Запах цитрусов

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, которые Дженни превратила в череду бесконечных рабочих дней, совещаний, проверок и отчётов. Она вставала затемно, выезжала в салон ещё до того, как небо начинало сереть, и возвращалась домой только поздним вечером, когда Лиса уже давно уходила. Она превратила свою жизнь в идеально отлаженный механизм, где не было места случайностям – и уж точно не было места блондинке с золотыми волосами. Каждое утро, ловя себя на мысли, что хотела бы задержаться дома хотя бы на полчаса, Дженни впивалась ногтями в ладонь и заставляла себя выходить за дверь. Она оставляла Лису поручения в мессенджере – сухие, короткие, деловые фразы, без единого лишнего слова. «Поменять постельное бельё в гостевой». «Проверить запасы продуктов». «Прибраться в кабинете». Никаких «как дела?», никаких «спасибо». Только холодный, безликий функционал. Но Лиса не сдавалась. Она писала каждый день. Сначала короткие отчёты о проделанной работе, а потом – словно невзначай – добавляла тёплые фразы. «Миссис Ким, вы сегодня поздно ушли, я оставила ужин в холодильнике, разогрейте, пожалуйста». «Надеюсь, вы не переутомляетесь». «Сегодня на рынке были такие красивые пионы, я поставила их в гостиной, как вы любите». И иногда, совсем редко: «Я скучаю по нашим завтракам». Эти сообщения обжигали. Дженни читала их, стискивая зубы, и отвечала сквозь боль: «Спасибо, но в этом нет необходимости». Или просто: «Ок». Она знала: если позволит себе ответить чуть теплее, чуть мягче – стена, которую она так тщательно возводила, рухнет в одно мгновение. Она боялась себя. Боялась той дрожи, которая пробегала по позвоночнику, когда она представляла, как Лиса поправляет цветы в вазе или как её светлые волосы касаются подушки на диване. Однажды Дженни приехала домой раньше обычного и, войдя в прихожую, уловила запах цитрусов – тот самый, который оставался от Лисы. Она застыла на пороге, втягивая воздух, и сердце её забилось так громко, что Дженни пришлось прижаться спиной к стене. Она не знала, как с этим бороться. Но знала, что должна. — Ты что, решила ночевать в салоне? — спросил её Сумин за ужином, когда Дженни в очередной раз пришла в одиннадцатом часу. — Много работы, — отмахнулась она, не глядя на мужа. — Поставщики задерживают материалы, а Миён опять что-то напутала в графике. — Ты слишком много берёшь на себя, — вздохнул Сумин, но спорить не стал. Он привык, что жена живёт работой. Дженни молчала. Ей хотелось крикнуть ему правду – что она убегает не от работы, а от себя. Что она боится оставаться дома одна с утра, боится столкнуться с Лисой на лестнице или увидеть её тень в коридоре. Но она молчала, потому что слова разбили бы ту идеальную гармонию, которую они так долго строили. И всё же Лиса продолжала проникать в её жизнь – незаметно, исподволь. Через детали, которые Дженни замечала, даже когда пыталась не замечать. На её рабочем столе в салоне однажды появилась маленькая коробка с домашним печеньем. Рядом лежала записка, написанная размашистым, уверенным почерком: «Вы много работаете, миссис Ким. Сладкое помогает мозгу. Не злоупотребляйте кофе». Дженни хотела выбросить печенье, но не смогла. Съела всё за день, чувствуя себя при этом предательницей. Через несколько дней – маска для лица. Лиса, видимо, заметила, что кожа Дженни стала более сухой и уставшей. «Этот бренд мне посоветовала моя бабушка. Он очень деликатный и восстанавливающий. Попробуйте». Дженни использовала маску в тот же вечер и, к своему ужасу, ощутила, как кожа действительно сияет утром. Она приняла это с раздражением – как признак собственной слабости. А ещё