«Ба и Ка: Исповедь Белого Сокола»

***

«Какого демона Верховный Эпистат тащит зараженные трупы в свои закрытые камеры? Если эта проклятая хворь вырвется наружу и пойдет гулять по подземельям, ни один клинок и ни одна стража нас не спасут. Болезнь не разбирает, кто перед ней — нищий с улиц Фив или карающий бич фараона». Мысли Ливия кипели от праведного, профессионального гнева. Главный лекарь провел на ногах больше суток, пытаясь вырвать из лап смерти зараженных горожан. Его руки по локоть пропахли горькими целебными травами, спиртом и чужим потом, а глаза воспалились от недосыпа. Узнав от патрульных, что Тизиан перехватил свежее тело и поволок его прямиком к покоям Амена, Ливий едва не потерял дар речи от возмущения. Это было грубейшим нарушением всех мыслимых правил карантина. Он стоял перед массивной дубовой дверью, тяжело дыша. Тизиан, преградивший ему путь в коридоре, выглядел напряженным, но лекаря это не остановило. Металлический лязг эхом разнесся по каменным сводам. Ливий навалился на дверь плечом, и тяжелая древесина со скрипом поддалась, впуская в кромешную тьму подземелья тусклый, дрожащий свет коридорных факелов. Спертый, ледяной воздух камеры мгновенно ударил лекарю в лицо. Внутри царил абсолютный мрак, разорванный лишь узкой желтой полосой света, падающей из дверного проема. Первое, за что зацепился взгляд Ливия, — изломанное тело мужчины на полу. Труп лежал в неестественной позе, а черная паутина язв на его шее ясно кричала о причине смерти. Но Ливий не успел сделать и шага к мертвому. Путь ему преградила колоссальная фигура Верховного Эпистата. Амен стоял прямо по центру световой полосы, широко расставив ноги и скрестив могучие руки на обнаженной груди. Его белые волосы казались серебряными в неровном свете, а лицо застыло маской абсолютной, безжалостной угрозы. Он заслонял собой дальний, погруженный во тьму угол камеры, словно непреодолимый монолит. — Ты забываешься, Ливий, — голос Амена прозвучал тихо, но эта тишина была страшнее крика. В ней вибрировала темная, тяжелая власть, заставляющая инстинкты вопить об опасности. Каждое слово падало, как тяжелый камень. — Выйди вон. Закрой за собой дверь и забудь дорогу на этот ярус. Ливий на мгновение опешил от ледяного тона, но упрямство лекаря взяло верх над инстинктом самосохранения. Он выпрямился, смело глядя в штормовые, выцветшие глаза Эпистата. — Я выйду, как только осмотрю труп, Амен! — горячо возразил Ливий, делая шаг вперед. — Ты притащил заразу в закрытое, непроветриваемое помещение! Эта хворь передается быстрее, чем ты успеваешь заносить свой хопеш. Если ты думаешь, что твой статус защитит тебя от язв, ты… Слова лекаря оборвались на полуслове. Звенящую тишину подземелья разорвал звук, который Ливий никак не ожидал здесь услышать. Это не был стон мертвеца или крысиный писк. Это был глухой, тяжелый стук человеческого тела, рухнувшего на влажные каменные плиты. Звук донесся из самого темного угла камеры — прямо из-за широкой спины Эпистата. Амен едва заметно стиснул челюсти, ни одним мускулом не выдав своего раздражения. За долю секунды до этого он почувствовал, как Эва, которую он спрятал во мраке, окончательно сдалась. Чудовищный ментальный удар Саамона, разрушивший ее ритуал, не прошел бесследно. Магическое истощение, шок и адская боль в висках выпили из хрупкой девчонки последние капли жизни. Ее сознание просто отключилось. Колени подогнулись, и она безвольно сползла по стене, ударившись плечом и головой о жесткий камень. Ливий мгновенно перевел взгляд за спину Амена. В тусклых отблесках света, пробивающихся сквозь фигуру Эпистата, лекарь различил на полу рассыпавшуюся волну темных волос, бледную кожу и тонкую ткань льняного платья. — Там… там человек, — Ливий осекся, его профессиональный гнев мгновенно сменился тревогой. Глаза лекаря расширились от шока. Амен не сдвинулся с места. Он по-прежнему преграждал путь, возвышаясь над Ливием, как ожившая