Лето в поместье

      Дождь в июне мог испортить настроение любому, кто запланировал яркие летние каникулы, но это не относилось к Уэнсдей. Она любила такую погоду. Ей нравилось, когда мир обнажал свою мрачную изнанку, краски блекли, а воздух становился плотным и влажным, как вязкий настой.       Моросить начало еще на подъездах к поместью, когда шоссе сменилось узкой, петляющей дорогой. Путь пролегал между скалистыми грядами, которые на фоне серого неба выглядели как ряды надгробий, поставленные слишком близко друг к другу. Капли настойчиво стучали по корпусу лимузина, отбивая известный только им ритм. За окном мелькали холмы, поросшие темными деревьями, чьи кроны уже налились той густой зеленью, которую можно встретить только в этой части Вермонта. Серое небо нависало над ними тяжелым пологом, а туман полз по склонам, цеплялся за хвойные ветви сосен, повисая на них клочьями.       Дорога делала крутой поворот, и каждый раз, когда машина выныривала из очередного изгиба, Уэнсдей казалось, что они забираются все глубже — в место, где царили тишина и покой, словно дом бабушки был намеренно скрыт от остального мира заслоном из густого леса и низких туч.       Поместье Хестер Фрамп находилось в лесной части Андерхилла — небольшого городка, затерявшегося между склонами Зеленых гор и сосновыми борами. До самого города отсюда было меньше десяти минут езды по петляющим проселкам, и лишь изредка можно было увидеть проезжающие мимо грузовики местных фермеров или почтовый фургон. Такая отдаленность была именно тем, что бабушка Фрамп называла «роскошью держать обычных людей на безопасном расстоянии».       Подъездная аллея тянулась на полмили, прежде чем упереться в массивные кованые ворота. По обе стороны от дороги росли старые березы: их белые стволы мелькали за окном машины, подобно призракам. В просветах между деревьями показался массивный фасад особняка, сложенный из серого камня, с остроконечными башнями и высокими узкими окнами. Дом был выдержан в лучших традициях неоготики. Плющ плотно оплетал здание, взбирался на крышу, заглядывая в окна, будто хотел пробраться внутрь. Лес вокруг поместья выглядел густым и нетронутымч, под пологом деревьев царил полумрак даже в дневное время. Территория раскинулась на много акров: сады, лужайки, фонтан, старый пруд с кувшинками — все это было предметом гордости бабушки.       Молчаливый Ларч неторопливо, с той же бесстрастностью, с какой он выполнял все свои обязанности, распахнул дверцу лимузина, и Уэнсдей ступила на дорожку перед главным входом, вдохнув местный воздух, насыщенный ароматами хвои, влажной земли и мокрой травы.       Хестер Фрамп встретила ее на пороге. Она стояла на верхней ступеньке лестницы в длинном черном платье, которое делало ее похожей на статую скорби. Седые волосы были собраны в высокую прическу, губы, тронутые темной вишневой помадой, растянулись в улыбке, а взгляд цепко и оценивающе прошелся по внучке. — Ну наконец-то ты здесь, — произнесла она. В ее голосе чувствовалось тепло, которое она редко кому показывала. — А я уже думала, что мне придется скучать все лето в одиночестве. Ты так давно не приезжала ко мне, это просто неприлично. — Здравствуй, бабушка, — ответила Уэнсдей, не меняясь в лице. — Здравствуй, дорогая. Проходи, нечего мокнуть на пороге. Ты так повзрослела, теперь выглядишь как настоящая Фрамп.       Холл встретил ее полумраком. В углах, на мраморных тумбах, стояли высокие напольные вазы с пышными композициями из живых цветов, которые добавляли в сумрачный холл неуместную ноту жизни. Где-то в глубине дома мерно тикали часы. Уэнсдей окинула взглядом высокие потолки с лепниной, старинные гобелены со сценами охоты на стенах и фамильный герб Фрамп. На портале камина, словно безмолвные стражи, застыли в ряд семь деревянных масок, каждая из которых изображала один из смертных грехов. Их вырезанные лица, искаженные гримасами, казалось, наблюдали за каждым, кто входил в дом. — Твои родители звонили, — бабушка Фрамп остановилась, и ее пальцы легли на деревянные перила лестницы. — Просили, чтобы ты сообщила, когда устроишься. — Я свяжусь с ними. — Сделай милость, — Хестер чуть склонила голову, давая понять, что вопрос закрыт. — Твоя комната на втором этаже, в восточном крыле. Я велела приготовить все, как ты любишь. Варикоз проводит тебя. Встретимся на ужине.       