витамины. Прозрачная баночка с жёлтыми капсулами, стоявшая на её туалетном столике, когда Дженни вернулась домой после особенно тяжёлого дня. «Я заметила, что вы плохо спите. Эти витамины с магнием и мелатонином очень мягкие. Я принимаю их сама. Просто попробуйте, миссис Ким». Дженни прочитала надпись на этикетке, покрутила баночку в руках и, против собственной воли, приняла одну капсулу перед сном. И следующую. И следующую. Через неделю она поняла, что её бессонница почти прошла. Это злило. Это обескураживало. Это заставляло её чувствовать, что Лиса заботится о ней, заботится не как о работодателе, а как о... Дженни не могла подобрать слово. И это пугало её больше всего. Внутри неё разрасталась симпатия, которую она отчаянно пыталась закопать под слоями упрямства и холодности. Но глубоко в душе она знала: чем больше она старается не думать о Лисе, тем больше та присутствует в её мыслях. ***  — Дженни, ты меня слышишь? — голос Джису в трубке вырвал её из размышлений. Дженни моргнула и посмотрела на телефон. Она всё ещё сидела в своём кабинете, а за окном давно стемнело. — Прости, задумалась. — Ты слишком загружена, — голос подруги звучал мягко, но настойчиво. — Я видела тебя на прошлой неделе. Ты похожа на зомби. Давай сегодня встретимся. Я знаю одно место – тихий бар, дорогой, но уютный. Нам нужно выпить и поговорить. — Я не могу, Джису, — начала отнекиваться Дженни. — У меня ещё отчётность... — Твоя отчётность никуда не денется, а ты – человек, а не робот. Я настаиваю. Встречаемся в девять. Дженни вздохнула. Она знала Джису слишком хорошо, чтобы спорить. Когда та решила что-то, её было не переубедить. К тому же, где-то глубоко внутри Дженни чувствовала – ей правда нужно выговориться. Или хотя бы выпить. Бар оказался именно таким, как обещала подруга. Приглушённый свет, кожаные кресла, джаз, льющийся из старых колонок, и тихий шелест разговоров. Дженни заказала мартини, Джису – бокал красного вина, и они сидели друг напротив друга, глядя сквозь полумрак. Первые полчаса говорили о работе. Джису жаловалась на нового помощника, который путал дебет с кредитом, Дженни – на непунктуальных клиентов. Но вскоре разговор неизбежно свернул в сторону Лисы. Джису смотрела на подругу с прищуром, когда та, запинаясь, начала рассказывать о витаминах, о записках, о печенье. — Так ты всё-таки общаешься с ней, — сказала Джису, делая глоток вина. — Нет! — слишком громко ответила Дженни. — Нет, — повторила она тише. — Я просто... она сама оставляет вещи. И я не могу их не использовать. Это было бы нерационально. — Рационально, — усмехнулась Джису. — Ты прямо как в университете. Помнишь, ты отрицала, что тебе нравится та девушка с мольбертом, а потом подружилась с ней и ходила за ней хвостом целый семестр? — Это было совсем другое! — вспыхнула Дженни, чувствуя, как щёки краснеют. — Правда? — Джису качнула головой. — Дженни, я вижу тебя насквозь. Ты не можешь перестать думать о ней. Ты, всегда контролирующая всё вокруг, дрожишь, когда она просто оставляет тебе записку. Дженни осушила бокал и, не глядя на подругу, заказала второй. Джису не останавливала. Когда второй мартини опустел, слова потекли быстрее. — Я не знаю, что со мной происходит, — призналась Дженни, теребя салфетку. — Она просто домработница. Она же ничего не делает специально! Просто... просто улыбается и оставляет еду, и... Господи, как она улыбается, Джису. Ты бы видела. Это невозможно забыть. — Я и не говорю, что это возможно, — мягко сказала подруга. — Я говорю о том, чтобы ты была честна с собой. Дженни подняла глаза, и они блестели от алкоголя и слёз. — Что значит «честна»? Что я должна