За твою любовь.

В конце концов Гарри перестал спорить. Не потому, что слова мужчины вдруг обрели для него какой-то особый вес, и не потому, что он согласился с ним хоть в чём-то. Просто силы незаметно утекали вместе с кровью, а каждая новая попытка отстоять своё мнение оборачивалась лишь слабостью и неприятным шумом в голове. Даже злиться становилось всё труднее. Мужчина, кажется, пришёл к тому же выводу. Больше он не тратил времени на препирательства. Лишь недовольно поджал губы, поднял фонарь повыше и, подхватив Гарри под локоть прежде, чем тот успел придумать очередное возражение, повёл его куда-то в глубь своих владений. Шли они довольно долго. Во всяком случае, Гарри так казалось. Знакомые места давно остались позади. Исчезли тропы, по которым он обычно ходил к поляне Джиневры, пропали приметные деревья и заросли, служившие ему ориентирами. Здесь лес выглядел иначе. Среди прочих деревьев всё чаще попадались старые рябины. Их светлые стволы время от времени выныривали из темноты в круг фонарного света, а над тропой нависали узловатые ветви. На некоторых деревьях Гарри успевал заметить вырезанные на коре знаки, почти стёртые временем. Несколько раз им встречались связки высушенных трав и ягод, подвешенные под ветвями, а однажды он увидел сплетённый из тонких прутьев оберег, медленно покачивавшийся на ночном ветру. Чем дальше они уходили, тем яснее становилось, что человек этот не просто поселился в лесу. Он жил здесь давно. Лес вокруг выглядел ухоженным той особой, почти незаметной ухоженностью, которую замечаешь не сразу. То тут, то там взгляд натыкался на следы чужой работы: расчищенные заросли, укреплённую тропу, убранный валежник. Казалось, за всем этим годами наблюдала внимательная и терпеливая рука. Наконец впереди показалась хижина. Даже в темноте она выглядела старой. Стены почернели от дождей и зимних ветров, а некоторые брёвна давно просились под замену, однако строение продолжало стоять удивительно крепко, словно держалось не на древесине, а на одном лишь упрямстве своего хозяина. Крыша заметно просела под тяжестью прожитых лет, но ни одна её часть не казалась заброшенной или разваливающейся. Ни украшений, ни резьбы, ни попыток сделать жилище приветливым. Просто дом. Старый, мрачный и неприветливый. Поднявшись на крыльцо, мужчина толкнул дверь плечом. Изнутри пахнуло сухими травами, дымом очага и чем-то горьким, незнакомым Гарри. Помещение оказалось небольшим. Почти всё пространство занимали полки, заставленные глиняными сосудами, свёртками, коробами и связками растений, подвешенных под потолком. У дальней стены темнел широкий очаг, над которым ещё тлели угли, наполняя комнату слабым красноватым светом. Не говоря ни слова, мужчина подвёл Гарри к тяжёлой деревянной лавке возле очага. Лавка выглядела старой, но крепкой, отполированной многими годами использования. — Садись. На этот раз Гарри не стал спорить. Он опустился на лавку и только теперь понял, насколько сильно устал. Мужчина поставил фонарь на стол, снял с одной из полок деревянный короб и бросил на гостя мрачный взгляд. — Если вздумаешь потерять сознание, сделай одолжение — дождись хотя бы, пока я закончу с твоей ногой. Мне совершенно не хочется поднимать с пола ещё и тебя вдобавок к прочим сегодняшним неприятностям. Гарри осторожно подтянул раненую ногу на лавку, помогая себе руками. Стоило пошевелить ею, как по голени прокатилась новая волна боли, заставив его резко втянуть воздух сквозь зубы. Поморщившись, он нащупал край разорванной ткани и потянул сильнее. Штанина с треском разошлась ещё немного, открывая рану и запёкшуюся вокруг неё кровь. Мужчина мельком взглянул на ногу и недовольно хмыкнул. — Если бы ты ещё немного побродил по лесу, пришлось бы идти по кровавому следу до самого места, где ты окончательно решил свалиться. — У вас всегда находится что сказать человеку, которому и без того плохо? — поморщился Гарри. — Разумеется. Кто-то же должен восполнять недостаток здравого смысла в этой комнате, а поскольку ты со своей частью обязанностей явно не справляешься, приходится трудиться за двоих. Он поставил деревянный короб на стол и начал перебирать его содержимое. Гарри некоторое время молча наблюдал за ним. Теперь, когда вокруг не осталось ни темноты леса, ни опасности вновь угодить в ловушку, любопытство понемногу начинало пересиливать усталость. Его взгляд скользнул по полкам, заставленным сосудами и свёртками, по связкам трав, висевшим под потолком, по рябиновым ветвям над дверью и снова вернулся к хозяину хижины. — А кто вы вообще такой? — наконец спросил он. — Живёте один посреди леса, ставите капканы, развешиваете рябину повсюду так, будто готовитесь к войне с половиной мира, а имени своего до сих пор не назвали. Мужчина продолжал разбирать содержимое короба с таким видом, словно вопрос его совершенно не заинтересовал. — Это был удивительно длинный способ сообщить, что тебе любопытно. Гарри против воли фыркнул. — У всех людей есть имя. — Весьма наблюдательно. — И обычно его не скрывают. Мужчина наконец поднял взгляд. — Обычно люди не шастают по лесу, не забираются на чужую территорию, не попадают в капканы и не требуют знакомства