Уэнсдей кивнула. Бабушка Фрамп уже разворачивалась, чтобы уйти, но на полпути остановилась. — И Уэнсдей, — ее голос стал чуть мягче, насколько это вообще возможно для женщины, которая владела бизнесом уже сорок лет. — Не сиди взаперти все лето. Ты так молода. Выберись уже из кокона, в конце лета планируется грандиозный прием. Может быть, познакомишься с кем-нибудь. С твоей-то внешностью. — Внешность не главное, бабушка, — ответила Уэнсдей, — Красота – это временный дар. Я ценю прежде всего внутренний мир.       Бабушка Фрамп хмыкнула с сомнением и скрылась в глубине дома, оставив после себя тяжелый аромат лилий.       Крыло, которое бабушка выделила ей, находилось в дальней части второго этажа. Уэнсдей это более чем устраивало. Чем дальше от хозяйских покоев, тем меньше шансов, что ей придется присутствовать на званных вечерах и портить аппетит бабушкиным гостям своей кислой миной. Она не собиралась наслаждаться животворным теплом, впечатляющими видами и обществом бабушкиных гостей-снобов. Она планировала заняться делом «Убийцы семи мостов» — серией убийств в Северной Каролине. Но вместо этого ей пришлось приехать в поместье. Это была ссылка, которую родители лицемерно назвали «возможностью отдохнуть перед университетом и развеяться». Гомес был восторжен. Мортиша загадочно улыбалась и предавалась воспоминаниям о своей юности, проведенной в стенах этого дома.       Уэнсдей распахнула двойные двери и оказалась в небольшой гостиной. Ее стены были обшиты темными дубовыми панелями, на полу лежал ковер с выцветшим восточным узором. В углу у окна стоял диван, напротив которого возвышался шкаф, забитый книгами в темных переплетах. Уэнсдей прошлась взглядом по корешкам: Шекспир, Байрон, Шелли, несколько томов по ботанике и один трактат о средневековых пытках, который она тут же мысленно записала в список «прочитать до конца лета».       В комнате был наведен идеальный порядок. Уэнсдей провела пальцем по поверхности полок, проверяя их на пыль. В камине, который по бокам охранялся каменными духами огня, лежали дрова, хотя топить в июне было бы безумием.       В другом углу, прислоненная к стене, стояла ее виолончель. Ларч уже принес ее из машины и поставил здесь, заботливо накрыв чехлом от пыли. Уэнсдей провела рукой по темному дереву, проверяя, не повредили ли инструмент в дороге. Она удовлетворенно кивнула, когда струны отозвались тихим, едва слышным гулом. На маленьком столике перед диваном стояли чашка и чайник со свежезаваренным чаем, тарелка с черным виноградом и ее любимыми шоколадными маффинами.       К гостиной примыкала спальня. Уэнсдей толкнула дверь и оказалась в просторной комнате. Кровать с резным деревянным изголовьем стояла у окна, выходящего в сад. Уэнсдей сразу подошла к нему, отодвинула тяжелую бархатную портьеру и выглянула наружу. Участок сада под ее окнами выглядел запущенным. Дорожки заросли травой, скамейки покосились, фонтан еще не работал. Внизу, у самой стены флигеля, возился садовник. Уэнсдей видела только спину в выцветшей клетчатой рубашке. Она отпустила портьеру и отошла от окна. На письменном столе стояла ваза с сухими ветками можжевельника, бабушка помнила, что она не выносит живых цветов. Шкаф был пуст, только пара вешалок и запасное одеяло на верхней полке.       Уэнсдей подошла к чемодану, стоявшему у стены, и щелкнула замками. Когда она открыла крышку, внутри оказалось то, чего она никак не ожидала. Вместо водолазок, рубашек, брюк и грубых ботинок были упакованы шелковые блузы, легкие юбки, платья и даже несколько пар туфель на каблуке. Она перебирала вещи с нарастающим раздражением, на дне вместо привычных пижам и хлопкового белья обнаружила атласные сорочки и вызывающие кружевные и шелковые комплекты. Мортиша заменила почти весь ее гардероб в последний момент, пока Пагсли отвлекал Уэнсдей. Она со злостью закрыла чемодан и отодвинула его в угол. Разбирать это сейчас не было ни сил, ни желания.       