«Ба и Ка: Исповедь Белого Сокола»

***

«Она должна лежать на разделочном столе палача. Я должен был снести ей голову там же, в переулке, не дожидаясь, пока кровь мертвеца на ее руках успеет высохнуть. А вместо этого я везу её в свои подземелья, пряча от чужих глаз, словно величайшую драгоценность Фив». Эта мысль билась в черепной коробке Эпистата рваными, болезненными толчками, отдаваясь глухой пульсацией где-то за висками. Повозка раскачивалась на неровностях ночной мостовой, и с каждым толчком головная боль Амена становилась лишь острее. Это было незнакомое, раздражающее чувство. Обычно близость черномага вызывала в нем лишь ледяное, кристально чистое отвращение, помогающее рубить не задумываясь. Но эта девчонка… она ломала все привычные законы. Амен сидел в полумраке тесной кабины, скрестив огромные, мускулистые руки на груди, и сверлил взглядом забившуюся в угол фигуру. Эва дышала тяжело, прерывисто, ее голова с разметавшимися темными волосами безвольно откинулась на деревянную обшивку. Она казалась сломанной, истощенной до предела, но даже в этом состоянии от нее исходил тот самый сводящий с ума, пульсирующий жар. Он обжигал его даже сквозь тесное пространство повозки. Это было необъяснимо. Это противоречило всему, что он знал о природе некромантов. И именно эта загадка, помноженная на необходимость поймать Саамона, заставила его вложить хопеш обратно в ножны. По крайней мере, именно так Амен оправдывал перед собой собственное безумие. Повозка резко дернулась и замерла. Снаружи послышались грубые окрики стражи, лязг открываемых тяжелых ворот и скрип дерева. Они прибыли. Лагерь охотников, самое опасное место во всем Египте для любого шезму, теперь находился прямо за тонкими стенками их укрытия. Амен мгновенно подобрался, сбрасывая оцепенение. Его лицо вновь превратилось в непроницаемую, жестокую маску Белого Сокола. Он потянулся к противоположной скамье, подхватил свой запасной плащ из плотной, темной ткани и одним резким движением набросил его на Эву. Она вздрогнула, инстинктивно сжавшись, когда тяжелая ткань накрыла ее с головой. Плащ был огромным, он полностью поглотил ее хрупкую, изящную фигуру, отрезая от внешнего мира. Но самое страшное скрывалось в другом: ткань насквозь пропиталась удушающим, мощным запахом терпкого граната и ледяного мирта. Эва задохнулась, чувствуя, как аромат Эпистата заполняет ее легкие, подавляя ее собственный запах диких ягод, заставляя дрожать от животного ужаса. — Накинь капюшон так, чтобы не было видно лица, — раздался над ее ухом низкий, вибрирующий шепот Амена. В его голосе звучал непререкаемый приказ. — И не смей издавать ни звука, шезму. Если кто-то из моих людей поймет, кто ты, я не стану тебя защищать. Я позволю им разорвать тебя на куски прямо во дворе. «Боги… Сет всемогущий, помоги мне пережить эту ночь», — мысленно взмолилась Эва, непослушными, все еще связанными пальцами стягивая края капюшона у подбородка. Полог повозки откинулся. Внутрь ворвался влажный ночной воздух, смешанный с запахом дыма от факелов, пота и жареного мяса. Тизиан молча кивнул, подавая знак, что путь свободен. Амен спрыгнул на землю первым. Его колоссальная фигура возвышалась над суетящимися вдалеке стражниками. Он обернулся и небрежно, но крепко схватил Эву за локоть, буквально вытаскивая ее наружу. Ее длинные, стройные ноги, скрытые под полами чужого плаща, подкосились, едва коснувшись твердой земли. Магическое истощение давало о себе знать — каждый шаг отдавался болью в натруженных мышцах бедер. Но упасть ей не позволили. Амен сместил хватку. Его широкая, обжигающе горячая ладонь легла на ее спину, чуть ниже талии, властно и жестко толкая вперед. Эва вспыхнула бы от такой бесцеремонности, если бы не была парализована страхом. Тепло его руки проникало сквозь слои ткани, ощущаясь как клеймо. Они шли по территории поселения. Сквозь узкую щель капюшона Эва видела лишь залитую тусклым светом землю и мелькающие тени. До ее слуха доносились обрывки фраз, грубый смех отдыхающих после рейда охотников, звон точильных камней, скользящих по лезвиям хопешей. Это был мир, созданный для того, чтобы уничтожать