Лето в поместье

      Весь следующий день Уэнсдей не выходила из своего крыла. Сначала она разобрала чемодан и еще раз убедилась, что большая часть вещей совершенно непригодна для ношения. Все, что она посчитала неподобающим, отправилось в самый дальний угол шкафа, а на видное место она повесила несколько футболок-поло, платьев и юбок, которые Мортиша по ошибке или из жалости оставила в чемодане. Белье она перебирала с мрачным раздражением, раскладывая по полкам так, чтобы не натыкаться на него взглядом каждый раз, когда открывала дверцу.       Затем она снова осмотрела каждую комнату своего крыла. В гостиной передвинула кресло ближе к окну, разместив рядом виолончель, чтобы на нее падал рассеянный свет. Уэнсдей несколько раз провела смычком по струнам, проверяя, не расстроился ли инструмент. Она играла недолго и, убедившись, что звук чистый и ровный, отложила смычок. На письменном столе разместилась печатная машинка, а в ящике нашлись карта Вермонта, чистая бумага и ручки.       На второй день Уэнсдей устроилась на подоконнике с книгой в руках, поджав под себя ноги. Она читала «Преступление и наказание» и периодически уничтожала комаров, которые осмеливались нарушать ее личное пространство. Одна створка окна была распахнута настежь, впуская влажный теплый воздух. Отсюда открывался вид на задний двор, где работал Тайлер. Монотонный звук газонокосилки, которую он толкал перед собой на лужайке, невольно притягивал внимание. Его плечи напрягались при каждом повороте, рубашка промокла от пота и прилипла к спине, обрисовывая рельефы мышц. Он двигался размеренно, и в этом было что-то гипнотическое.       На второй час своей работы Тайлер остановился, выключив газонокосилку. Он откинул со лба прилипшие кудри и повернул голову к окну, встретившись с ней взглядом. Уэнсдей замерла, чувствуя, как в груди разливается что-то липкое и горячее. Он улыбнулся ей, но не так вежливо и заискивающе, как положено улыбаться хозяйским внучкам, а вызывающе, будто говорил: «Я знаю, что ты на меня пялишься». Уэнсдей демонстративно перевернула страницу, делая вид, что читает, но пальцы на корешке чуть дрогнули. Тайлер уже снова взялся за газонокосилку, нарушая ту странную завороженность, в которую она только что погрузилась.       Вечером, когда солнце начало клониться к горизонту, Уэнсдей вышла на небольшой балкон, примыкавший к ее спальне. Она оперлась о каменные перила и замерла, глядя, как небо над Андерхиллом окрашивается в лиловые и глубокие фиолетовые тона. Где-то вдалеке кричали птицы, собираясь на ночлег, их голоса звучали приглушенно, будто доносились из другого мира.       Солнце скрывалось за лес, окрашивая деревья в чернильную зелень. Тени ложились на траву, растворяя очертания сада. Уэнсдей стояла неподвижно, чувствуя, как тишина опускается на дом, сад и весь этот пропитанный историей уголок Вермонта. Когда она уже собиралась вернуться в комнату, она заметила, как Тайлер выходит из флигеля. Она видела, как он закрыл дверь, наклонился, поднял керамический горшок и что-то положил под него. Она поняла, что это был ключ, потому что он еще раз проверил, хорошо ли тот спрятан, и только потом пошел по направлению к калитке. Уэнсдей следила, пока его фигура не скрылась за деревьями. Потом перевела взгляд на горшок с бегонией кроваво-красного цвета. Она не знала зачем, но запомнила его.       