прежде, чем хозяин успевает остановить их кровотечение. Гарри покачал головой. — Ладно. Тогда начнём по-человечески. Меня зовут Гарри. Несколько мгновений мужчина смотрел на него так, словно думал о том, зачем он вообще в это ввязался. — Очень хорошо, Гарри. — равнодушно ответил незнакомец. — И всё? — А чего ты ожидал? Что я проникнусь этим событием? — Вообще-то после этого обычно называют своё имя. — Какая трогательная вера в людские обычаи. — Значит, всё-таки не скажете? — Значит, всё-таки не скажу. Гарри недовольно нахмурился. — И что в нём такого тайного? — Ровным счётом ничего. Просто мне совершенно не хочется обсуждать его с человеком, который настолько дуралей, что тащится через весь лес к ненаглядной девице. Он взял со стола небольшую баночку и подошёл ближе. — Кроме того, сейчас тебя должно занимать кое-что гораздо важнее моего имени. Гарри перевёл взгляд на свою ногу и невольно поморщился. Мужчина проследил за этим взглядом, после чего сухо добавил: — Наконец-то. Я уж начал опасаться, что ты окончательно утратил способность замечать очевидное. Он открыл баночку, и в воздухе сразу распространился резкий травяной запах. — Предупреждаю заранее: будет больно. Очень больно. Поэтому можешь либо молчать и терпеть, либо кричать сколько душе угодно. Только не вздумай дёргаться, если тебе дорога эта нога. Мне бы крайне не хотелось проделывать всю работу дважды исключительно потому, что ты решил изображать героя. Мужчина не обманул. Больно оказалось настолько, что уже после первых прикосновений к ране Гарри пришлось вцепиться пальцами в край лавки. Перед глазами на мгновение потемнело, а по спине прошла холодная дрожь. Он чувствовал, как незнакомец промывает повреждение каким-то едким настоем, чувствовал жжение, будто в разорванную плоть насыпали раскалённый песок, чувствовал каждое движение его рук, и всё же упрямо молчал. Лишь однажды из груди всё-таки вырвался глухой сдавленный звук, больше похожий на выдох, чем на стон. В какой-то момент по щекам скатилось несколько непрошеных слезинок, которых Гарри даже не сразу заметил. Он только сильнее сжал зубы и уставился в стену напротив, не желая доставлять хозяину хижины удовольствие видеть, насколько тяжело ему приходится. Незнакомец же работал молча и быстро. Закончив очищать рану, он нанёс густую тёмную мазь с резким запахом трав, после чего наложил сверху широкие листья какого-то растения и тщательно закрепил всё полосами ткани. Когда перевязка была закончена, Гарри чувствовал себя так, словно из него вынули все силы без остатка, так что даже сидеть становилось трудно. Голова кружилась, а веки наливались тяжестью. Он смутно видел, как мужчина убирает свои снадобья обратно на полки, тушит часть лампад и раскладывает что-то возле очага. Через некоторое время тот вернулся с охапкой сухого сена, уложил его у стены в дальнем углу хижины и накрыл несколькими плотными покрывалами и старыми шерстяными тряпицами, превратив всё это в простое, но вполне пригодное для сна ложе. Гарри даже не пытался возражать. Когда мужчина помог ему подняться с лавки, ноги едва держали его, а несколько шагов показались длиннее всего пути через лес, поэтому, добравшись до приготовленного места, он почти рухнул на него, чувствуя лишь одно желание — закрыть глаза и больше ни о чём не думать. Он уже начал опускать голову, когда перед ним неожиданно появилась протянутая рука с небольшой глиняной бутылочкой. Гарри поднял взгляд. Незнакомец ничего не сказал, а от бутылочки исходил знакомый запах рябины — тот самый терпкий аромат, который Гарри чувствовал возле границы леса и на одежде мужчины. Не задавая вопросов, он взял бутылочку и выпил содержимое до последней капли. Настой оказался горьким, но удивительно тёплым, и почти сразу по телу начало разливаться приятное спокойствие. Гарри вернул пустой сосуд хозяину хижины и наконец опустил голову на своё ложе, а сено тихо зашуршало под ним. Он хотел что-то сказать, возможно, снова спросить имя, возможно, поблагодарить, а может быть, просто убедиться, что всё произошедшее не было странным сном, однако усталость оказалась быстрее, и слова так и не сорвались с губ. Сознание начало медленно ускользать, а сквозь закрывающиеся веки он ещё видел, как мужчина убирает пустые бутылочки на полку, как останавливается возле очага и вдруг оборачивается в его сторону. Несколько мгновений тот просто смотрел на своего неожиданного гостя, и в этом взгляде мелькнуло что-то задумчивое, словно хозяин хижины пытался вспомнить давно забытое лицо или старую историю, которая никак не желала вспоминаться до конца. Потом он негромко произнёс: — Северус Снейп. Слова прозвучали почти удивлённо, будто он и сам не понимал, зачем вообще их сказал. Гарри уже спал или почти спал, потому что граница между сном и явью стала тонкой и зыбкой. Он не услышал ни шагов, ни скрипа половиц, когда Северус ушёл за занавесь в свою каморку для сна, однако одно слово всё же догнало его где-то на самом краю сознания. — Северус... И вместе с этим именем Гарри окончательно провалился в глубокий, беспробудный сон, впервые за эти три дня не увидев ни мух, ни лесных троп, ни огненных волос Джиневры.