таких, как она. Каждое мгновение здесь было пыткой. Если хоть один случайный порыв ветра сорвет с нее капюшон, если кто-то заметит ее бледную кожу… Они миновали шумный двор и вошли под своды массивного каменного здания. Воздух здесь мгновенно изменился. Он стал холодным, тяжелым и липким. Эва судорожно втянула носом воздух и едва не поперхнулась. Здесь пахло застарелой кровью, ржавым железом и тем липким, животным страхом, который въедается в сами камни. Это был запах боли. Запах допросных. «Он ведет меня на убой. Сделка была лишь издевкой, он просто решил насладиться моей агонией в своих застенках», — паника холодными щупальцами сжала ее внутренности. Эва попыталась затормозить, ее изящные ступни заскользили по каменным плитам, но Амен лишь сильнее впился пальцами в ее талию, безжалостно толкая к темному зеву лестницы, ведущей глубоко под землю. — Иди, — глухо бросил он, его грудь на мгновение прижалась к ее спине. Они начали спуск. Ступени были узкими, винтовыми, освещенными лишь редкими, чадящими факелами. Тизиан замыкал шествие, его тяжелые шаги эхом отскакивали от влажных стен. Эва ожидала услышать крики пытаемых шезму, стоны или лязг цепей, но вокруг стояла звенящая, мертвая тишина. Это пугало еще больше. — Здесь никого нет, — словно прочитав ее мысли, произнес Амен. Его голос в замкнутом пространстве звучал особенно глубоко, отдаваясь вибрацией в самых костях. — Это мои личные подземелья. Сюда нет хода ни одному охотнику без моего приказа. Никто не услышит, если ты решишь закричать. Они спустились на самое дно. Перед ними выросла массивная, обитая железом дубовая дверь. Тизиан шагнул вперед, достал из-под пояса тяжелый ключ и со скрежетом провернул его в замочной скважине. Дверь со стоном отворилась, открывая вид на просторное, погруженное в полумрак помещение. Амен грубо втолкнул Эву внутрь. Она споткнулась, едва удержав равновесие, и инстинктивно обернулась. Тизиан остался снаружи. Он встретился взглядом с Эпистатом, молча кивнул и с глухим, тяжелым стуком захлопнул дверь. Замок лязгнул, отрезая последний путь к отступлению. Эва осталась один на один с Верховным Эпистатом в его личной, звукоизолированной преисподней. И теперь между ними не было ни стражи, ни чужих глаз. Только удушающий запах мирта, ледяной камень под ногами и ее собственное, бешено колотящееся сердце. Звук лязга прозвучал как удар погребального колокола. Эва вздрогнула, инстинктивно пятясь назад, пока ее лопатки не уперлись во влажную, холодную каменную кладку. Просторная камера освещалась лишь двумя факелами, вставленными в железные кольца на стенах, их неровный свет выхватывал из мрака пустой деревянный стол по центру и глубокие тени по углам. Никаких дыб или цепей, но от этого становилось лишь страшнее. Амен неспешно повернулся к ней. В закрытом пространстве его габариты казались еще более подавляющими. Он сделал шаг вперед, и Эва почувствовала, как остатки воздуха выкачиваются из комнаты, замещаясь тяжелым, пульсирующим жаром его тела. В одно неуловимое движение он оказался вплотную к ней. Его огромная рука метнулась к вороту плаща, в который она была закутана. Грубый рывок — и плотная ткань слетела с ее плеч, с тихим шорохом оседая на грязный пол. Эва осталась в своем тонком льняном одеянии, которое после схватки в переулке прилипло к телу, не оставляя простора для воображения и подчеркивая крутые, женственные изгибы ее бедер и тонкую талию. Вспыхнул тусклый блеск металла. Амен извлек из-за пояса узкий кинжал. Эва зажмурилась, втянув голову в плечи, но вместо боли почувствовала лишь, как ослабло давление на запястьях. Эпистат одним точным, выверенным движением рассек грубую пеньковую веревку. Она судорожно выдохнула, прижимая освобожденные руки к груди и растирая красные, саднящие борозды на холодной коже. — Ты жива только потому, что у меня есть к тебе вопросы, шезму, — низкий голос Амена вибрировал, проникая под кожу. Он не убрал кинжал, а небрежно крутанул его в длинных пальцах. — Но это не значит, что я даровал тебе свободу. Мы заключаем сделку. И условия в ней диктую я. Эва вскинула подбородок, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. Животный