На следующий день Уэнсдей спустилась к завтраку с небольшим опозданием — после бессонной ночи, проведенной за чтением и разглядыванием теней на потолке под навязчивые мысли. Бабушка Фрамп сидела во главе длинного стола с чашкой черного кофе в одной руке и газетой в другой. Утренний свет просачивался сквозь тяжелые портьеры, оставляя на скатерти длинные полосы. Столовую наполняли ароматы свежего хлеба и жареного бекона. Уэнсдей знала, что бабушка не станет есть раньше, чем дочитает газету. Таков был ее ритуал. Услышав шаги, Хестер отложила газету и внимательно оглядела внучку поверх очков. Ее взгляд задержался на темных кругах под глазами Уэнсдей, но она не сделала замечания, только неодобрительно поджала губы. — С началом нового дня, бабушка, — сказала Уэнсдей, занимая место по правую руку от нее. — Здравствуй, дитя. Как ты? — Погода просто отвратительная, — ответила Уэнсдей, кивая в сторону окна, за которым сияло солнце. — Верно, но пока терпимо, — бабушка Фрамп отпила глоток кофе. — Когда закончится дождливый июнь, начнется жаркая пора. — Для меня звучит как трагедия. Ненавижу это время года. Бабушка Фрамп хмыкнула. — Прости, что не уделяла тебе время в эти дни, — сказала она, не глядя на Уэнсдей. — Была занята. Мои подчиненные не могут ничего решить самостоятельно, а управляющий похоронного бюро, видимо, решил, что его задача — наслаждаться жизнью, а не работать. — Ничего страшного, — ответила Уэнсдей. — Я провела два дня в обществе Достоевского. Нисколько не жалею об этом. Бабушка Фрамп отставила чашку и положила руки на стол, давая понять, что светская часть разговора закончена. — Сегодня мы это исправим, — сказала она. — Ближе к полудню к нам приедут мои знакомые. Ты тоже должна присутствовать. Уэнсдей взяла чашку с кофе, которую перед ней поставила бесшумно возникшая Варикоз, сделала глоток и поморщилась. Кофе был недостаточно крепким. — Не хочу вам мешать, — сказала она, принимаясь за завтрак. — Лучше посижу у себя. — Уэнсдей, — тон бабушки изменился. — Я не для того пригласила тебя на лето, чтобы ты сидела в одиночестве в четырех стенах. Сегодня ты почтишь нас своим присутствием. Иначе я распоряжусь убрать из твоей комнаты все книги. — Ты не посмеешь. — Посмею, — бабушка Фрамп откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — И книги, и виолончель, и твою печатную машинку. Оставлю только голые стены и кровать. Уэнсдей знала, что бабушка не шутила. В их семье угрозы и манипуляции всегда были рабочим инструментом. — Я чувствую себя здесь пленницей. Могу я посетить вас в следующий раз? — спросила она, намазывая черничный джем на тост. — Я еще недостаточно отдохнула после дороги. — Сегодня, — отрезала бабушка Фрамп, возвращаясь к газете. — Ко мне придут важные дамы. У каждой из них есть перспективные сыновья и знакомые молодые люди. Покажи себя в правильном свете. — Для чего мне это? Я не собираюсь влюбляться, выходить замуж и становиться домохозяйкой, — ровно ответила Уэнсдей. — У меня другие планы на жизнь. Бабушка Фрамп хитро посмотрела на нее поверх очков. — Я не предлагаю тебе влюбляться и становиться домохозяйкой. Оставь эти глупости для своей матери. Надо присмотреть выгодную партию, чтобы жить в свое удовольствие и заниматься тем, чем хочешь. Известный факт: хороших женихов разбирают еще щенками. Нужно выбрать одного такого и держать рядом с собой. Она взяла чашку и сделала глоток, давая Уэнсдей время переварить сказанное. — И выходи хоть иногда на улицу, — добавила она, ставя чашку на стол. — Бледность тебе к лицу, но не хотелось бы спутать тебя с клиентами-покойниками. Уэнсдей хотела возразить, но Хестер подняла руку, останавливая ее. — Не перечь мне, я… — Хорошо, — перебила Уэнсдей, сама не ожидая от себя такого быстрого согласия. — Я