнитном поле, а после мягко отлетела назад, где её вновь ударило кувалдой горячей плазмы. Пятикилотонная машина медленно и плавно замедлялась в течении двенадцати дней, пока наконец не перестала зажигать звезды каждые три секунды. Плита наконец отдохнет, остынет, а выженные шестигранные плитки аблятора не будут сменены новыми. Две маленькие кубические машины, что летели параллельным курсом все это время, в последний раз приняли примитивный сигнал "три точки - три тире - три точки" и передали родителю временные задержки и доплеровские сдвиги. Лазеры перестали освещать их маленькие паруса, и машины, выполнив долг, отправились в вечное странствие по пустоте космоса. От крупной машины отделилась вторая, небольшая, состоящая из цилиндра, Г-образной трубки со стыковочными портами и сопла двигателя, что засиял ярким пламенным факелом, оставляющим шлейф в сотни километров из кристалликов воды. Двигатель потух, и на корпусе сразу закопошились две фигуры, обвешанные разными резаками и сварочниками. Лепестки ССВП мягко обхватили друг друга, стягивая машины воедино. Крючки зацепились, а герметизирующие обручи надулись. Разъемы вошли друг в друга, и алюминиевая сфера ожила, словно ничего и не было, и машины мгновенно обменялись условиями газовой среды. Люди в комбинезонах понизили давление в шлюзе, и люк открылся... ======================= Это был, пожалуй, наиболее тяжелый эпизод в представляемой мной истории. Волчица и мужчина, жившие в системе Альфа Центавра, где не было планет и люди жили в тысячах космических станций, решились на межзвездный перелет к Проксима Центавра, где есть планета в зоне обитаемости, но она в приливном захвате и слишком легкая, а потому жизнь там куда суровее, однако и люди куда доброжелательнее. Так как все действия происходят в системе Альфа Центавра местные могут себе позволить в рамках одной жизни совершить межзвездный перелет ( правда, технически, это все одна звездная система, но не будем принижать долю пафоса ). Когда волчица с мужчиной летели, их прыгун вышел из строя — двигатель взорвался. САУ разбудил героев, поскольку те техники и получили свой билет за работу по ремонту межзвездного корабля, и потратил все оставшиеся ресурсы, чтобы обеспечить их выживание. Оставшаяся сотня человек отправилась в вечное странствие по Вселенной, уйдя во сне. Со второй планеты в системе Проксима отправили спасательную экспедицию, взрыволет Далхчанан. И да, герои спаслись. Ну, у мужчины все-таки случилась остановка сердца от анерексии, и он фактически умер, но его откачали. По словам дока, волчица пребывала в плачевном, но не критическом состоянии. После долгого восстановления, оба полностью оправились и стали служить на корабле, который их спас — толковые инженеры всегда нужны. Пассажиров прыгуна тоже сумели спасти — траектории позволяли. Межзвёздное путешествие заняло сорок лет – в будущем нет технологий, позволяющих заморозить человека и после разморозить. Вернее они есть, но слишком опасны для космических перелетов. Вместо этого во время прыжка люди все еще живы, однако их метаболизм сильно замедлен. Человек при этом стареет, но это не имеет большого значения, поскольку человечество победило старение еще во времена до экспансии ( когда волчица и мужчина встретились, ей было тридцать пять, а ему — пятьдесят, хотя биологически обоим было где-то по тридцать ). Еще полгода герои пробыли в консервной банке, и еще три года возвращали прыгун и возвращались к Прокиме Центавра.