Тогда Уэнсдей решила, что после изнурительной дороги ей не помешает принять душ. Ванная комната была небольшой, но с претензией на роскошь. На полу из черно-белой плитки расположилась чугунная винтажная ванна на львиных лапах. На полке специально для нее лежало несколько свернутых полотенец. Она открыла кран, который при повороте издал протяжный, жалобный стон. Уэнсдей не стала наполнять ванну, перекинула рычаг на душ, разделась и, задернув шторку, шагнула под струю. Сначала вода обожгла холодом: тысячи мелких игл впились в плечи, грудь, лицо, заставив кожу покрыться мурашками. Постепенно струя теплела, и напряжение, скопившееся в плечах, начало отпускать. Она закрыла глаза, подставила лицо воде и представила, что стоит под летним дождем в лесу.       Она выключила воду и, закутавшись в черное полотенце, вернулась в спальню. Остановилась у большого напольного зеркала в тяжелой бронзовой раме. Стекло, потемневшее от времени, слегка искажало перспективу, но отражение было отчетливым. На нее смотрело бледное лицо, обрамленное мокрыми прядями, и глаза, которые, как часто замечала бабушка, видели слишком много смертей для своих лет. Она сама поспособствовала этому, с раннего детства приобщая внучку к посещению прощальных церемоний.       Обычно Уэнсдей считала созерцание собственной внешности занятием для нарциссов и людей с избытком свободного времени. Но сейчас она задержалась, рассматривая себя с той же беспристрастной холодностью, с какой патологоанатом изучает анатомический препарат. Она сбросила полотенце и опустила взгляд. Тело, которое она знала наизусть, казалось, решило взбунтоваться против ее воли. Природа, этот безжалостный энтропийный механизм, настойчиво брала свое. Исчезла та угловатая детская мягкость, которая еще год назад делала ее облик почти кукольным. Грудь стала полнее, а бедра приобрели предательскую округлость.       Уэнсдей провела ладонью по животу, чувствуя гладкость кожи, которая казалась ей сейчас чем-то инородным. Она не считалась красивой в общепринятом смысле этого слова. Она казалась окружающим слишком странной и нелюдимой. Весь ее мрачный образ напоминал гравюру, в которую художник забыл добавить красок. У нее никогда не было поклонников, сама она никогда не искала общества противоположного пола. В школе парни обходили ее стороной, потому что в ней чувствовалось что-то такое, от чего хотелось держаться подальше. Колючая, слишком умная, с взглядом, который, казалось, видел их насквозь и не находил ничего интересного. Ее никогда не приглашали на танцы, она не получала любовных записок, подброшенных в шкафчик, не замечала на себе восхищенных взглядов. Только слышала за спиной шепот и смешки, которые игнорировала, пряча свои эмоции внутри. Впрочем, ее это устраивало. Но теперь, глядя на то, как ее собственная плоть трансформируется, превращая ее в нечто женственное, она почувствовала прилив глухого раздражения. Что, если эта метаморфоза сделает ее менее опасной в глазах окружающих? И что, если она встретит того, кто не испугается ее тьмы, а она не найдет причин его оттолкнуть?       Последняя мысль была настолько невыносимо пошлой, что Уэнсдей передернула плечами. Она не была готова стать объектом чьего-то внимания. Мир и так был слишком перенаселен людьми, чей интеллект, стоит им влюбиться, опускался до уровня комнатных растений. Уэнсдей не хотела становиться одной из них. Она отвернулась от зеркала, отгоняя глупые мысли, и натянула первое попавшееся платье, не глядя больше на свое отражение.       Дождь закончился, и в окна заглянуло вечернее солнце. До ужина оставалось еще несколько часов, поэтому Уэнсдей решила исследовать территорию. Она натянула толстовку поверх платья и зашнуровала ботинки на высокой подошве — единственное, что осталось из привычного гардероба. Вышла в сад через боковую дверь старой оранжереи с орхидеями. Любимый бабушкин участок сада простирался на восток от дома; он не был похож на симметричные сады с подстриженным под линейку газоном в остальной части поместья. Это был сад-картина в стиле Клода Моне, который бабушка Фрамп воссоздала в своем неповторимом стиле. Уэнсдей остановилась на деревянном мостике, перекинутом через небольшой пруд.       