сделать? Признаться себе, что эта мимолётная, непонятно откуда взявшаяся симпатия – которая даже не имеет смысла, потому что я знаю её всего две недели! – что она важнее, чем моя любовь к Сумину? Нет. Нет, Джису. Это просто... это просто увлечение. Глупая, дурацкая симпатия, которая пройдёт. А Сумин останется и будет рядом. Он – это стабильность. Это семья. То, что я чувствую к Лисе, – оно и рядом не стоит с тем, что мы с Сумином строили три года. Джису внимательно посмотрела на подругу, задержав взгляд на её напряжённом лице. И медленно, почти небрежно, спросила: — Когда вы в последний раз занимались сексом? Дженни поперхнулась мартини. — Что?! — Ты слышала меня, — Джису не отводила взгляда. — Просто ответь. Дженни замялась. Ей вдруг стало неловко, как в юности, когда мать спрашивала о парнях. Она закусила губу, пытаясь вспомнить. Дни сливались в одно пятно. Работа, усталость, бесконечные заботы. Сумин всегда был рядом, всегда внимательный, но... — Я... — она запнулась. — Не помню. Месяц? Два? Может быть, больше. Джису не выглядела удивлённой. Она лишь кивнула, словно подтверждая свои мысли. — Дженни, когда ты задумывалась о Лисе, что ты чувствовала? Как билось сердце? — Быстрее, — прошептала Дженни. — И... и внутри всё переворачивалось. Мне хотелось видеть её, слышать её голос, касаться... — она осеклась, ужаснувшись собственным словам. — И сколько раз за эти две недели ты касалась Сумина? — спросила Джису. Дженни молчала. Потому что ответ был очевиден: почти ни разу. Поцелуи на прощание стали формальными. Объятия вечером – короткими и привычными. Она вспомнила, как Сумин однажды попытался взять её за руку, а она, не глядя, отстранилась, потому что была занята мыслями. — Я не знаю, что делать, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Я не хочу терять его. Он хороший муж. Он любит меня. — Я не предлагаю тебе терять его, — Джису накрыла её ладонь своей, сжимая. — Но, может быть, вам нужно что-то изменить. Прояви инициативу. Возьми всё в свои руки. Вспомни, какой ты была, когда вы только встретились. Зажги искру. Ты сильная, Дженни. Ты умеешь брать то, что хочешь. Просто... попробуй направить эту энергию на мужа. А не на ту, кто не должна быть твоей целью. Дженни подняла глаза, и в них мелькнула надежда. Может быть, это и правда выход. Если она снова почувствует страсть к Сумину, если вернёт то, что было между ними, наваждение с Лисой исчезнет. Оно обязано исчезнуть. Она допила мартини, чувствуя, как алкоголь разливается теплом по телу, и решительно кивнула. — Ты права. Я справлюсь. Я – Ким Дженни. Я не позволю какой-то мимолётной симпатии разрушить мою семью. Джису улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень сомнения. Она не сказала подруге, что боится, как бы та не обманула себя. Что иногда чувства не подчиняются логике. Что бывает слишком поздно. Но Дженни уже не слышала голоса разума. Она была полна решимости. Этой ночью она вернётся домой и всё исправит. Она снова станет той женой, которую Сумин заслуживает. И Лиса останется просто домработницей. Всего лишь домработницей. *** Дженни влетела в дом, едва удерживая равновесие. Алкоголь приятно шумел в голове, придавая смелости и развязывая язык, а внутри горело твёрдое, почти маниакальное желание – доказать себе, что она всё ещё любит мужа. Что Лиса – всего лишь случайность, ошибка, мимолётный порыв, который не стоит ни её душевного спокойствия, ни семьи. Сумин сидел в кресле в гостиной, опустив глаза в книгу. Он поднял голову, когда она вошла, и на его лице засияла мягкая, тёплая улыбка. — Ты вернулась, — сказал он, закрывая книгу. — Я уже начал волноваться. Дженни