выйду к гостям. Бабушка Фрамп кивнула, показывая свое удовлетворение от ее ответа. Она снова углубилась в чтение, давая понять, что разговор окончен. — Но мне нечего надеть, — сказала Уэнсдей. — О чем это ты? — бабушка Фрамп снова подняла глаза от газеты. — Твоя мать сказала, что обновила весь твой гардероб. — Я не ношу такое. Она выложила всю мою одежду. Юбки слишком короткие, — Уэнсдей встала, чтобы продемонстрировать ту, в которой сейчас была. — А платья открытые. Отвези меня в город, чтобы я могла купить себе что-нибудь приличное. Бабушка Фрамп окинула ее взглядом с головы до ног. — Не вижу ничего страшного. Варикоз сейчас очень занята по дому, у нее много поручений, к тому же она возит меня на работу. Освободится к концу месяца. Пока выбери из того, что есть. — Но тут нет выбора, бабушка. Это компромисс с моей совестью. Я могу носить такие наряды только в том случае, если планирую провести вечер в обществе, где цена моей личности измеряется длиной подола. Хестер усмехнулась, но глаза ее оставались серьезными. — Ты драматизируешь. Твоя мать просто хотела, чтобы ты выглядела соответственно возрасту. — Моя мать хотела, чтобы я выглядела как ее уменьшенная копия, готовая к светским мероприятиям, — отрезала Уэнсдей. — Я не собираюсь этого делать. Если мне не дадут выбора, я буду ходить голой. Хотя, возможно, даже это не убедит тебя. Бабушка Фрамп сняла очки и медленно, с нажимом, положила их на стол. — Не зли меня с утра, Уэнсдей. Твоя мать была проблемой, потому что ее всегда хотелось прикрыть дополнительной одеждой, а тебя, похоже, надо немного раскрыть. Это не одно и то же, но раздражения добавляет одинаково. И не угрожай мне голым выходом, внучка. Я знаю, что ты этого не сделаешь. — Ты же всегда меня понимала, grandmama, — Уэнсдей шагнула ближе к бабушке и оперлась ладонями о край стола. — Одежда — это не просто ткань для меня, это мой стиль, часть моей личности. Я не хочу чувствовать себя беззащитной, даже если это просто завтрак в собственном доме. Бабушка Фрамп пристально посмотрела на нее. В глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение и понимание. — Хорошо, — сказала она коротко. — Я поговорю с Варикоз. Может быть, у нее остались старые вещи Офелии, что-нибудь, в чем ты будешь чувствовать себя комфортно. — Договорились, — кивнула Уэнсдей, выпрямляясь. Она развернулась и пошла к двери, чувствуя на себе пристальный взгляд бабушки. — Уэнсдей, — окликнула ее Хестер уже у самого выхода. Уэнсдей остановилась, не оборачиваясь. — Если хочешь, я могу попросить Галпина отвезти тебя в город. Уэнсдей замерла на секунду. Мысль о том, чтобы остаться с Тайлером наедине в машине, заставила ее внутренне напрячься. — Не стоит, — ответила она. — Я подожду Варикоз. Или ты сама найдешь время. Она шагнула за порог и закрыла за собой дверь, но в коридоре остановилась, прижавшись спиной к стене. «Галпин отвезет», — повторила она про себя. «Еще чего не хватало». Уэнсдей поднялась к себе, чувствуя, как ее накрывает новой волной раздражения. Она не хотела никого видеть, улыбаться незнакомым людям и слушать, как ее обсуждают и оценивают, будто она — экспонат на выставке. Она вошла в спальню и открыла шкаф, с мрачной решимостью перебирая немногочисленные наряды, которые сочла приемлемыми. Она уже собиралась снова выбрать платье в горох, но в этот момент раздался настойчивый телефонный звонок. Уэнсдей вздрогнула и замерла, прислушиваясь. Телефон стоял на столике в гостиной ее крыла. Звонить мог только кто-то из родителей, с которыми она так и не связалась со дня