страх все еще скручивал внутренности, но природная дерзость и упрямство уже начали пробиваться сквозь оцепенение. — Сделка подразумевает выгоду для обеих сторон, Эпистат. Какая выгода мне работать на того, кто спит и видит, как отрубить мне голову? Глаза Амена опасно сузились. Его реакция была молниеносной. Кинжал со звоном полетел на деревянный стол, а сам он шагнул вплотную, нависая над ней несокрушимой скалой. Его правая рука взметнулась вверх, и жесткие, мозолистые пальцы властно сомкнулись на ее подбородке. Он сжал ее челюсть достаточно сильно, чтобы причинить легкую боль, вынуждая поднять лицо и смотреть прямо в его белесые, штормовые глаза. Вторая его рука, огромная и горячая, легла ей на талию, собственнически сгребая ткань и прижимая Эву к стене так плотно, что она почувствовала каждый твердый мускул его груди. Запах граната и ледяного мирта ударил в голову, пьяня и дезориентируя. — Твоя выгода в том, что ты доживешь до рассвета, — прошептал он прямо ей в губы. Его большой палец грубо мазнул по ее скуле, стирая высохшую каплю чужой крови. — Запомни правила, некромант. Никаких пререканий. Никаких тайн. Ты подчиняешься только моим приказам. Если ты попытаешься сбежать, если утаишь хотя бы крупицу информации о Саамоне или используешь свою грязную магию против меня — я лично спущу с тебя кожу и скормлю твои остатки нильским крокодилам. Я ясно выражаюсь? Эва сглотнула вязкую слюну. Его пальцы на ее талии прожигали сквозь лен, а жесткий захват на подбородке не давал отвести взгляд. Но она не сдалась. Ее глаза полыхнули темным огнем. — Допустим, — процедила она сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как от их близости по телу пробегает предательская дрожь. — Но если я теперь твоя ищейка, мне нужна гарантия. Если кто-то из твоих цепных псов, любой из охотников, почует мою природу и решит выслужиться перед фараоном… Я не смогу работать, если мне каждую секунду будут дышать в затылок. Амен смотрел на нее долгие несколько секунд. Ее наглость злила его, но где-то на самом дне этого гнева зарождалось странное, извращенное восхищение. Девчонка была загнана в угол, полностью в его власти, но смела выставлять требования. Губы Эпистата изогнулись в темной, хищной усмешке. Его хватка на ее талии стала еще более властной, пальцы скользнули чуть ниже, жестко очерчивая линию ее упругого бедра. — Никто не посмеет тронуть то, что принадлежит мне, — его голос стал хриплым, глубоким, полным абсолютной, подавляющей уверенности. — Теперь ты — моя тень, Эва. А того, кто посмеет поднять на тебя руку или меч, я лично отправлю в Дуат по частям. Тяжелый, глухой стук в кованую дверь разорвал вязкую, наэлектризованную тишину подземелья, заставив Эву вздрогнуть. Амен медленно, словно нехотя, разжал пальцы. Его рука неохотно покинула крутой изгиб ее бедра, но обжигающий след от его прикосновения остался, пульсируя сквозь ткань. Эпистат сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию, и его лицо мгновенно превратилось в непроницаемую маску из белого камня, лишенную любых эмоций. — Открыто, — бросил он, не сводя с Эвы потемневшего, тяжелого взгляда. Дверь со скрежетом поддалась. На пороге возник Тизиан. Тяжело дыша, он волок за подмышки обмякшее тело. Это был молодой мужчина, судя по богатой ткани набедренной повязки — зажиточный горожанин или писарь. Его голова безвольно запрокинулась, а на шее и ключицах уже начали проступать те самые жуткие, черные паутины язв — метка проклятой хвори. — Только что рухнул у восточных ворот, — глухо отрапортовал Тизиан, сбросив ношу на каменный пол с влажным стуком. — Стража хотела сжечь труп на месте, но я перехватил. Он еще теплый. Хворь только-только выпила его до дна. — Отлично. Жди снаружи, — отрезал Амен. Как только замок снова лязгнул, отрезая их от мира живых, Эпистат скрестил огромные, мускулистые руки на обнаженной груди. Запах свежей смерти начал заполнять тесное помещение, уродливо смешиваясь с терпким ароматом граната и тонким запахом диких ягод. — Покажи мне, как ты это делаешь, некромант, — голос Амена звучал ровно, но в нем скользило давящее, собственническое