скала. — Это не твое дело, лекарь, — процедил Эпистат, и в его голосе прорезались угрожающие, рычащие ноты. — Я сказал тебе уйти. Но для Ливия в этот момент все титулы и угрозы перестали существовать. Перед ним лежал человек без сознания. Инстинкт целителя, вбитый годами тяжелой практики, сработал быстрее, чем разум успел оценить риски. Ливий не стал спорить. Он просто рванул вперед, рискуя собственной головой, и протиснулся мимо исполинской фигуры Амена, едва не задев его плечом. Эпистат мог остановить его одним движением руки. Мог швырнуть лекаря в стену и приказать Тизиану заковать того в цепи. Но Амен сдержался. Его кулаки сжались до побелевших костяшек, выдавая напряжение, но он позволил Ливию пройти. Эва нуждалась в помощи, которую сам Амен, при всей своей физической мощи, оказать не мог. Ливий упал на колени прямо в лужу грязной воды, скопившейся на каменном полу. Он безошибочно нащупал во тьме хрупкое тело девчонки. — Боги… — выдохнул лекарь, его пальцы скользнули к ее шее, ища пульс. Он был слабым, словно трепещущие крылья умирающей птицы. Кожа девчонки была мертвенно-бледной и покрытой липкой испариной. Ливий осторожно приподнял ее голову, укладывая на свое колено, и повернул так, чтобы свет из коридора упал на лицо. Острые скулы, разметавшиеся темные пряди, изящная линия подбородка. Она была невероятно красива, но сейчас выглядела как сломанная кукла, брошенная в пыточной. — Что ты с ней сделал? — прошептал Ливий, поднимая на Амена полный ярости и непонимания взгляд. Эпистат медленно повернулся. Его лицо скрывали тени, но поза источала абсолютную, подавляющую власть. Он смотрел сверху вниз на то, как чужие руки осторожно поддерживают Эву за плечи, и где-то глубоко внутри него начало зарождаться темное, неприятное чувство, не имеющее ничего общего с логикой. — Она жива. Это все, что тебе нужно знать, — жестко, чеканя каждый слог, ответил Амен. — Поднимай ее, Ливий. И если ты хочешь, чтобы она дожила до утра, ты сделаешь ровно то, что я тебе сейчас прикажу. Свет, падающий из открытой двери, безжалостно выхватывал детали, от которых у Ливия сводило скулы. Лекарь привык видеть смерть. Он знал, как выглядят раны от мечей, ожоги, переломы и язвы гниющей плоти. Но то, что он сейчас видел на теле бессознательной девчонки, вызывало в нем совершенно иную, глухую ярость. Осторожно приподняв ее безвольную руку, чтобы проверить пульс на запястье, Ливий нахмурился. Тонкая, бледная кожа была безжалостно стерта. Вокруг суставов змеились свежие, наливающиеся багровым цветом борозды — явный след от грубой пеньковой веревки, затянутой с садистской силой. Ливий перевел дыхание и, чтобы убедиться, что у нее нет внутренних кровотечений или сломанных ребер, чуть сдвинул в сторону плотную льняную ткань ее платья на боку. Его пальцы замерли. На светлой коже, прямо над выступающей тазовой костью и на изящной линии талии, отчетливо проступали темные, пугающие пятна. Это были синяки. Свежие, болезненные гематомы, идеально повторяющие форму огромной мужской ладони. Кто-то сжимал ее с такой чудовищной, первобытной силой, что едва не сломал хрупкие кости пополам. Лекарь медленно поднял голову. В его светлых глазах плескалось неприкрытое презрение. — Ты совсем обезумел? — голос Ливия дрогнул от сдерживаемого гнева. Он бережно опустил руку Эвы на каменный пол и поднялся на ноги, бросая вызов колоссальной фигуре, возвышающейся над ним. — Она же просто девчонка! Ты притащил ее сюда, в пыточную, связал, как скот, и едва не переломал ей позвоночник? Ты Верховный Эпистат, Амен, карающая длань фараона, а не уличный мясник! Амен не шелохнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул в ответ на обвинения. Он прекрасно знал, откуда взялись эти синяки. Это были следы его собственной, стальной хватки, когда он выдернул ее из-под ментального удара Саамона, и когда удерживал у стены, пряча от лекаря. То, что Ливий принял следы спасения за следы