приезда. Видимо, решили проверить, жива ли она. Она вышла из спальни и взяла трубку. — Ну наконец-то ты ответила, дорогая. Мы так и не дождались звонка от тебя, — голос Мортиши сочился мягким недовольством. — Вчера я разговаривала с твоей бабушкой. Она сказала, что ты заперлась в комнате и никуда не выходишь. — Я вела интенсивное исследование русской души. — Дорогая моя, ты всегда найдешь повод, чтобы погрузиться в мрачные размышления. — Это хоть немного отвлекает от мыслей о моем новом гардеробе. — Ты уже разобрала чемодан? — спросила Мортиша. В ее голосе промелькнула та самая интонация, с которой она обычно сообщала о чем-то, что должно было вызвать у дочери тихое бешенство. — Мне показалось, тебе пригодятся более женственные наряды для лета. — Мама, я нашла в чемодане вызывающие сорочки и кружевное белье. Почему по-твоему они должны мне пригодиться? Ты что собирала меня для отправки в гарем? — Ты преувеличиваешь. — Я не преувеличиваю. Это предательство, мама. Ты отправила меня в ссылку и поместила в слабую позицию. Это неравная схватка. Я не позволю стереть свою индивидуальность и посягнуть на право носить то, что я хочу. Мортиша тихо рассмеялась — это означало, что она не воспринимала возражения дочери всерьез. — Скорпиончик, но мы не враги друг другу. О какой схватке ты говоришь? Ты не можешь провести все лето в своей подростковой одежде. Пора показать, что ты не только умна, но и красива. К тому же у твоей бабушки часто бывают гости. — Гости — это очередная ловушка. Как раз сегодня состоится мое первое чаепитие в этом доме, — ответила Уэнсдей с ледяной усмешкой. — А я не могу найти ничего, в чем могла бы спуститься в гостиную. — Но там так много красивых вещей, — парировала Мортиша, и в ее голосе послышалось что-то похожее на обиду. — Я старалась. Я не хотела тебя расстраивать, ma chérie. Надень сегодня платье с воротником, если остальные тебя смущают. — Хорошо, но это максимум уступок, на который ты можешь рассчитывать. — Платье с воротником — это прекрасно, — неожиданно раздался в трубке голос Гомеса. Похоже, он забрал трубку у Мортиши. — Моя грозовая тучка, как ты? — Женщины в этой семье вступили в сговор против меня. Grandmama подбирает мне женихов, мать — наряды. Я чувствую себя марионеткой в чужом спектакле, — ответила Уэнсдей, впервые в голосе мелькнула тень настоящей эмоции. — Но я планирую отбиваться. — Держись, моя гадючка, — голос Гомеса был полон искренней гордости. — Я знаю, ты справишься. А если станет совсем невыносимо, я приеду и отвлеку Хестер своими рассказами. Она от них засыпает через пять минут. — Спасибо, папа. Я запомню. Но лучше бы ты отвлекал маму. — Не злись на нее слишком сильно, — добавил он уже тише. — Она просто хочет, чтобы ты была счастлива. Даже если ее методы, скажем так, нетрадиционные. — Я знаю, — ответила Уэнсдей. — Но каблуки я не надену даже под страхом смерти. — Справедливо, — улыбнулся Гомес в трубку. Разговор закончился. Ей стало немного легче от того, что она высказала матери свое возмущение, и от того, что отец, как всегда, оказался на ее стороне.