бросила сумку на пол, подошла к нему и, наклонившись, поцеловала его в губы – долгим, глубоким поцелуем, от которого у Сумина перехватило дыхание. Он ответил с готовностью, притягивая её ближе, но в его глазах мелькнуло лёгкое удивление – такое поведение было несвойственно его жене в последнее время. — Дженни, ты в порядке? — спросил он, отстраняясь, но она уже взяла его за руку и потянула к стене. — Я хочу тебя, — выдохнула она, прижимаясь к нему всем телом. Её руки скользнули под его рубашку, и она почувствовала, как под её пальцами напрягаются мышцы. Сумин издал короткий, приглушённый стон, и его руки легли на её талию. — Милая, я... — начал он, но она закрыла его рот новым поцелуем, более настойчивым и требовательным. Она прижала его к стене, её пальцы расстегивали пуговицы его рубашки с лихорадочной быстротой. В голове шумело, сердце билось как бешеное, но Дженни не чувствовала ни страсти, ни того огня, который когда-то заставлял её трепетать от прикосновений Сумина. Она просто делала то, что должна была сделать, как робот, выполняющий программу. «Я исправлю это, — думала она. — Я заставлю себя чувствовать». И в этот момент её взгляд метнулся в сторону дверного проёма и наткнулся на фигуру, застывшую в полумраке коридора. Сердце остановилось на мгновение, а потом рухнуло куда-то вниз с глухим стуком. Лиса стояла в дверях кухни. В её руках было пушистое белое полотенце, которое она, очевидно, держала для Дженни, приготовив для её возвращения. Её светлые волосы в тусклом свете казались почти серебряными, а на лице застыло выражение лёгкого замешательства и смущения. Она не смотрела на Сумина. Не смотрела на Дженни. Она смотрела в пол, и её ресницы трепетали, словно крылья бабочки. Дженни застыла как вкопанная. Её руки всё ещё лежали на груди мужа, но внутри что-то оборвалось. Лиса видела. Лиса видела всё – то, как Дженни целовала Сумина с той отчаянной, почти неестественной страстью, как прижимала его к стене. Лиса подняла глаза. Их взгляды встретились – только на секунду, но этого было достаточно, чтобы Дженни увидела, как в светлых глазах мелькнула боль. Лиса опустила взгляд, положила полотенце на край дивана и произнесла тихо, почти шёпотом: — Простите... я просто хотела оставить это для миссис Ким. Я не хотела мешать. Простите. Её голос был ровным, но Дженни услышала в нём дрожь. В следующую секунду Лиса развернулась и почти бегом направилась к лестнице, ведущей в гостевую комнату на втором этаже. Лёгкие шаги затихли, и дверь за ней закрылась с едва слышным щелчком. Дженни, словно очнувшись от транса, резко отстранилась от Сумина. Она отступила на шаг, прижимая ладони к щекам, чувствуя, как воздух, выходящий из лёгких, обжигает горло. Только что она была в его объятиях – и вдруг стала ледяной. Алкоголь испарился мгновенно, словно его и не было. Её голова прояснилась, и вместе с этой ясностью пришёл ужас. — Дженни? — голос Сумина звучал растерянно. — Всё в порядке? — Почему она здесь? — спросила она, и голос её прозвучал ледяным шёпотом, в котором слышалась паника. — Почему Лиса осталась у нас? Ты должен был сказать мне! Сумин поправил сбившуюся рубашку и провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. — Я хотел, но ты... ты начала целовать меня, и я не успел. Прости, Дженни, я не думал, что это будет проблемой. — Что она здесь делает? — повторила Дженни, и в голосе её слышалась сталь. Сумин вздохнул и жестом пригласил её пройти в спальню. Там, в тишине их комнаты, он сел на край кровати, потирая затылок, и Дженни, всё ещё стоя на ногах, уставилась на него с требовательным ожиданием. — Она попросилась остаться, — начал