ожидание. — Развяжи ему язык. Эва судорожно сглотнула. Одно дело — тайно упокаивать мертвецов в глухих переулках, скрываясь во мраке, и совсем другое — использовать темное искусство прямо на глазах у своего главного палача. Но выбора не было. Ее жизнь теперь висела на этом тонком волоске. Она сделала глубокий вдох, заставляя панику отступить глубоко внутрь. Ее движения изменились. Ушли дрожь и скованность, уступив место плавной, выверенной, почти ритуальной грации. Тонкие пальцы скользнули к скрытому под складками льна поясу и извлекли оттуда нечто темное. Обсидиановая маска. В тусклом свете факелов гладкий, отполированный черный камень казался бездонным провалом. Амен внимательно, не мигая следил за каждым ее жестом. Он ожидал увидеть грязные руны, услышать богохульные заклинания на забытых языках, увидеть то извращенное уродство, о котором кричали жрецы. Но вместо этого он наблюдал пугающую, смертоносную красоту. Эва двумя руками поднесла холодный обсидиан к лицу. Как только камень коснулся ее бледной кожи, маска словно ожила. Неподвижный минерал плавно, неуловимо для человеческого глаза трансформировался, принимая вытянутые, хищные черты шакала — стража и проводника в мир мертвых. Она грациозно опустилась на колени перед трупом. Ткань ее платья натянулась, выгодно очерчивая стройные, длинные ноги и женственные изгибы бедер. «Она танцует со смертью так же естественно, как дышит», — мысль Амена скользнула в сознании ядовитой змеей. Он поймал себя на том, что смотрит не на мертвеца, представляющего угрозу для Фив, а на изгиб ее тонкой талии, на то, как беззащитная шея контрастирует с черным, безжалостным камнем маски. Эва положила обе ладони на остановившуюся грудь мужчины. Никаких криков. Никаких театральных пассов руками. Только абсолютная, звенящая тишина. Температура в камере начала стремительно падать. Факелы на стенах дрогнули, их пламя прижалось к камню, словно от невидимого, мертвого сквозняка. Могильный холод пополз по полу, замораживая влагу на каменных плитах. Любой другой на месте Амена инстинктивно отшатнулся бы, почувствовав это ледяное, гнилостное дыхание некромантии. Но Эпистат стоял неподвижно, широко расставив ноги. Его расширенные зрачки фиксировали невозможное. Сквозь этот пронизывающий могильный холод, от стоящей на коленях хрупкой девчонки исходил мощнейший, пульсирующий жар. Ее душа, скрытая под маской шакала, полыхала для его внутреннего взора, как сверхновая звезда в центре ледяной пустоши. Этот диссонанс рвал все шаблоны, сводил с ума, заставляя кровь в венах Амена закипать. Его собственное тело бессознательно отвечало на этот жар глухим, первобытным резонансом, который он не мог ни понять, ни подавить. Внезапно в узких прорезях обсидиановой маски, там, где скрывались глаза Эвы, вспыхнул жутковатый, потусторонний свет. Он не был ярким — скорее фосфоресцирующим, болезненно-бледным сиянием, пробивающимся из самых глубин Дуата. Связь установилась. Эва замерла, полностью погружаясь в остатки угасающего сознания мертвеца. Ее дыхание замедлилось до такой степени, что грудь почти перестала вздыматься. В подземелье остался лишь звук тяжелого, неровного дыхания Амена, смешанный с треском остывающих факелов. Транс начался. Ткань реальности между миром живых и чертогами мертвых истончилась до предела, послушная воле маленькой, отчаянной шезму. Воздух в камере сгустился до состояния вязкой нильской грязи. Тишина стала настолько плотной, что давила на барабанные перепонки. Эва, замершая над телом с приложенными к его груди ладонями, чуть приоткрыла бледные губы. Когда она заговорила, звук, сорвавшийся с ее языка, заставил закаленного в сотнях кровавых боев Эпистата невольно стиснуть челюсти. Это был не ее голос. Нежная, звонкая тональность девчонки исчезла, уступив место сухому, скрипучему шелесту, в котором слышался предсмертный хрип и шепот осыпающегося песка. Она стала идеальным, пустым сосудом для того, чья душа уже стояла одной ногой в чертогах Дуата. — Пески… — прошелестел жуткий, двойной голос из-под обсидиановой маски. Губы Эвы двигались, но слова принадлежали мертвецу. — Черные пески… Жар