***

      К полудню, облачившись в короткое черное платье с высоким воротником и кружевными манжетами, надев на ноги лаковые туфли на плоской подошве, Уэнсдей спустилась в комнату, где бабушка уже принимала гостей. Гостиная, обычно мрачная и прохладная, сегодня выглядела иначе. Панорамные окна были распахнуты, легкие занавески колыхались от ветра. На стенах можно было рассмотреть сцены с иллюстрациями к «Фаусту» Гете. На низком столике, покрытом белой кружевной скатертью, стоял тонкий фарфоровый сервиз с росписью в виде черных летучих мышек. Рядом с чайником — вазочка с песочным печеньем и тарелка с нарезанным лимоном.       Гостей было трое. Две дамы в шляпах и летних платьях, с жемчужными нитками на шее, сидели на диване, оживленно обсуждая что-то. Третья, которую Уэнсдей сразу узнала, стояла у окна и рассматривала сад. Она с детства помнила эту высокую, статную женщину с властным голосом и привычкой говорить так, будто она всегда обращалась к аудитории. На ней было перламутрово-серое платье с длинной нитью гранатового ожерелья, волосы, седые и аккуратно завитые, блестели в солнечном свете. — А вот и моя внучка, — объявила Хестер, жестом приглашая Уэнсдей войти. — Уэнсдей, дорогая, это Элизабет Уинтерс и Маргарет Холлоуэй. И, наверное, ты помнишь Корделию Блэквуд, мою давнюю подругу? Уэнсдей сделала шаг вперед, изобразив подобие улыбки, которая больше походила на оскал. — Приятно познакомиться, миссис Уинтерс, миссис Холлоуэй, — сказала она, кивая. — Корделия, вы не изменились. С детства помню ваш удивительный голос — его было слышно во всех уголках дома. Корделия просияла, восприняв это как комплимент. — Ах, Уэнсдей! Ты выросла! Какая ты стала… — она на мгновение замялась, подбирая слово, — …необычная. Вылитая мать. Уэнсдей внутренне поморщилась, но улыбка осталась на месте. — Твоя бабушка говорит, ты интересуешься криминальными хрониками и тру-краймом? — Изучаю человеческую природу в ее самых темных проявлениях, — ответила Уэнсдей. Корделия театрально рассмеялась. — О, она и правда твоя внучка, Хестер! — Садись, дитя, — бабушка жестом указала на кресло напротив себя. — Корделия рассказывает мне о Ксавье, своем крестнике. Уэнсдей села, чувствуя, как внутри просыпается скука. «Ксавье», — повторила она про себя. — «Тот мальчик, который приезжал сюда, когда они были детьми». Она вспомнила, как он ходил за ней по пятам, куда бы она ни пошла. И как плакал, когда его вытаскивали из пруда, в который он упал, пока пытался достать ей кувшинку. — Он стал настоящим художником, — женщина устроилась на диване, сложив руки на коленях. Ее глаза засияли гордостью. — Талант у него, скажу я тебе, необыкновенный. Сейчас работает над серией картин, посвященных дикой природе. В основном — пейзажи. Такие светлые, воздушные, проникнутые покоем. Уэнсдей заставила себя кивнуть, хотя слово «светлые» резануло слух. — Пейзажи, — повторила она ровно. — Это благородно. — О, ты даже не представляешь! — восхищенная крестная подалась вперед. — Он рисует ночные поля, леса в тумане, закаты. Говорит, что в природе есть своя глубокая магия. Ты бы видела его последнюю работу — старое кладбище на рассвете. Такая пронзительная тоска! Прямо как в твоих историях, дорогая, — добавила она, глядя на Уэнсдей. Уэнсдей приподняла бровь. — Вы читали мои романы? — Твоя бабушка дала мне пару, — улыбнулась женщина. — Очень нетривиально. Мрачно, но с изюминкой. Ксавье тоже понравилось. Он сказал: «Крестная, какая у нее фантазия». Уэнсдей с трудом подавила желание закатить глаза, когда женщина изобразила восторженный тон своего крестника. — Может быть, он напишет твой портрет? — мечтательно добавила Корделия. — Это была бы чудесная работа. Бледное лицо, черное платье, глаза, полные загадок. Очень художественно. Уэнсдей на секунду представила, как сидит неподвижно несколько часов, пока Ксавье пытается уловить «ее загадочность». — Я ценю предложение, — ответила она. — Но не думаю, что я хороший объект для изображения. Предпочитаю оставаться за кадром. Мисс Блэквуд рассмеялась, принимая