пыток, Амена не заботило. Он никогда ни перед кем не оправдывался. — Следи за тем, что слетает с твоего языка, лекарь, — ровным, ледяным тоном отозвался Эпистат. В его голосе зазвучал металл, от которого в подземелье стало еще холоднее. — Ты не знаешь, кто она, и не знаешь, что здесь произошло. — Я знаю то, что вижу! — не отступал Ливий. — Ты чуть не убил ее. Ее дыхание едва держится. Если я сейчас же не дам ей укрепляющий отвар, она может не очнуться. Амен сделал медленный шаг вперед. Тень от его массивной фигуры полностью накрыла Ливия и лежащую на полу Эву. — Эта девчонка, — Амен кивнул в сторону бессознательной шезму, — единственный ключ к тому, чтобы остановить заразу, с которой ты так безуспешно борешься, Ливий. Лекарь осекся. Гнев на мгновение уступил место профессиональному шоку. Он перевел взгляд на мертвеца с черными язвами, валяющегося в центре камеры, затем снова на Эпистата. — Что ты несешь? Как обычная девчонка может остановить хворь? — Хворь — это не просто лихорадка, — отрезал Амен, жестко фиксируя взгляд на лице лекаря. — Тот, кто умер от нее, не обретает покой. Заразой управляют. И эта девчонка знает, как найти того, кто держит нити. Если она умрет, Фивы захлебнутся в трупах раньше, чем Нил выйдет из берегов. Ливий судорожно сглотнул. Осознание масштаба катастрофы тяжелым камнем легло на его плечи. Он посмотрел на бледное лицо Эвы, понимая, что она втянута в игру, ставки в которой измеряются тысячами жизней. — Я вытащу ее, — твердо произнес Ливий, принимая правила игры. Его голос снова стал уверенным голосом главного целителя. — Но мне нужны мои инструменты, чистая вода и нормальный свет. Я забираю ее в лазарет. Помоги мне поднять... — Нет. Короткое, рубящее слово Амена повисло в воздухе, словно удар клинка. Ливий замер с протянутыми руками. — Что значит "нет"? Амен, здесь сыро и грязно! Я не смогу оказать ей помощь на этом каменном полу! — Она не пересечет порог лазарета, — голос Эпистата стал ниже, в нем прорезались властные, рычащие ноты, не терпящие никаких возражений. — Если кто-то из стражи или охотников увидит ее, начнутся вопросы. Никто не должен знать о ее существовании. Никто, кроме нас двоих. Амен шагнул мимо опешившего лекаря. Он опустился на одно колено прямо в грязную лужу, игнорируя испорченную ткань своего одеяния. Его огромные руки легко, почти небрежно, но с пугающей точностью скользнули под спину и под колени бессознательной Эвы. Ливий инстинктивно дернулся вперед, чтобы остановить его, но вовремя одернул себя. То, с какой собственнической, жесткой уверенностью Амен прижал к своей широкой груди обмякшее тело девчонки, красноречиво говорило о том, что он убьет любого, кто попытается сейчас ее отнять. Голова Эвы безвольно запрокинулась, темные волосы водопадом хлынули на мускулистую руку Эпистата. Амен поднялся в полный рост, возвышаясь над лекарем с ношей на руках. — Ты поклянешься своей жизнью, Ливий, что будешь молчать, — процедил Эпистат, глядя на друга сверху вниз. — Если хоть одно слово о ней дойдет до чужих ушей, я забуду о том, что ты лечишь моих людей. Я лично вырву тебе язык и оставлю стервятникам в пустыне. Ты меня понял? — Я врач. Мое дело — лечить, а не чесать языком, — процедил сквозь зубы Ливий, с трудом выдерживая этот тяжелый, давящий взгляд. — Куда ты ее понесешь, если не в лазарет? — В мои покои, — бросил Амен, уже разворачиваясь к выходу из камеры. — Бери свои мази и травы и иди за мной. Если спросят, кого я принес — скажешь, что это мой личный осведомитель. Ливий остался стоять в полумраке подземелья, глядя вслед удаляющейся колоссальной фигуре. Верховный Эпистат, ненавидящий чужие прикосновения, лично нес изломанную девчонку в свои собственные покои, куда не ступала нога ни одной женщины. Лекарь нутром чуял, что за этим кроется нечто гораздо более темное и сложное, чем просто допрос осведомителя. Но разбираться в чужих тайнах времени не было — жизнь утекала сквозь пальцы.