солнца не греет. Тьма застилает глаза. Амен сделал медленный, бесшумный шаг вперед. Его колоссальная фигура нависла над стоящей на коленях шезму. Запах граната и мирта стал гуще, агрессивнее, борясь с могильным холодом, заполнившим комнату. — Что еще ты видишь? — голос Эпистата прозвучал как удар хлыста — властно, жестко, требуя немедленного ответа от самой смерти. — Кто наслал хворь? Ищи его! Тонкая талия Эвы напряглась, когда она глубже погрузилась в чужое, угасающее сознание. Свет в прорезях маски шакала замерцал тревожнее. — Нити… — ее пальцы, лежащие на груди трупа, судорожно сжались, сминая ткань. — Красные нити тянутся из темноты. Он стоит там… Тот, кто держит их в своих руках. Он смеется. — Имя! — рыкнул Амен, склоняясь еще ниже. Жар его тела теперь почти соприкасался с ее напряженной спиной. — Как он выглядит? — Гермополь… — выдохнула Эва чужим, булькающим эхом. — Он пришел оттуда. На его лице… тоже маска. Лицо, тронутое тленом. Он зовет себя владыкой… Саа… Слово так и не было произнесено до конца. Гладкое, холодное течение транса внезапно разбилось вдребезги, словно кто-то ударил тяжелым молотом по стеклу. «Что-то не так», — звериный инстинкт Амена взвыл об опасности за долю секунды до того, как все пошло прахом. Мертвец под изящными руками Эвы внезапно дернулся. Это была не предсмертная конвульсия, а резкий, осмысленный рывок. Черная паутина язв на шее трупа вздулась, пульсируя грязной, темной магией. Тот, кто находился на другом конце этой невидимой связи, тот самый кукловод, дергающий за нити, внезапно почувствовал чужое присутствие в разуме своей марионетки. И он нанес ответный удар. Эва издала сдавленный, полный агонии крик. Ментальный рикошет ударил по ней с чудовищной силой. Ее тело выгнулось дугой, спина напряглась до предела. Красивые, длинные ноги скользнули по камню, когда она попыталась отшатнуться, разорвать контакт, но руки словно приросли к мертвой плоти. Неведомая, колоссальная сила удерживала ее в этой ловушке, выжигая разум. Свечение в прорезях обсидиановой маски вспыхнуло ослепительно-ярко, болезненно резанув по глазам. Гладкий черный камень, еще секунду назад ледяной, начал стремительно раскаляться. — Эва! — рявкнул Амен, мгновенно отбрасывая в сторону любые мысли о наблюдении. Труп на полу забился в диком припадке, его пустые глаза широко распахнулись, глядя в каменный свод. Изо рта мертвеца вырвался неестественный, низкий смех — смех Саамона, торжествующий и жестокий, прозвучавший прямо в голове Эпистата. Черная энергия выплеснулась из тела волной, мгновенно погасив оба факела на стенах. Подземелье погрузилось в абсолютную, кромешную тьму, разорванную лишь жутким свечением маски на лице извивающейся в агонии шезму. — Пусти! — прохрипела Эва, ее голос сорвался на рыдание. Обсидиан жег ее бледную кожу, оставляя невидимые ожоги. Она задыхалась, чувствуя, как чужая, злая воля сминает ее защиту, пытаясь проникнуть в ее собственную душу. Амен бросился к ней, не раздумывая ни секунды. В этой кромешной тьме он ориентировался не на зрение, а на свое чутье, на тот самый невозможный, полыхающий жар, который исходил от девчонки. Он рухнул на колени прямо в лужу грязной воды, намертво перехватывая ее бьющееся тело. «Связь нужно разорвать. Плевать на информацию, плевать на кукловода — если эта черная дрянь сейчас выжжет ей мозги, я останусь ни с чем». Рациональная мысль, холодная и жестокая, прорезала хаос в голове Амена. В кромешной тьме подземелья, где единственным источником света оставалось зловещее свечение маски, он действовал на голых инстинктах воина. Его огромные ладони сомкнулись на тонких запястьях Эвы, которые словно приросли к груди бьющегося в конвульсиях мертвеца. Хватка Эпистата была безжалостной — он сжал ее руки так, что кости жалобно скрипнули. Преодолевая невидимое, но ощутимо-плотное сопротивление чужой магии, Амен с глухим рыком рванул девчонку на себя. Она дернулась, вырываясь из невидимых тисков Саамона. В ту же секунду Амен свободной рукой с размаху сбил раскаленный обсидиан с ее лица. Маска шакала с резким стуком отлетела в сторону, ударилась о каменную стену и покатилась по