это за скромность. Бабушка Фрамп, наблюдавшая за разговором, послала ей неодобрительный взгляд. — Уэнсдей, — вмешалась она, — не будь такой категоричной. Искусство — это прекрасная возможность для сближения. Ксавье мог бы приехать на недельку и показать тебе свои работы. Наверняка у вас нашлись бы общие темы для разговора. Уэнсдей мысленно перевела взгляд на потолок. «Общие темы. Например, моя ненависть к светлым пейзажам и его любовь к ним». — Возможно, — сказала она вслух. — Если у него найдется время. Корделия просияла, явно восприняв это как согласие. — Чудесно! Я скажу ему. Он будет так рад! Уэнсдей взяла чашку с чаем, чтобы занять руки, и сделала глоток горячего крепкого напитка, чтобы не думать о том, что только что согласилась на возможное вторжение Ксавье в свое лето. Бабушка Фрамп кратко посмотрела на нее и удовлетворительно улыбнулась. Уэнсдей сделала еще один глоток и уставилась в окно, где солнечный свет заливал сад. «Интересно, — подумала она, — у Тайлера есть какой-нибудь талант?» Пока она видела только, как он красиво выстригает газон. Уэнсдей улыбнулась уголком губ, чувствуя, что эти мысли ей нравятся куда больше, чем размышления о пейзажах Ксавье.       Тем временем Элизабет Уинтерс и Маргарет Холлоуэй, словно сговорившись, принялись рассказывать о своих сыновьях. Элизабет, женщина с тонкими, нервными пальцами, которыми она постоянно теребила жемчужную нить, сообщила, что ее старший, Артур, заканчивает юридический факультет в Бостоне и уже нашел стажировку в престижной фирме. Маргарет, более оживленная и громкая, перебила ее, чтобы похвастаться Уильямом, который изучает архитектуру. Уэнсдей слушала вполуха, кивала в нужных местах и пила чай, который уже начал остывать. Она чувствовала, как терпение медленно покидает ее тело, уступая место глухому раздражению. Элизабет, не унимаясь, заметила, что Артур был бы рад познакомиться с Уэнсдей поближе, а Маргарет тут же подхватила, что Уильям тоже ищет «интеллектуальную компанию». Уэнсдей ощутила, как ее глаз начинает дергаться. В этот момент Корделия, которая все это время с легкой усмешкой наблюдала за происходящим, решила вмешаться и, к облегчению Уэнсдей, перевела разговор в другое русло. — Ах, молодость. Какие сейчас все правильные. Мы с твоей бабушкой в свое время такое вытворяли в Европе, что тебе и не снилось, — воскликнула Корделия. — Я еще помню, какой она была бесшабашной. Хорошие были времена. — Твой дедушка был с нами. Он знал, как продать что угодно кому угодно и как обойти таможню, — усмехнулась Хестер, отпивая чай. — Это все было до того, как смерть стала моим бизнесом. Уэнсдей подняла бровь. — То есть ты хочешь сказать, что семейный бизнес начался с афер? — С дела, которое требовало смелости и смекалки, — поправила бабушка. — Твой дедушка был настоящим виртуозом. Он знал, как сделать так, чтобы богатые люди с улыбкой расставались с деньгами. Настоящее мастерство. Хестер улыбнулась, и в ее глазах мелькнула тень той самой девчонки, которая когда-то обманывала богачей по всей Европе. Разговор о бурной молодости затянулся. Корделия с упоением вспоминала, как в двадцать лет они умудрились продать поддельную антикварную брошь настоящему графу. Уэнсдей сидела неподвижно, делая вид, что слушает, но на самом деле она уже мысленно была в другом месте. Наконец, когда Корделия начала рассказывать, как они сбегали от разгневанного маркиза, Уэнсдей поняла, что ее терпение достигло предела. Она аккуратно поставила чашку на блюдце и поднялась с кресла. — Прошу прощения, — сказала она, обращаясь к бабушке. — Я вспомнила, что мне нужно проверить кое-что для учебы. Бабушка Фрамп бросила на нее быстрый взгляд, в котором читалось сомнение, но Корделия уже увлеклась новой историей — о том, как они обхитрили контрабандиста в порту Марселя, и Хестер решила не спорить. — Хорошо, — кивнула она. — Можешь идти.       