***

Тьма, поглотившая сознание Эвы, не принесла ни долгожданного покоя, ни избавления от боли. Это не был спасительный, глубокий обморок, в котором тело просто отключается, восстанавливая силы. Ментальный удар Саамона швырнул ее разум далеко за пределы физической оболочки, вырвав из холодных подземелий Эпистата и бросив в совершенно иное место. Она падала сквозь вязкую, глухую пустоту, пока не рухнула на нечто обжигающе горячее и сыпучее. Эва судорожно вдохнула, ожидая почувствовать запах гнили или сырого тюремного камня, но легкие наполнились сухим, раскаленным воздухом, отдающим медью и пылью. Она с трудом разлепила тяжелые веки. Над ней простиралось пепельно-серое, мертвое небо, лишенное солнца, луны и звезд. А под пальцами, куда ни кинь взгляд, бархатными волнами раскинулась бесконечная пустыня. Но песок здесь не был золотистым или белым. Он был багровым. Словно вся пролитая на землях Египта кровь впиталась в эти дюны, окрасив их в цвет запекшейся раны. «Дуат… Нет, не Дуат. Преддверие. Красные пески», — пульсирующая боль в висках стала чуть тупее, но страх ледяными когтями впился в позвоночник. Она попыталась подняться, опираясь дрожащими руками о раскаленный песок, но тело казалось чужим, неповоротливым. Здесь, в этом пограничном мире, не было физических законов, лишь отражение ее ментального истощения. — Какое жалкое зрелище, — раздался над ее головой тягучий, насмешливый голос, от которого красные песчинки вокруг мелко завибрировали. Эва резко вскинула голову. Воздух в нескольких шагах от нее пошел рябью, искажаясь, как мираж над раскаленной дорогой. Тень отделилась от вершины дюны и плавно, с пугающей, хищной грацией соскользнула вниз. Сет. Красный бог стоял перед ней, небрежно скрестив руки на груди. В его человеческом воплощении не было ничего уродливого, напротив — он был устрашающе, гипнотически красив, но эта красота резала глаз, как лезвие бритвы. Узкое лицо, хищный излом губ, горящие расплавленным золотом глаза, в которых сейчас плескалась неприкрытая, злая насмешка. Его одежды цвета запекшейся крови сливались с окружающим пейзажем, делая его неотделимой частью этой смертоносной пустыни. — Некромант на поводке у цепного пса фараона? — Сет медленно склонил голову набок, разглядывая ее, как забавное, но сломанное насекомое. — Я знал, что ты отчаянная, Эва, но чтобы пасть так низко… Добровольно лечь под нож Белого Сокола? Ты превзошла все мои ожидания в искусстве самоуничтожения. — Я не… — Эва попыталась ответить, но голос сорвался на хрип. Она с трудом сглотнула сухую пыль, забившуюся в горло, и заставила себя сесть, расправив плечи, чтобы не выглядеть совсем уж жалкой. — У меня не было выбора. Он поймал меня на месте ритуала. Сет тихо, сухо рассмеялся. Звук был похож на шуршание гадюки, скользящей по камням. Он сделал шаг вперед, и красные пески почтительно расступились под его босыми ногами. — Выбор есть всегда, моя милая шезму. Можно было перерезать себе горло. Это было бы куда честнее и, поверь мне, менее болезненно, чем то, что ждет тебя теперь. Он присел на корточки прямо перед ней, оказавшись так близко, что Эва почувствовала исходящий от него жар. Но это был не тот давящий, физический жар, что исходил от Эпистата. Это было раскаленное дыхание самой пустыни, высушивающее душу. — Твой новый хозяин, несомненно, хорош в том, чтобы рубить головы, — Сет лениво протянул руку и подцепил длинным, унизанным перстнями пальцем прядь ее волос, накручивая на палец. — Но в магии он слеп. Зато не слеп