он. — Ты должна была рано утром подписывать контракт на открытие филиала, я случайно проговорился об этом. И она сказала, что хочет приготовить тебе завтрак – настоящий, плотный, чтобы ты была полна сил перед встречей. Дженни моргнула. Контракт. Филиал. Она и правда забыла об этом в своей безумной гонке. И Лиса хотела приготовить ей завтрак? Из-за этого она осталась ночевать? — Почему она не могла приехать утром? — спросила Дженни, стараясь держать голос ровным. — У неё сломалась машина, — мягко пояснил Сумин. — Она сказала, что отдала её в ремонт, и если уедет сейчас, то не успеет добраться к восьми утра. А ей хотелось сделать всё вовремя. Я не видел в этом ничего плохого. У нас есть гостевые комнаты, она могла переночевать, и я не думал, что ты будешь против. Дженни прикусила губу. Это звучало рационально. Это звучало даже заботливо. Но внутри неё всё кипело от противоречивых чувств. Лиса ночует у них. Лиса готовила для неё полотенце, хотела сделать приятное. И Лиса видела, как её хозяйка – женщина, которая так холодно общалась с ней эти две недели, – вдруг накинулась на мужа с фальшивой, показной страстью. Дженни закрыла глаза, и перед ней всплыло лицо Лисы – смущённое, испуганное, с опущенными глазами. Она казалась такой ранимой в тот момент. Такой маленькой и беззащитной. — Я в душ, — выдохнула Дженни, не глядя на мужа. Она ушла в ванную, закрыла за собой дверь и прислонилась к холодной плитке, пытаясь унять дрожь. Стянула одежду, залезла под горячие струи воды и дала волю своим мыслям. Горячая вода обжигала кожу, но Дженни не чувствовала боли. Она стояла, уткнувшись лбом в стену, и думала. Что она сделала? Вместо того чтобы избавиться от наваждения, она лишь усугубила всё. Лиса увидела её – уязвимую, отчаянную, не ту холодную и недоступную хозяйку, которую привыкла видеть. И это было страшно. Но ещё страшнее было то, что в глубине души Дженни чувствовала странное предвкушение. Она хотела узнать, что Лиса думает о случившемся. Каким был её взгляд, когда она смотрела на них. Была ли она разочарована? Обижена? Ревновала? «Ревновала? — мысленно одёрнула себя Дженни. — Господи, о чём ты думаешь? Она просто домработница. Ей нет до тебя дела». Но внутри, где-то в самой глубине, тоненький голосок шептал другое: «А если есть?» Дженни закрыла глаза, и вода смывала слёзы, которых она даже не заметила. Она чувствовала одновременно стыд – за свою слабость, за фальшь перед мужем, за ту сцену, которую увидела Лиса, – и странное, почти болезненное предвкушение. Ей хотелось завтрашнего утра. Хотелось сесть за стол и увидеть Лису, посмотреть в её глаза, попытаться прочитать в них ответ. — Что со мной не так? — прошептала она в пустоту. — Почему я не могу её забыть? Но ответа не было. Только шум воды и тишина. Дженни вышла из душа, когда кожа покраснела от горячей воды, и, завернувшись в халат, крадучись, вернулась в спальню. Сумин уже лежал на кровати, отвернувшись к стене, и его дыхание было ровным. Он уснул, не дождавшись её. Она легла на свою половину, глядя в потолок. Тело было тяжёлым, но мысли метались, как загнанные звери. Она слышала, как где-то в гостевой комнате скрипнула половица, и сердце её сжалось. Лиса тоже не спала. Дженни прижала ладонь к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Закрыла глаза и попыталась уснуть, но перед закрытыми веками всё время стоял образ – светлые волосы, опущенные в пол глаза, тихое «простите» и быстрые шаги, удаляющиеся в темноту. Она уснула только под утро, когда за окном начало светлеть, и сны её были беспокойными, полными золотых волос и смущённых улыбок, от которых внутри всё переворачивалось.