Среди ряски темнели кувшинки «Черная принцесса» с тяжелыми восковыми цветками глубокого темно-бордового цвета; они напоминали застывшие капли запекшейся крови, аккуратно положенные на воду. Их строгая, холодная красота подходила этому месту куда больше, чем любые яркие цветы. В глубине пруда, среди корней кувшинок, лениво двигались белые с черными крапинками карпы, похожие на ожившие драгоценности. Вокруг, по берегам, росли синие и лиловые ирисы, которые казались почти черными в тени. Их мечевидные листья торчали из воды как пики, а бархатные двухъярусные цветы свисали к воде, словно любовались в отражении собственной красотой. Дальше, за прудом, начинался настоящий цветник: дельфиниумы, люпины, наперстянки, пионы, которые цвели так буйно, что их крупные головки клонились к земле под собственной тяжестью. Воздух был густым и приторно-сладким от запаха цветов.       Уэнсдей не любила эту роскошь. Она напоминала ей о том, как бабушка Фрамп относилась к деньгам — выставляла их напоказ, превращая в интерьеры, сады, драгоценности. Аддамсы, напротив, вели более аскетичный образ жизни. Гомес мог купить особняк в любом конце света, но предпочитал старый, облупившийся дом в Кладбищенском переулке. Мортиша носила платья, сшитые на заказ, но без вычурных украшений — только кружево, бархат и старинное серебро. Уэнсдей выросла в уверенности, что истинная элегантность — это умение владеть богатством, не выставляя его на всеобщее обозрение. Бабушка Фрамп думала иначе. Ее сад кричал о достатке. Каждый цветок здесь был дорогим, каждый куст — редким, каждый камень в пруду был привезен из другого конца света. Это был сад человека, который боялся, что о его деньгах забудут, если он сам о них не напомнит.       Уэнсдей прошла по мостику, задержалась у куста пионов, сорвала темно-бордовый пышный бутон и принялась крутить его в пальцах. Лепестки были мягкими, влажными после дождя и пахли горько-сладко, как вишневая настойка.       Она не заметила, как свернула с главной дорожки. Тропинка, усыпанная мелким гравием и листьями, вилась между куртин шиповника и вела к заднему флигелю. Здесь сад был более диким, менее ухоженным. Виноград оплетал стену флигеля, розы росли сами по себе, кусты никто не подстригал уже какое-то время. У клумбы с розами кто-то возился. Уэнсдей слышала стук секатора и шорох срезаемых веток. Именно там она увидела садовника. Он стоял на коленях, полностью поглощенный работой, и не замечал ее присутствия. Широкие плечи обтягивала старая, выцветшая футболка, рукава которой были обрезаны, открывая загорелые, перепачканные в земле руки. Рубашка, в которой она видела его из окна, была повязана на бедрах. Каштановые кудри, влажные от пота, прилипли ко лбу. — Ты в курсе, что это роза, а не сорняк, и она требует более почтительного обращения? — спросила Уэнсдей, не скрывая ехидства в голосе.       Парень вздрогнул от неожиданности и резко поднял голову. Уэнсдей успела заметить глаза, цветом напоминающие лесной орех, и челюсть, напрягшуюся от ее слов. — Очевидно да, — ответил он, убрав упавшую на лоб прядь тыльной стороной ладони и оставив на лбу грязную полосу. — А ты в курсе, что подглядывать, когда человек работает, невежливо? — Я не подглядываю. Я наблюдаю за тем, как ты издеваешься над растениями. Уточню у бабушки, входит ли это в число твоих обязанностей. Парень поднялся во весь рост, и Уэнсдей поняла, что он выше ее на голову. Он смотрел на нее сверху вниз, в его глазах уже не было растерянности — только спокойная, чуть насмешливая уверенность. — А, так ты внучка миссис Фрамп, — он протянул грязную руку для рукопожатия, но тут же, будто вспомнив что-то, отдернул ее и неловко вытер о свои штаны. — Тайлер. Я работаю здесь. — Я заметила твою работу, — Уэнсдей кивнула на клумбу. — Сад погибнет с таким горе-садовником.       Уголок его рта дернулся в невеселой усмешке. — А ты уже облачилась в траур, чтобы его оплакивать?       Уэнсдей прищурилась. Этот парень не был похож на обычных людей. Он не лебезил, не пытался уйти от ответа и, кажется, совсем ее не боялся. Это было даже интересно. — На это у меня нет времени, — она хотела уйти, но остановилась и бросила напоследок: — Если хочешь спасти эти розы, перестань их нещадно кромсать. Они заражены тлей. Разбрызгай на кусты однодневный раствор крапивы и внеси под кусты пепел — он отпугнет муравьев, укрепит корневую систему и иммунитет к грибковым заболеваниям, а также снизит кислотность почвы.       Тайлер окинул ее взглядом, в котором читалось изумление. — А ты еще та штучка, — пробормотал он себе под нос, опускаясь обратно на колени.       Она развернулась и пошла к дому, чувствуя на себе его долгий взгляд.