тот, в чей разум ты так неосторожно вломилась. Эва вздрогнула, вспомнив черный, смеющийся голос в своей голове и чудовищный удар, который выбил из нее сознание. — Саамон… — прошептала она. — Имя — лишь звук, — отмахнулся Красный бог, брезгливо отпуская ее локон. — Важно то, что он почувствовал тебя. Ты сунула руку в пасть к спящему крокодилу, Эва. Кукловод теперь знает, что в Фивах появился некромант, способный перехватывать его марионеток. И он начнет охоту. — Пусть ищет, — огрызнулась Эва, чувствуя, как упрямство начинает вытеснять страх. — Амен спрячет меня. Я нужна ему живой, чтобы найти этого ублюдка. Сет расхохотался в голос, запрокинув голову. — Спрячет? — он вытер невидимую слезу, глядя на нее с откровенной жалостью. — О, наивная девчонка. Ты думаешь, высокие стены лагеря охотников спасут тебя от того, кто убивает мыслью? Тот-Кто-Прячет-Лицо не придет за тобой с мечом. Он придет за твоим разумом. Когда ты в следующий раз наденешь свою маску и войдешь в Дуат, он будет ждать. Он вскроет твою голову, как гнилой плод, и выпьет все твои секреты. А потом заставит тебя саму перерезать глотку твоему ненаглядному Эпистату. Ледяной ужас сковал внутренности Эвы. Она понимала, что Сет не лжет. Она чувствовала эту колоссальную, злую силу на другом конце связи. Саамон был слишком могущественен для нее одной. — Тогда скажи мне, как защититься, — Эва вскинула на бога отчаянный взгляд. — Раз уж ты пришел сюда злорадствовать, значит, тебе не выгодно, чтобы он меня уничтожил. Ты сам ведешь какую-то игру, Сет. Золотые глаза бога удовлетворенно блеснули. Ему нравилась ее дерзость. — Ты слишком открыта, — произнес он уже серьезнее, его голос стал ниже, обволакивая ее сознание. — Когда ты входишь в мертвое тело, ты распахиваешь все двери своей души, чтобы услышать шепот. Это твоя ошибка. Когда он ударит снова — а он ударит, — не пытайся бежать или вырываться. Это лишь затянет петлю. Сет наклонился к ее уху, его шепот зазвучал прямо внутри ее черепа: — Запрись изнутри. Преврати свой разум в гладкий обсидиан. Не думай о защите, не думай о стенах. Представь, что внутри тебя — лишь абсолютная, звенящая пустота Дуата. Ни одной трещины. Ни одной эмоции. Когда он попытается схватить тебя, пусть его пальцы соскользнут в ничто. Спрячь себя в собственной тьме, некромант. Эва хотела переспросить, как именно создать эту пустоту, но багровые пески под ней внезапно пришли в движение. Пустыня дрогнула. Воздух закрутился тугой спиралью, превращаясь в ревущий, удушливый смерч. Фигура Красного бога начала распадаться на тысячи багровых песчинок, уносимых ветром. — Просыпайся, шезму, — донесся до нее издалека его тающий, насмешливый голос. — Твой цепной пес уже заждался. Посмотрим, не перегрызет ли он тебе горло раньше, чем до тебя доберется кукловод. Вихрь ударил Эве в лицо, выбивая из легких остатки воздуха. Багровые пески закружились с бешеной скоростью, затягивая ее в темную воронку, обратно в мир живых. Сквозь шум урагана начало пробиваться совершенно иное, чужеродное ощущение — острая, колющая боль на коже и холодное, влажное прикосновение. Реальность возвращалась резкими, болезненными толчками. «Спрячь себя в собственной тьме...» Слова Красного бога растаяли, сменившись пульсирующей, вполне земной болью. Воронка из багрового песка схлопнулась, и Эва с судорожным, хриплым вздохом распахнула глаза. Тело казалось чужим, налитым свинцом. Ощущение бесконечного падения исчезло, сменившись жесткой, непоколебимой устойчивостью. Под спиной больше