полу. Свечение мгновенно погасло. Камера погрузилась в абсолютный, непроницаемый мрак, в котором слышался лишь влажный хрип мертвеца и сбитое, рваное дыхание двух живых. Ментальный удар от резкого разрыва связи оказался сокрушительным. Эва потеряла опору, ее изящные ноги подкосились, и она стала оседать на грязные плиты, как кукла с перерезанными нитями. Но до пола она не долетела. Амен поймал ее в падении. Его сильные руки грубо перехватили ее поперек туловища. Одна ладонь жестко впечаталась в плоский живот, вторая — стальной хваткой легла на крутое бедро, рывком вдергивая обмякшее тело вверх и прижимая спиной к своей широкой груди. Он тяжело дышал, пытаясь унять колотящийся в крови адреналин. В темноте он не видел ее лица, но отлично чувствовал, как мелко и часто содрогается девчонка в его руках, и как неестественно тяжело повисла ее голова на его плече. Труп на полу издал последний, булькающий звук и окончательно затих, превратившись в обычный кусок гниющего мяса. Ритуал был сорван. — Приди в себя, — жестко приказал Амен, слегка встряхнув Эву. Его пальцы на ее талии сжались сильнее, приводя в чувство тупой, пульсирующей болью. — Что он с тобой сделал? Она попыталась вдохнуть, но из горла вырвался лишь судорожный всхлип. Голова раскалывалась так, словно в череп забили раскаленный гвоздь. Перед глазами плясали красные круги, а во рту отчетливо ощущался металлический привкус собственной крови — она прокусила губу, пока магия рвала ее сознание на части. — Он… он ударил в ответ, — едва слышно прошептала Эва, безуспешно пытаясь сфокусировать зрение в темноте. Ее пальцы слабо скребнули по его предплечью, словно ища хоть какую-то точку опоры в этом вращающемся мире. — Это была ловушка… Он знал, что я смотрю. Амен стиснул челюсти, переваривая информацию. Кукловод был не просто сильным шезму. Он был монстром, способным контролировать свои марионетки даже через смерть и наносить удары на расстоянии. Эпистат хотел задать следующий вопрос, вытрясти из нее каждую деталь того, что она успела увидеть, но тишину подземелья внезапно разорвал звук, от которого у обоих похолодела кровь. По ту сторону тяжелой дубовой двери раздались гулкие, торопливые шаги. А затем последовал громкий, настойчивый стук кулака по кованому железу. — Эпистат! Вы там? Голос Ливия прозвучал так неожиданно и громко, что Эва вздрогнула всем телом, инстинктивно вжимаясь в Амена. Главный лекарь Фив, чье появление здесь, на нижнем ярусе тюремных блоков, было абсолютной катастрофой. — Мне сказали, Тизиан притащил свежее тело прямо в ваши камеры! — продолжал кричать Ливий из-за двери, не подозревая, что происходит внутри. — Вы же знаете, что это нарушение! Я должен осмотреть труп, пока зараза не расползлась по всему лагерю! Откройте! Амен замер, превратившись в натянутую до звона струну. Если лекарь сейчас войдет и увидит в его личной пыточной неостывший труп, сброшенную обсидиановую маску и Верховного Эпистата, сжимающего в объятиях полуголую девчонку-черномага, — это будет конец. Для нее — смерть. Для него — вопросы от самого фараона, на которые у него пока не было ответов. Дверная ручка с лязгом дернулась. Тизиана, судя по всему, отвлекли, или Ливий прошел мимо него, пользуясь своим статусом. — Ни звука, — едва слышно выдохнул Амен прямо в ухо Эве. Его огромная ладонь мгновенно скользнула вверх, жестко и плотно зажимая ей рот. Второй рукой он оторвал ее от земли, легко, словно она ничего не весила, и бесшумно шагнул в самый дальний, непроглядно-черный угол камеры, подальше от двери и лежащего по центру трупа. Он вжал ее в сырую стену, прикрывая своим массивным телом. Эва замерла, боясь даже моргнуть. Жесткие пальцы Эпистата на ее губах не давали сделать полноценный вдох, а его сердце колотилось прямо напротив ее груди ровными, тяжелыми ударами. — Амен! Я знаю, что ты там! — голос Ливия стал раздраженным. Раздался звук лязгающего в скважине ключа — у лекаря был запасной, выданный для экстренных осмотров зараженных. Петли скрипнули. Узкая полоска света от коридорного факела прорезала тьму подземелья, выхватывая кусок каменного пола. Дверь начала медленно открываться.