Уэнсдей попрощалась и выскользнула из гостиной, бесшумно закрыв за собой дверь, и направилась в свою комнату. «Божественная комедия» ждала на столе в гостиной. Она взяла книгу и направилась к лестнице, которая вела к черному ходу. Та находилась в конце коридора, за старой дубовой дверью, которую никто никогда не запирал. Уэнсдей спустилась по узким, скрипучим ступеням, прошла через кухню, где Варикоз натирала столовые приборы до такого состояния, что в них можно было увидеть отражение собственной души. Вышла к заднему крыльцу, на каменных ступеньках которого лежала тень от навеса. В воздухе пахло нагретой травой и землей. Уэнсдей села на ступеньку, положила книгу на колени и открыла ее. В саду было тихо и пусто. Только ветер шевелил листву деревьев, и где-то вдалеке стрекотали кузнечики. Она успела прочитать несколько строк, когда появился Тайлер.       Он нес два ведра с торфом, которые слегка постукивали в такт его шагам. Заметив ее, он на мгновение замедлился, кивнул в знак приветствия и подошел к клумбе, расположенной недалеко от нее. Поставил ведра и направился обратно к сараю рядом с флигелем за остальным инвентарем. Вернулся он с лопатой и граблями, перекинутыми через плечо, и сразу же принялся за работу. На нем не было рубашки — только штаны, низко сидящие на бедрах, и сапоги. Панама болталась на спине. Тайлер возился с клумбой, перекидывая землю, чтобы потом высадить однолетние растения. Пот лился с него градом, и он то и дело вытирал лоб тыльной стороной ладони. Уэнсдей перевернула страницу, не прочитав ни слова. Она старалась не обращать на него внимания, только иногда, краем глаза, ловила его движение. Рядом с Тайлером лежали небольшие саженцы, которые он позже начал высаживать ровными, аккуратными рядами. Его плечи напрягались при каждом движении, руки работали быстро и уверенно. Через полчаса он выпрямился, потянулся и повернулся к ней. — Что читаешь? — спросил он. — Данте в оригинале, — ответила Уэнсдей. — Ты знаешь итальянский? — удивленно протянул он. Уэнсдей медленно подняла голову и посмотрела на него. Он стоял, опершись на лопату, и улыбался ей, сверкая белыми зубами. Панама наконец оказалась у него на голове, он сдвинул ее на затылок, открывая лицо. Футболку надеть он так и не удосужился. Уэнсдей прошлась быстрым взглядом по его плечам и торсу, оценивая его атлетичное телосложение. Она подняла взгляд на его лицо, задерживаясь на линии челюсти и на капельках пота, стекающих по шее и теряющихся в ключицах. — Переводы всегда упрощают текст, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Исходник помогает лучше понять суть. — Ага, — кивнул Тайлер. — Поэтому ты так долго не меняешь страницу. Уэнсдей холодно улыбнулась. — Если ты закончил свою мысль, может быть, продолжишь работать? Я пришла сюда за тишиной, а не за светской беседой. Мне уже хватило сегодня. — А ты всегда такая любезная, или у тебя сегодня плохой день? — У меня никогда не бывает хороших дней. Я Аддамс. Тайлер хмыкнул, поправил панаму, и снова взялся за лопату, отчего его бицепс напрягся. Но прежде чем отвернуться, он на секунду скользнул взглядом вниз к её ногам, открытым выше колен. Уэнсдей заметила это движение и почувствовала, как внутри царапнула неловкость. Она машинально дернула край платья, пытаясь натянуть его ниже. — Хозяева — боги, — бросил он. — Тишина так тишина.       