не было ни мокрого камня пыточных, ни раскаленного песка Дуата. Она лежала на чем-то ровном, застеленном гладкой, прохладной тканью. Зрение фокусировалось мучительно долго. Сначала из размытых пятен выплыл высокий деревянный свод потолка, затем — строгие, массивные колонны, поддерживающие балдахин из плотного белого льна. Комната была огромной, но лишенной излишней роскоши. Вдоль каменных стен выстроились стойки с безупречно начищенным оружием, а на массивном столе у окна лежали скрученные свитки и карты. Никаких лишних деталей, золотых статуэток или благовоний. Только холодный расчет, дисциплина и подавляющая мужская сила. Это были покои Верховного Эпистата. Эва попыталась пошевелиться, но тихо зашипела, когда тупая боль в запястьях и на талии напомнила о недавних событиях. — Тише, не делай резких движений. Твое тело истощено, — раздался совсем рядом спокойный, бархатистый голос. Эва резко скосила глаза. На краю широкой кровати сидел Ливий. Главный лекарь Фив выглядел уставшим: под золотистыми глазами залегли тени, а дорогие одежды изрядно помялись, но его движения оставались безупречно точными и уверенными. В воздухе витал резкий, отрезвляющий запах лечебных мазей, эвкалипта и спирта, вытесняя любые другие ароматы. Его пальцы, длинные и прохладные, скользили по ее предплечью. Ливий бережно втирал густую зеленоватую пасту в багровые борозды на ее коже. Прикосновения лекаря были легкими, почти невесомыми. Этот поразительный физический контраст — мягкость рук Ливия после разрушительной, стальной хватки Амена — вызвал у Эвы странный спазм в горле. Впервые за эту безумную, страшную ночь кто-то касался ее не для того, чтобы причинить боль, подчинить или убить. — Как ты себя чувствуешь? — Ливий поднял на нее внимательный взгляд, не переставая втирать мазь. Холодок от снадобья приятно приглушал саднящую боль. — Голова кружится? Тошнит? — Будто... по мне проехала повозка, груженая камнем, — слабо отозвалась Эва. Голос был хриплым, непослушным. Она попыталась приподняться на локтях, но Ливий мягко, но настойчиво надавил ей на плечо, заставляя лечь обратно. — Лежи. Я дал тебе легкий отвар из лотоса и мака, пока ты была без сознания. Он снимет мышечные спазмы, но слабость уйдет не скоро. — Он отставил в сторону небольшую глиняную плошку с мазью и взял чистый лоскут ткани, чтобы вытереть руки. — Я видел многое в лазаретах, но чтобы человек падал в такой глубокий обморок просто от страха... Это было похоже на припадок. Что произошло в тех камерах? Эва отвела взгляд, разглядывая переплетение нитей на белоснежном покрывале. Она не могла сказать правду. Не могла признаться, что ее разум едва не разорвал на части могущественный некромант, и что прямо сейчас на нее открыл охоту тот, кто насылает на город смерть. — Эпистат... он умеет запугивать, — тихо произнесла она, тщательно подбирая слова. — Я испугалась. И просто отключилась. Ливий хмыкнул, и в этом звуке проскользнуло откровенное недоверие. Его золотистые глаза сузились, пристально изучая ее профиль. — Испугалась, значит, — он наклонился чуть ближе. — Знаешь, я осматривал твои травмы. Эти синяки на талии и бедрах. Тот, кто их оставил, не просто пугал тебя. Он пытался сломать тебя пополам. Эва инстинктивно натянула край покрывала повыше, скрывая грубые отпечатки пальцев Амена на своей коже. Лицо вспыхнуло от неловкости и затаенной, бессильной злости на Эпистата, который заклеймил ее, как свою собственность, даже не задумываясь о последствиях. — Кто ты такая? — Ливий понизил