***

      Ужин подавали ровно в восемь. Это был закон, который бабушка Фрамп не нарушила бы, даже если бы начался апокалипсис. Уэнсдей спустилась в столовую за минуту до удара в гонг, с волосами, собранными в две тугие косы. Она переоделась в черное платье в мелкий горох — одно из немногих, которое сочла приемлемым из того, что Мортиша подложила в ее чемодан.       Столовая не изменилась с ее прошлого визита: стены, оклеенные обоями глубокого винного оттенка, витражи с мифологическими животными, потолок с фарфоровыми змеями, длинный стол из темного дуба на двенадцать персон, тяжелые портьеры на окнах, старинные канделябры с настоящими свечами. Бабушка принципиально не пользовалась электричеством во время еды, утверждая, что живой огонь помогает лучше переваривать пищу и болтовню неприятных собеседников. Бабушка Фрамп уже сидела во главе стола. На ней было черное платье с кружевным воротником и сапфировой брошью у горла. — Садись, — сказала она, поднимая глаза от тарелки. — Как устроилась? — Благодарю за комнату, — ответила Уэнсдей, занимая место по правую руку от бабушки. — И за чай с маффинами. Это было предусмотрительно. — Я рада, что тебе понравилось, — бабушка Фрамп взяла салфетку и аккуратно развернула ее. — Я старалась для дорогой внучки. Хотя, признаюсь, выбирала между твоими любимыми маффинами и теми, что люблю сама.       Уэнсдей последовала примеру бабушки, положив салфетку на колени. Прислуживала за столом Варикоз — дворецкая бабушки, пожилая женщина с лицом, напоминающим треснувшую фарфоровую маску. Она двигалась бесшумно, словно тень, и появлялась за плечом именно в тот момент, когда в ней нуждались, ни секундой раньше, ни секундой позже. Они ели в тишине, которую нарушал только звон столового серебра и тихое потрескивание свечей. — Можно вопрос? — Уэнсдей отложила вилку. — Ты уже задала его. — Почему сад под моими окнами в таком состоянии? Не думай, что я жалуюсь. В таком виде он больше мне по душе, потому что напоминает сад у нашего дома в Нью-Джерси.       Бабушка Фрамп подняла глаза. — За ним никто не присматривал, пока я искала замену старому садовнику. Он умер в апреле от инфаркта, — сообщила она с той же интонацией, с какой говорила о погоде. — Мне жаль, — сказала Уэнсдей. — Ему уже все равно, — бабушка Фрамп отпила из бокала. — Нового садовника я наняла три недели назад. Молодой парень, Галпин. Сын шерифа из соседнего Джерико. Работает хорошо, но с характером. — Я заметила, — ответила Уэнсдей и тут же пожалела о сказанном. Бабушка Фрамп прищурилась. — Вы уже познакомились? — Мы обменялись парой фраз. Он оказался разговорчивым. — Это проблема? — Нет. Никаких проблем, если не пересекаться с ним. Бабушка Фрамп хмыкнула и вернулась к еде. — Он будет приводить в порядок весь сад к концу лета. Тот участок на заднем дворе в первую очередь. Там будет располагаться одна из площадок для проведения приема. — Прием будет таким масштабным? — Уэнсдей подняла бровь. — Да. Ежегодный благотворительный обед назначен на август. Приезжают все: попечители фонда, конкуренты по бизнесу, элитные гости. В прошлом году твоя мать извинилась за тебя, сказала, что ты больна. — Я правда была больна. — В этом году ты не отвертишься, — бабушка Фрамп отрезала кусочек мяса. — Ты уже взрослая. Пора показать свое лицо миру. — Мое лицо, бабушка, — ответила Уэнсдей, — обычно вызывает у людей желание спрятаться. Оно не создано для того, чтобы его показывать.       Бабушка неодобрительно покачала головой, и они снова замолчали. Уэнсдей смотрела, как пламя свечи пляшет на серебряной крышке супницы, и вдруг подумала о садовнике, который теперь будет работать под её окнами. Это будет долгое лето.