Уэнсдей смотрела ему в спину ровно три секунды. Потом снова уткнулась в книгу, удерживая на месте подол платья. Она просидела так, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая сад в теплые медные тона. Тайлер давно ушел заниматься другой клумбой, оставив после себя аккуратно высаженные темно-бордовые бархатцы и фиолетовые вербены. По краям расположились цветки белого душистого табака. Уэнсдей заметила, как на контрасте с мрачным, почти угольным цветом смотрится белый, придавая композиции законченный вид. Она поднялась, отряхнула платье и направилась обратно в дом. Духота уходящего дня висела в воздухе, но среди личных вещей она казалась менее токсичной. Уэнсдей прошла к себе и села за письменный стол. Перед ней стояла печатная машинка, ритмичный стук клавиш которой всегда действовал на нее успокаивающе.       Она заменила лист бумаги, заправила его в валик и замерла. Пальцы в ожидании лежали на клавишах. Обычно она начинала с убийства или с описания трупа. Но сегодня поступила иначе. Она закрыла глаза, и перед ней возник Тайлер. Он стоял, сжимая в руке лопату, и улыбался ей, будто знал о ней что-то, чего ей было неизвестно. Она решила, что этот образ требовал немедленной вивисекции на бумаге. Уэнсдей открыла глаза и начала уверенно печатать. «Он появился в жизни Вайпер, как сорняк в саду. Назовем его Томас. На первый взгляд он казался лишь придатком к садовому инвентарю, послушным механизмом для перемещения грунта. Однако в его плебейском труде крылась опасная, почти животная эстетика. Томас обладал тем типом физического сложения, который можно было бы подписать в медицинских справочниках как "Идеальный тонус перед наступлением трупного окоченения". Его торс, лишенный одежды, представлял собой сочетание четких, грубых линий: широкая грудная клетка, способная выдержать удар тупым предметом; рельефные мышцы рук, привыкшие к монотонному насилию над землей; симметричные линии пресса, сбегающие вниз, словно тетивы натянутых луков. На его груди темнела россыпь родинок, похожих на капли засохшей крови, за которые цеплялся взгляд. Его манеры казались подчеркнуто покорными, но эта покорность была фальшивкой. Так хищник притворяется частью ландшафта, прежде чем перекусить глотку жертве. Он смотрел исподлобья, с едва заметной, вызывающей ухмылкой, выдающей внутреннее превосходство. В его мире тишина была лишь паузой перед неизбежным ходом. Орудуя лопатой, он высаживал цветы. Его длинные, сильные пальцы бережно опускали в черную почву бархатцы и вербены, окружая их кольцом белого душистого табака. Это походило на ритуал захоронения, выполненный с изяществом истинного маньяка. Белизну этих лепестков хотелось немедленно осквернить, как и его ледяное спокойствие. Он был загадкой, которую приятно разгадывать и чей финал обещал быть кровавым».       Она резко нажала на рычаг перевода каретки. Раздался громкий, металлический звон, оборвавший фразу. Уэнсдей откинулась на спинку стула, перечитав написанное. В тексте Томас казался угрозой, метафорой скрытого хаоса. В реальности же Тайлер Галпин был всего лишь парнем, который подрабатывал у бабушки в саду и, судя по всему, не думал о ней так много, как она думала о нем. Уэнсдей погасила свет, чтобы пойти на ужин. Комната погрузилась в приятную тьму, но перед глазами снова всплыл ровный ряд цветов, которые Тайлер высадил в теплую, податливую землю, и его короткий, скользящий, но такой откровенный взгляд.