голос, чтобы его слова не разнеслись эхом по просторным покоям. В его тоне не было угрозы, только глубокое, искреннее непонимание. — Амен ненавидит чужаков. Он никого не пускает в свои личные подземелья, и уж тем более — в свою постель. А сегодня он едва не снес мне голову за то, что я просто попытался тебе помочь. Он нес тебя на руках так, словно ты — единственное, что имеет значение в этом проклятом лагере. — Я... я осведомитель, — Эва ухватилась за единственную правдоподобную легенду, которую Амен сам же бросил лекарю в подземелье. — Я видела кое-что на улицах. То, что связано с хворью. Эпистат считает, что моя информация может помочь. Ливий тяжело вздохнул, качнув головой. Он явно не поверил ни единому слову, но допытываться не стал. Лекарь протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, убрал прилипшую от холодного пота прядь темных волос со лба Эвы. Жест был настолько человечным, заботливым и непривычным для шезму, привыкшей вечно прятаться и ждать удара в спину, что она замерла, боясь разрушить этот хрупкий момент безопасности. — Послушай меня, — Ливий смотрел ей прямо в глаза, и его обычная насмешливая легкость исчезла без следа. — Я не знаю, в какие игры ты втянута и какую сделку заключила с Белым Соколом. Но Амен — безжалостный человек. Если ты оступишься, он уничтожит тебя, не моргнув глазом. Я не позволю ему искалечить тебя в своих застенках, пока я здесь главный лекарь. Ты меня поняла? Если он перейдет черту — дай мне знать. Эва почувствовала, как к горлу снова подступает ком. В этом суровом лагере, среди палачей и оружейных стоек, Ливий казался единственным островком света. — Спасибо, — искренне, едва слышно прошептала она, позволяя себе на мгновение расслабиться под его ободряющим взглядом. Она слабо улыбнулась ему в ответ, и Ливий ответил такой же теплой полуулыбкой. Его рука задержалась на ее плече на секунду дольше, чем того требовал врачебный долг. Но этому моменту не суждено было продлиться. Тяжелая дверь покоев распахнулась с такой силой, что массивные деревянные створки с грохотом ударились о каменную стену. На пороге возник Амен. И одного взгляда на его исказившееся, потемневшее лицо было достаточно, чтобы понять — хрупкое перемирие в этой комнате только что было уничтожено. Эва вздрогнула, инстинктивно вжимаясь в подушки. Ливий мгновенно убрал руку с ее плеча, выпрямляясь и резко поворачиваясь к двери. Амен заполнил собой весь дверной проем. На его лице не было ярости в привычном понимании — ни искаженных черт, ни крика. Лишь абсолютно ледяная, вымораживающая угроза, от которой воздух в комнате словно стал тяжелее. Его выцветшие, штормовые глаза безошибочно впились в ту точку на плече Эвы, где долю секунды назад лежали пальцы лекаря. Внутри Эпистата поднялась глухая, первобытная волна. Это было иррациональное, звериное чувство собственности. Ему было плевать на врачебный долг Ливия и его клятвы. Его до зубовного скрежета раздражал сам факт, что кто-то другой смеет касаться девчонки, которую он сам только что вырвал из-под чудовищного удара Саамона. Она была его тайной. Его сделкой. Его шезму. — Твоя работа здесь окончена, Ливий, — голос Амена прозвучал ровно, но в этой пугающей ровности скрывалась готовая сорваться лавина. Эпистат перешагнул порог, медленно и неотвратимо надвигаясь на лекаря. Ливий не отвел взгляда, хотя напрягся всем телом. Он спокойно взял глиняную плошку с мазью и лоскут ткани, убирая их в свою походную сумку. — Я обработал ее ушибы и дал обезболивающее, — сухо, с подчеркнутым профессионализмом ответил Ливий, затягивая ремешок на сумке. — Девушке нужен покой. Физический и эмоциональный. Если ты снова начнешь вытрясать из нее информацию или таскать по подземельям, отвар не поможет, и ее сердце может просто не выдержать. — Вон, — отрезал Амен, останавливаясь в двух шагах от кровати. Одно короткое, рубящее слово, не терпящее ни малейшего обсуждения. Ливий закинул ремень на плечо. Проходя мимо колоссальной фигуры Эпистата, он на секунду задержался. Мужчины встретились взглядами — золотистый, полный упрямого предупреждения, и белесый, не обещающий ничего, кроме жестокой расправы за неповиновение. — Не сломай ее окончательно, Амен. Иначе твой осведомитель замолчит навсегда, — бросил Ливий. Он кинул последний, короткий взгляд на Эву и вышел, плотно прикрыв за собой тяжелую дверь. Глухой щелчок замка прозвучал как приговор. Эва осталась один на один с воплощенной угрозой. Амен медленно повернул голову к кровати. Его тяжелый взгляд скользнул по ее разметавшимся по подушке темным волосам, бледному лицу и тонким пальцам, судорожно сжимающим край белоснежного покрывала. Он шагнул вперед, и жесткий матрас прогнулся под тяжестью его колена. Амен навис над ней, упираясь мощными руками по обе стороны от ее плеч, намертво запирая Эву в клетку из собственного тела. Его габариты сейчас казались просто чудовищными, подавляющими любую волю к сопротивлению. Белая ткань его одеяния контрастировала с потемневшей от напряжения кожей. Эва вскинула подбородок, отчаянно стараясь не отводить глаз, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Улыбаешься ему, — констатировал Амен. В его низком, вибрирующем голосе не было вопроса. Только утверждение факта, который злил его гораздо больше, чем он готов был признать. — Он лечил меня, — процедила Эва. Ее голос сорвался, но природная дерзость никуда не делась. — Он единственный, кто проявил ко мне хоть каплю человечности в этом месте. Правая рука Эпистата оторвалась от постели. Его жесткие, мозолистые пальцы властно сомкнулись на ее челюсти, намертво фиксируя лицо. Хватка не была откровенно болезненной, но она была абсолютно непреодолимой. Большой палец Амена грубо мазнул по ее нижней губе, заставляя Эву судорожно затаить дыхание. — Человечность? — хищно усмехнулся он, склоняясь так низко, что прядь его белых волос коснулась ее щеки. — Запомни одну простую истину, некромант. В тот момент, когда ты согласилась на мою сделку, ты перестала быть человеком для всех остальных. Ты — моя тень. Мое оружие. И моя проблема. Он сжал ее подбородок чуть сильнее, заставляя смотреть прямо в темную, штормовую глубину своих глаз. — Ливий не сможет тебя защитить, — чеканя каждое слово, произнес Амен. — Если ты нарушишь мои правила, если попытаешься сбежать или спрятаться за его спиной — он пойдет на плаху вместе с тобой за укрывательство черномага. Не ищи спасения у тех, кто не сможет пережить мой гнев. Твоя жизнь принадлежит мне, Эва. Только мне. И я сам решу, когда ты будешь отдыхать, а когда — работать. Его большой палец еще раз с нажимом провел по ее скуле, словно безжалостно стирая невидимый след прикосновений лекаря. В этом собственническом жесте и в тяжелом взгляде Эпистата было столько подавляющей, дикой силы, что Эва поняла: он не лжет. Красный бог был прав. Она попала в ловушку, из которой не было выхода. И ключи от ее клетки держал человек, который прямо сейчас смотрел на ее приоткрытые губы так, словно собирался не убить ее, а поглотить целиком.